Он щелкнул пальцами. «Да будет свет». Вспыхнули осветительные патроны.

Из тьмы выступили лица съемочной группы. Люди моргали. Яркий свет резал глаза. Придавал лицам зеленоватый оттенок и голодный вид.

Вокруг материализовался город из камня.

Клеменс кивнул. Щелчок нумератора с «хлопушкой» прозвучал, словно выстрел. Надпись восковым карандашом: «ПРЕИСПОДНЯЯ, сцена 316, дубль 1. IMAX».

— Мертво, все мертво, — нараспев произнес он, а камера в это время показывала панораму города, похожего на скелет, твердый и пустой. Город был построен гораздо раньше Трои, еще до того, как впервые прозвучало слово «Египет». Стены потрескались от старости или разрушились под воздействием тектонических сил. Арки свисали подобно ребрам. Окна смотрели пустыми глазницами. Камера повернулась к рассказчику и замерла.

Клеменс посмотрел прямо в объектив. Пусть камера зафиксирует мешки под глазами, седую клочковатую бороду и сальные волосы, неровно зашитую рану на скуле. Никакого грима. Ничего не скрывать. Зрители должны видеть усталость и следы пятимесячного пребывания под землей, когда они ползли сквозь чрево планеты.

«Ради вас я истекал потом и кровью, — подумал Клеменс. — Убивал ради вас. И ради моей доли в сборах».

Его голубые глаза вспыхнули.

— День сто сорок седьмой, в недрах земли, под одним из самых глубоких океанских желобов, — произнес он. — Мы достигли их города. Их Афин. Их Александрии. Их Манхэттена. Здесь был центр цивилизации.

Клеменс негромко покашлял. Вся съемочная группа мучилась кашлем — какой-то неопасный пещерный вирус. Еще одна болезнь в череде недомоганий, не пощадивших никого: сыпь от ядовитых лишайников, расстройство желудка от речной воды, затяжная лихорадка после нападения прозрачных муравьев, гниющие раны, головная боль из-за повышенного давления. Не говоря уже о герпесе и гонорее, свирепствовавших среди этого сборища похотливых мужчин и женщин.

Клеменс приблизился к высокому прозрачному натеку кальцита. Натеки сползали со стен подобно медленной, пластичной лавине медового цвета. Осветительный патрон, расположение которого было тщательно выбрано, подсвечивал камень сзади. Внутри, точно гигантское насекомое в куске янтаря, висел темный силуэт человека.

Клеменс перевел взгляд на камеру — на будущих зрителей, — словно приглашая к размышлениям.

— Какие новые чудеса мы тут увидим? — Он прижал фонарь к камню и заглянул внутрь. — Смотрите, смотрите моими глазами.

Потом медленно, дюйм за дюймом, стал перемещать луч фонаря. Постепенно темная фигура представала перед зрителем во всех своих жутких подробностях. Не человек, а некое первобытное существо. Символ регресса, каприз природы. Камера взяла крупный план.

Клеменс осветил бледные безволосые ноги, покрытые доисторическими татуировками. Луч фонаря остановился в паху существа. Гениталии были обернуты каким-то мешком с завязками из сыромятной кожи — нечто вроде фигового листа для этого уродливого Адама. Единственная одежда существа состояла из мешка, перевязанного кожаным шнурком, который обхватывал ягодицы. Кожа! — в мире, где не водились крупные животные… за исключением человека. Эти хейдлы все пускали в дело, даже человеческую кожу.

— Мы были их мечтой, — серьезным голосом произнес Клеменс в камеру. — А они — нашим кошмаром.

Клеменс передвинул луч выше. Существо выглядело одновременно изящным и свирепым. С крыльями как у купидона, оно не могло летать. Это даже не крылья, а зачатки крыльев, рудименты — почти смешные. Хотя какой уж тут смех. Тело существа покрывали раны и боевые шрамы, словно у обитающего на свалке пса.

Луч фонаря передвинулся выше и осветил жуткое лицо. Мутные розовые глаза — мертвые — уставились на Клеменса. Ему стало не по себе, хотя во время постановки кадра он уже все это видел. Существо, подобно сверчкам, мышам и всяким ползучим тварям, населявшим эти глубины, было альбиносом. Редкая белая растительность на лице. Ресницы и клочковатые усы выглядели почти изящными.

Тяжелые надбровные дуги выдавались вперед, как у обезьяны. Классический Homo erectus. Подпиленные зубы и изрезанные ножом мочки ушей, превратившиеся в бахрому. И главное украшение, из-за которого Клеменс выбрал его из множества тел, — пара бесформенных рогов. Потрясающие рога, фирменный знак Сатаны.

Рога представляли собой костяные наросты, что-то вроде раковой опухоли — как объяснили Клеменсу, весьма распространенной в подземном мире. Они росли прямо изо лба существа и идеально подходили к названию фильма. Каждая преисподняя нуждается в своем дьяволе.

И совершенно неважно, что он не тот дьявол, на поиски которого пустился Клеменс. Это вовсе не тело Сатаны, по слухам лежащее где-то в городе. И не имеет значения, что те, кого люди считали демонами, были их далекими предками или по меньшей мере дальними родственниками. С генеалогическим древом Клеменс разберется потом, в монтажной.

— Теперь хейдлы ушли, — произнес Клеменс в микрофон, прикрепленный к изодранной футболке. — Ушли навсегда, уничтоженные созданной человеком болезнью. Одни называют это геноцидом, другие — божественным промыслом. Я склоняюсь ко второму. Мы избавились от власти ужаса, который они навевали. Освободились от древней тирании. Ночь принадлежит нам, человечеству, и так будет всегда.

Клеменс отступил и поднял наполненный ужасом взгляд, словно Франкенштейн, пожираемый монстром, которого сам создал. Замерев, он сосчитал до пяти.

— Стоп!

Оператор, выглянувшая из-за треноги с камерой, подняла большие пальцы вверх. Звукорежиссер снял наушники и махнул рукой — все в порядке. Отличный дубль.

— Сделайте несколько снимков нашего друга крупным планом, — распорядился Клеменс. — Затем разбираем оборудование и пакуемся. Уходим. Наверх. День еще не закончен. — Дежурная шутка. Какой день в мире, где нет солнца? — Мы возвращаемся домой.

Домой! Все мгновенно вскочили.

Туннель, ведущий наружу, проходил где-то рядом. Через несколько недель они выберутся на поверхность. В миллионный раз Клеменс вытащил из водонепроницаемого футляра пачку бумажных листов и стал вглядываться в потрепанные карты.

Это были страницы из дневника монахини, одной из двоих выживших, которые выбрались отсюда три года назад. Именно за призраками той погибшей экспедиции охотился Клеменс в своем фильме. Одно из самых отважных путешествий в истории, сравнимое с экспедициями Марко Поло и Колумба, — переход длиною в шесть тысяч миль по системе туннелей, проходивших под дном Тихого океана. Но главная интрига заключалась в том, что состоявшая из ученых экспедиция неожиданно столкнулась с догматом веры. В глубинах бездны исследователи обнаружили дом Сатаны. Исторического Сатаны, человека — гоминида, если хотите, — который превратился в легенду. Предводителя племени.

Монахиня, этот синий чулок по имени Али фон Шаде, писала о встрече с ним. В то время город был обитаем — смертельная эпидемия еще не началась. В последний раз она видела Сатану в доспехах из зеленого нефрита. Три дня Клеменс прочесывал город в поисках тела или скелета, намереваясь показать его в кульминационных кадрах фильма — чтобы изумить, потрясти и в одном образе сплести воедино все сюжеты рассказанной истории. Клеменс действительно нашел нефритовые доспехи, только пустые. Брошенные, осиротевшие — ни единой косточки внутри. Несмотря на разочарование, он вдруг понял, что это ему даже нравится. Сатана оказался всего лишь пустой оболочкой.

Клеменс не раз обращался к фон Шаде с просьбой об интервью, но всегда получал вежливый отказ. «Я не хочу делиться подробностями той катастрофы». Как будто это ее личная история. Интеллектуальная собственность, находящаяся под священной защитой. Стерва.

Для подготовки экспедиции им с Куинном — его партнером — требовались карты и ориентиры. Клеменс перепробовал все: цветы, приглашения пообедать, деньги и даже процент с чистой прибыли от фильма. И все бесполезно. Впустую. Ничего. Куинн посоветовал оставить ее в покое. Клеменс не послушал и нанял вора-домушника, который выкрал дневник монахини, скопировал, а затем вернул на место. Ничего страшного. Если она не хочет говорить, за нее это сделает дневник.

Карты фон Шаде представляли собой что-то вроде записок — схема маршрута в них сопровождалась фантастическими историями и акварельными набросками, рассказывающими об экспедиции «Гелиоса». Каждый раз, когда во время путешествия Клеменс начинал сомневаться, предполагая, что она ошибается или выдумывает, карты оказывались верными.

Из темноты доносился гул далекого водопада. Он тоже присутствовал на карте. Фон Шаде сама не видела его — хейдлы захватили ее и завязали глаза, — но позже отметила этот звуковой ориентир в своем дневнике. Кратчайший путь к солнцу лежит через водопад.

Наверху плыли длинные, призрачные ленты облаков. Пещера была огромной, и в ней сформировался собственный микроклимат. Геологи предполагали, что много миллионов лет назад пузыри серной кислоты поднялись из земной мантии на поверхность, в результате чего образовался лабиринт из полостей и туннелей, известный теперь как субтерра. Превосходное убежище для потерянной расы.

Клеменс скатал в рулон страницы дневника фон Шаде и выключил головной фонарь. Запас аккумуляторов подходил к концу, как, впрочем, и остальное. Но съемки в основном закончены. Съемочная группа покорила вершину, если можно так выразиться, — добралась до подземного города в лабиринте подземных пещер под дном Тихого океана. Теперь можно подниматься, выходить на поверхность, к солнцу. К потускневшим имени и славе Клеменса.

Почти все члены съемочной группы были еще прыщавыми юнцами, когда он получил премию «Оскар» за документальный фильм «Адреналин», рассказывавший о безумцах-спортсменах, которые в поисках острых ощущений пересекали зоны международных конфликтов. После такого успеха Клеменс почивал на лаврах оскароносца, подвизаясь в качестве режиссера второго плана на съемках голливудских боевиков.

А потом люди открыли субтерру. В мгновение ока внимание всех переключилось на огромный обитаемый лабиринт, существовавший прямо под ногами. Рынок книг и фильмов о любителях адреналина просто исчез. Клеменс на собственной шкуре убедился в невозможности конкурировать с демонами и злодеями разных религий. Через год он обанкротился, развелся с женой и был вынужден снимать порнофильмы за двести долларов в день.

Примерно в это время в его жизни появился Куинн. Старомодный исследователь, уже спускавшийся под землю и задумавший фильм. Картину о неудавшейся экспедиции, которая повторила бы путь в преисподнюю. На Клеменса снизошло что-то вроде откровения: чтобы победить дьявола, нужно стать дьяволом самому. Именно поэтому он — в возрасте пятидесяти двух лет — убедил Куинна стать его партнером в производстве фильма. Вместе они подготовили эту отчаянную, хотя и тщательно подготовленную экспедицию в недра земли. Клеменс пришел к выводу: если «Преисподняя», выплеснувшись на огромные экраны IMAX, не сможет возродить его репутацию, значит, все кончено. Придется вновь работать на порномафию.

К сожалению, в проблему превратился сам Куинн. Благородный. Улыбчивый. «Настоящий мужик». Куинна — в президенты! Съемочной группе импонировали его непринужденные манеры и забота о безопасности. А также талант рассказчика и сценариста — рядом с ним Клеменс выглядел серостью, лишенной воображения. Он и на самом деле был таким. Только не собирался терпеть насмешки подчиненных. А значит, Куинн должен был сгинуть. Умереть.

Клеменс надеялся, что после исчезновения партнера дела пойдут на лад. Но презрение съемочной группы лишь усилилось. Они его подозревали. Идиоты. В этом диком мире, где не действуют законы, убийства не существовало. Кроме того, «нет тела — нет и преступления». Куинн выбрал для падения бездонную пропасть. Проще не бывает — один легкий толчок сзади, и до свидания, амиго. Клеменс несколько раз пытался успокоить людей и даже предоставил два дня на поиски их бесстрашного лидера. Затем пришло время угроз и запугивания. Шоу должно продолжаться.

— Джошуа…

Снова этот шепот. Клеменс резко обернулся.

Повел фонарем влево, затем вправо. Естественно, никого. Все началось после того, как они вошли в город. Группа издевалась над ним: они шептали его имя голосом Куинна, доводя до бешенства.

— Пошел ты! — бросил Клеменс в темноту.

— Сам иди, — ответил женский голос. В луче фонаря появилась Хаксли. — Что с тобой?

— Так это ты?

— Да, я. Ты сказал, что мы разбиваем здесь лагерь.

Хаксли была ветеринаром, и Куинн пригласил ее в экспедицию в качестве врача. Именно неуверенная рука доктора, привыкшего иметь дело с домашними животными, зашивала щеку Клеменса после камнепада в одном из туннелей. Он догадывался, что ей нужно.

— Крылья. — Хаксли приблизилась к замурованному в кальците существу. — Мне нужно сделать замеры и взять образцы. Я хочу добавить крылья к своей коллекции. Крылья ангела. Падшего ангела. Уникальный экземпляр.

Приближается бунт, подумал Клеменс. Съемочная группа в шаге от открытого восстания. Они не могут дождаться, когда выберутся отсюда. Наверху ждет солнечный свет. Все буквально жаждали его. И Хаксли хочет их задержать?

— Ты говоришь это каждый раз, стоит натолкнуться на какую-нибудь кость или тело, — возразил Клеменс. — Съемки закончены. Теперь вперед, вверх. Мы должны еще пройти много миль, прежде чем устраиваться на ночлег.

— Ты не понимаешь, — настаивала Хаксли. — Крылья у человека! А вчера мы видели одного с жабрами, как у земноводного. А на прошлой неделе — женщину-рептилию.

— Что ты пытаешься мне доказать? Это ж хейдлы. Мутанты. Здесь их тьма-тьмущая. Тысячи. Кроме того, ты уже защитила диссертацию, док. Чего ты хочешь? Нобелевской премии?

— Не знаю, — ответила она. — А ты? Второго «Оскара»?

Клеменса злили вовсе не амбиции Хаксли. Когда все закончится, каждый постарается выжать из экспедиции максимум возможного. Он уже несколько месяцев выслушивал грандиозные планы. Байдарочники собирались разместить рекламу в журналах «Аутсайдер» и «Мэнс джорнал», чтобы привлечь любителей приключений. В подземных туннелях имелись темные стремнины и пороги четвертой категории сложности, а также речные берега из отполированного белого мрамора. Кинооператор мечтала открыть художественную галерею и опубликовать книгу — подарочное издание большого формата с фотографиями преисподней. Три альпиниста намеревались объединиться, основать венчурный фонд и вернуться для разведки потрясающих золотоносных жил, которые они трогали руками, но были вынуждены оставить позади.

Другими словами, здесь, внизу, зарабатывались деньги и слава. Хаксли ничем не отличалась от других. Настрадавшись в темноте подземного мира, доктор хотела своей доли пирога. Все дело в том, что женщина не умела себя вести. Тот факт, что она была подругой Куинна, вовсе не делал ее исключением из правил. Здесь распоряжался Клеменс. А все остальные, в том числе отчаянные альпинисты, спрашивали у него разрешение заработать на экспедиции. Но не Хаксли. Она вела себя так, словно Клеменс отнимал законно заработанное.

— У нас уговор.

— Какой уговор?

— Я в экспедиции в качестве ученого.

— Ты пошла как врач, — возразил Клеменс. — Твоя работа — лечить больных и раненых.

— Ты говорил, что мы останемся тут еще на одну ночь.

Клеменс смотрел сквозь не.

— Конец дискуссии, — отрезал он. — Мы уходим.

— Я остаюсь.

— Одна? Здесь? — Осветительные патроны тускнели, и тени подступали со всех сторон.

— Ты не ученый, — сказала Хаксли. — Тебе не понять.

Клеменс задумался, но не о том, чтобы остаться с ней, — размышлял, как от нее избавиться. Он не вчера родился. Понятно, что наверху Хаксли попытается обвинить его в убийстве. Затеет судебное преследование. Добьется ареста имущества. По крайней мере, этим она ему угрожала.

Клеменс пожал плечами.

— Занимайся своими обязанностями, док.

Хаксли заморгала. Это был блеф. Но теперь уже поздно. Клеменс улыбался ей улыбкой крокодила.

— Хорошо, — сказала она. — Я займусь своими обязанностями. С тобой или без тебя.

— Мы будем на тропе, которая ведет вверх, — сообщил Клеменс. — Пройдешь через водопад и увидишь туннель. Не забудь.

— Это займет пару часов. — Хаксли вскинула голову. — Я догоню вас.

— Уж постарайся. Не опоздай на автобус. Теперь никто никого ждать не будет. Закон джунглей, Хаксли. Каждый сам за себя. Поняла?

Женщина во все глаза смотрела на него, как будто он только что признался в убийстве.

— Я догоню вас до наступления ночи.

«Ночь». Еще одна странная метафора. Даже в этом месте, лишенном света, люди цеплялись за привычные понятия, называя часы бодрствования днем, а время сна ночью. Несмотря на то, что их тела забыли, что такое солнце, а сны снились в окружении полутонов тьмы.

Они оставили Хаксли в неярком круге света.

«Спи, милая принцесса»,[1] — подумал Клеменс.

Мысленно он уже добавлял в сценарий скорбные строки о еще одной потере — докторе Хаксли.

Три дня они петляли по городу, отсняв огромное количество пленки. Это место напоминало Помпеи, с одной лишь разницей: мертвые не погребены в толще вулканического пепла, а висели в прозрачных наплывах. Болезнь убила их, а минеральные осадки обессмертили. Сотни и тысячи тел висели в отложениях углекислого кальция. Три ночи съемочная группа провела над тем местом, где нашел последний приют уродливый варвар. Теперь они свободны.

Выход из пещеры закрывал гигантский водопад. В воздух взмыла осветительная ракета. Водяная пыль расцвела многочисленными радугами, отмечавшими траекторию падения ракеты.

— Боже… — пробормотал один из байдарочников. Этим было все сказано.

Как и обещал дневник монахини, туннель находился сразу за центральным водопадом. Пещеры внутри пещер, соединяющиеся с другими пещерами. Словно швейцарский сыр.

Клеменс хотел, чтобы съемочная группа установила камеру и сняла, как он входит в туннель. Все сделали вид, что не слышат. Режиссер ждал, когда ворчание и хмурые взгляды выльются в открытый бунт, и вот теперь, когда это произошло, даже испытал облегчение. Наконец отпала необходимость в дальнейших угрозах. Можно просто подниматься.

Тропа уводила все выше и выше, гигантскими кругами. Ступени лестницы, вырезанные в скале подземной цивилизацией, которая, по мнению некоторых ученых, существовала здесь двадцать пять тысячелетий назад, стерлись до едва заметных выступов. Камень был скользким от влаги, приносимой теплым ветром, постоянно дувшим в спину.

Довольно скоро Хаксли передумала и решила догнать остальных. По этой причине Клеменс шел последним. Ее голос стал доноситься уже через час, но слышал его только Клеменс. Слов он разобрать не мог, но понял, что женщина явно напугана. Может, сели аккумуляторы? Хотя, скорее всего, Хаксли не могла найти вход в туннель. Растяпа.

Вскоре голос стал таким слабым, что на него можно было не обращать внимания. Почти. Шепот все же достигал его ушей.

— Джошуа…

Как ей это удается?

Стены туннеля сближались. Поток теплого воздуха снизу иссяк. Клеменс почувствовал, как пространство схлопывается вокруг него — звуки теперь распространялись иначе. Казалось, все стало ближе.

— Джошуа…

Он не обращал внимания.

На всем пути Клеменс постоянно искал мусор, кости и другие следы первой экспедиции. Ее финансировала корпорация «Гелиос», и в ней были ученые, солдаты и носильщики — всего более двухсот человек. Их путь начинался под Галапагосскими островами.

Клеменс и его съемочная группа из девятнадцати человек преодолели шесть тысяч миль — шли пешком, карабкались по скалам, сплавлялись на плотах. Они повторили путь экспедиции «Гелиоса», находя ее следы и восстанавливая картину постепенной гибели по рисункам на стенах, мусору, засохшим экскрементам, а ближе к концу и по костям. Куинн сравнивал обреченных исследователей с Льюисом и Кларком, пересекавшими Америку, — разве что их маршрут был втрое длиннее. Их тоже убили аборигены, эти так называемые хейдлы из геологической преисподней. Выжили только фон Шаде и разведчик экспедиции; они могли рассказать, что произошло, но предпочитали молчать. Разведчик исчез, не сказав ни слова. Монахиня сначала лечилась, потом замкнулась в науке. Тайна ждала раскрытия.

«Нашел — мое», — подумал Клеменс. Теперь эта история принадлежит ему: обрывки дневников и журналов, клочки форменной одежды, сломанные инструменты, а также продолговатые черепа, установленные на сталагмиты, и кости хейдлов, лежащих там, где их настигла болезнь… Все собрано и записано на широкоформатной пленке.

Карабкаясь вверх, они находили эмблемы хейдлов, вырезанные в камне. Одна из них указывала им путь. Простая, повторяющая спираль. На протяжении многих месяцев им встречались разные варианты этого символа, похожего на след от вспышки, только более изящные и витиеватые. И чем ближе они подходили к городу, тем сложнее и запутаннее становились спирали. Здесь, например, спираль была так искусно вплетена в арабеску, будто ее хотели спрятать.

Клеменс до сих пор не мог поверить, что дикие хейдлы некогда создали империю, включавшую весь этот лабиринт из ходов и туннелей. Когда человечество еще только училось добывать огонь, хейдлы уже строили огромный город, никогда не видевший солнца. Некоторые специалисты даже утверждали, что хейдлы обучили людей основам сельского хозяйства и металлургии.

Многие встретили это утверждение в штыки: «Они учили? Нас?» Теперь, проведя некоторое время под землей, Клеменс все понял — и ужаснулся. Почему бы не позволить скоту выращивать себе пищу, размножаться, скапливаться в городах и деревнях? Пусть нагуливают жир, прежде чем их утащат вниз.

У развилки группа остановилась на ночлег. Ни слова не говоря, мужчины и женщины сбросили рюкзаки и расстелили спальники. В дневнике монахини ничего не говорилось о том, что тропа разветвляется. И вообще там практически не описывался путь наверх. По всей видимости, фон Шаде пребывала в шоке после плена и освобождения. Или намеренно скрывала место, где в Новой Гвинее туннель выходит на поверхность.

Бобби, еще одна дамочка себе на уме, решила взять инициативу в свои руки и разведать путь, по которому они пойдут завтра. Через несколько минут ее отчаянный крик эхом отразился от стен туннеля. Все мгновенно вскочили. Без колебаний. На свет явилась разномастная коллекция ружей и пистолетов.

За восемь месяцев им ни разу не пришлось стрелять. Здесь не было ни одной живой мишени. Тьма подверглась стерилизации. В преисподней им никто не угрожал. Произошло изгнание дьявола, как предпочитали выражаться некоторые. Пандемия уничтожила хейдлов.

Бобби нашли в широкой впадине, притихшую и напуганную — бледность проступала даже сквозь обесцветившуюся за время пребывания под землей кожу лица. Она махнула рукой, указывая вверх по тропе. Клеменс смотрел, как женщины окружили подругу, а мужчины плотной группой, с оружием на изготовку двинулись дальше.

— Господи, помоги… — послышался мужской голос.

По обе стороны тропы выстроились длинные ряды человеческих мумий. Всего их было тридцать, и на многих еще сохранились остатки ремней, ботинок и военной формы… с нашивками на рукаве в виде солнца с крыльями, логотипа корпорации «Гелиос».

— Наконец-то, — произнес Клеменс.

Все недоуменно уставились на него.

— Что?

— Потерявшийся дозор, — пояснил он. — Я все думал, куда же они подевались.

Последние триста миль съемочная группа Клеменса то и дело натыкалась на останки ученых из экспедиции «Гелиоса», но среди них не было солдат. И вот наконец телохранители — высушенные и выставленные на публичное обозрение, с торчащими из них стрелами и копьями, с разного рода смертельными ранами. В одном из черепов застряло черное лезвие обсидианового топора с обломанной рукояткой.

— Что это? Что здесь произошло?

— Таксидермия каменного века, — объяснил кто-то.

— Последний рубеж Кастера,[2] старик.

— Как грешники в аду, — пробормотал звукооператор.

Похоже, они действительно страдали — связанные веревками, с отвисшими челюстями и съежившейся на костях плотью. Сборище проклятых. Не удивительно, что люди боялись подземного мира. В субтерре на самом деле существовали пытки, о которых рассказывали легенды.

Вот он, кульминационный кадр, подумал Клеменс.

Они бродили вдоль рядов, словно посетители мрачного музея, и освещали фонарями то одну, то другую мумию. Солдаты казались Клеменсу какими-то странными, похожими на больших насекомых с бочкообразной грудью и выпученными глазами.

Затем он увидел разрезы. Грудные клетки выглядели огромными из-за маленьких животов. Людей выпотрошили. Глаза вырвали, а вместо них вставили круглые белые камни, смотревшие в вечность. На иссохших бедрах и бицепсах виднелись такие же надрезы, нечто вроде ритуальных увечий.

У ног солдат лежали штурмовые винтовки с расщепленными прикладами — видимо, их сломали в поисках дерева, горючего материала. Только приклады были пластиковыми. Разбитыми вдребезги. Клеменс буквально чувствовал атмосферу ненависти. Хейдлы презирали этих людей.

— Что это?

— Господи, сердце. Они привязали сердце к его бороде.

Клеменс приблизился к мумии. Совершенно верно: высохший мешочек мускулов был сердцем, вплетенным в бороду мужчины.

— Но почему они его не съели? — спросил Клеменс. — И где остальные части тел?

— О чем ты? — Бобби удивленно уставилась на него.

— Здесь было не меньше двух тысяч фунтов свежего мяса, — ответил Клеменс. — Но хейдлы не стали их есть, а высушили и выставили на обозрение. Хотел бы я знать, зачем им эта морока с консервацией трупов?

Подземным миром правил голод. Тут не пропадало ни грамма белка. Судя по тому, что видела съемочная группа, останки ученых и даже хейдлов всегда обгладывались до костей, а кости разбивались в поисках костного мозга. Тем не менее тела солдат остались целыми — в основном.

Настроение было подавленным. Клеменс слушал разговоры, пытаясь понять смысл подобной жестокости.

— Может, предупреждение? — предположил один из альпинистов. — «Берегись». «Осторожно, злая собака». «Здесь водятся драконы».

— Такой обычай существовал у римлян. Они распинали пленников вдоль дорог, ведущих в город. Вроде как в назидание.

— Нет-нет, больше похоже на трофеи. Сувениры с поля боя.

— Зачем они проделали это с глазами?

— Черт, смотрите, они еще и кастрированы. Эти подонки отрезали им яйца.

Последнее обстоятельство всех разозлило, особенно мужчин.

— Точно, но ради всего святого, зачем?

— Думаешь, хейдлы все еще здесь?

— Ты же видел город. Они погибли. Мертвы.

— А вдруг кто-то выжил?

— Невозможно.

— Выжившие есть всегда.

— Она права. Все это одно гигантское убежище.

Лучи фонарей разлетелись в разные стороны, обшаривая тьму.

— Невозможно.

Людьми овладел страх.

— Принесите камеру и звукозаписывающее оборудование, — сказал Клеменс. — Единственное, что мы можем сделать, — снять их на пленку, сохранив для потомков.

На этот раз никто не противился приказу. Они ушли все вместе, оставив Клеменса одного. Режиссер стал прикидывать угол съемки и сочинять комментарии. «Камера скользит слева направо». «О них, о горсточке счастливцев, сыновей и братьев».[3]

Нет, поправил он себя. Люди приходят в широкоформатный кинотеатр не для того, чтобы слушать Шекспира. Им нужна сенсация, шок, потрясение. Клеменс начал снова.

«Лицо мумии крупным планом. Камера отъезжает, показывая мертвецов. Я выступаю из их шеренги».

«С незапамятных времен человек воевал с тьмой…»

Клеменс двинулся вдоль ряда мумий, выискивая подходящее лицо. Блестящие оскаленные зубы. Выпученные каменные глаза. Чернобородый, решил он. Тот самый, со свисающим с подбородка сердцем.

Он подошел к выбранному мертвецу и втиснулся между двумя телами. От стены веяло прохладой. Исходивший от мумий запах вызывал ассоциации с кожевенной мастерской. И спортзалом. Даже мертвые, они не перестали пахнуть. Кожа и пот. Высушенные, как обертка кукурузного початка.

— Джошуа…

Шепот заставил его вздрогнуть. Неужели голос Хаксли слышен и тут? Или кто-то другой издевается над ним?

Клеменс поспешно отодвинулся от стены, подальше от мумий.

— Кто здесь?

Он направил луч фонаря в туннель, пытаясь найти шутника. Никого.

— Джошуа…

Снова шепот. Клеменс осветил оскаленные лица мумий. Воздух, решил он. Проходит по туннелям, издавая звуки, иногда похожие на свист и вздохи. И всего лишь. Шепот — это просто движение воздуха.

Статья I [Использование субтерры только в мирных целях]

1. Субтерра используется только в мирных целях. Запрещаются, в частности, любые мероприятия военного характера, такие как создание военных баз и укреплений, проведение военных маневров, а также испытания любых видов оружия.

— Мама?

Слабый голосок плыл в голубоватом тумане.

Али выпрямилась в длинной траншее. Всю прошлую ночь шел дождь, и осока стала изумрудно-зеленой. Грязные кости покрылись белыми каплями.

Минуту она стояла неподвижно, прислушиваясь и пытаясь понять, что означает преследующий ее голос. Сердце как эхокамера. Воспоминания не оставляют тебя. Али уже примирилась с этим. Но прошло уже семь лет после смерти дочери. Мэгги наконец отпустила ее.

Дело в костях, решила Али. Во всех этих детских костях.

— Мэгги? — прошептала она.

Туман молчал. Ощущение чьего-то незримого присутствия исчезло. Али опустила взгляд. Желтые галоши блестели рядом с грудой ребер и черепов.

— Спи, малыш.

Али вернулась к работе. Лето подходило к концу. Через несколько недель остров вновь окажется во власти ветра и льда. Мертвые смогут обрести покой.

Эти раскопки, как и многие другие, напоминали мелиорационные работы: траншеи, лопаты, веревка и колышки с разноцветными флажками. Кроме костей здесь нашли обычные глиняные черепки, резные побрякушки и всякую мелочь давно минувшей эпохи. Ни Вавилона, ни потерянной Атлантиды, ни царского золота. Только загадка.

«Математика-3», как они назвали третью зону раскопок на острове Святого Матфея, была заурядным, можно даже сказать, жалким местом. Тем не менее оно могло изменить представление об истории человечества. Али предстояло разгадать тайну убийства детей, живших во время ледникового периода.

После семи месяцев работы при свете незаходящего солнца они приблизились к разгадке. Али чувствовала это. Кости явно вели ее куда-то. Правда, продвижение вперед означало, что нужно стать на точку зрения… хейдла, а не человека. Однако ей все еще мешал барьер «сейп».

«Сейп» — сокращенное название Homo sapiens, а под барьером подразумевались укоренившиеся представления. Наверное, должно пройти еще одно поколение, прежде чем люди наконец признают, что до недавнего времени они сами и их предки делили планету с другими существами, некогда превосходившими их. Формально оба вида относились к человеческой расе, но этот факт сильно обижал обывателей, которые проводили границу между людьми и хейдлами.

Прошло чуть больше десяти лет со времени открытия Субтерры. Именно тогда стало ясно, что Homo hadalis (человек бездны) намного опередил своих дальних родственников на территории древней Европы, Азии и Америки, а также на этих островах, представлявших собой остатки перемычки, некогда находившейся на месте Берингова пролива. Археологи поспешно вернулись к тому, что уже считалось полностью исследованным, — древним преданиям, пирамидам, мусорным кучам — в попытке понять, как они могли пропустить целую эпоху в истории человечества. Углубляясь дальше и проникая за барьер «сейп», исследователи постепенно раскрывали картину взаимозависимости, соперничества и борьбы рас, живших в эпоху, отстоящую от нас на двадцать тысяч лет и даже больше.

Но и в свете этой археологической лихорадки с островом Святого Матфея не связывали особых надежд. Безлюдный клочок земли, точка посреди сурового моря. Перед Второй мировой войной береговая охрана США построила здесь базу, просуществовавшую всего три года. В перерывах между штормами отважный моряк Джонс пешком исследовал остров и наткнулся на странные петроглифы, наполовину засыпанные землей, — у подножия поросшего травой холма, где теперь стояла Али.

Вскоре после этого Джонс убежал в «самоволку». Только приехав сюда, Али поняла, насколько странной тут выглядела самовольная отлучка. Остров отрезан от мира ледяным морем. Вплавь пересечь его невозможно. Плот мгновенно унесет волнами. Самая высокая растительность едва доходит до щиколотки. Ни спрятаться, ни убежать. Али решила, что это либо преступление, либо самоубийство. Во всяком случае, командир сообщил о найденных Джонсом глифах как об «эскимосских каракулях», и затем о них благополучно забыли.

Около года назад один аспирант — откуда-то с севера Испании — наткнулся на старый рапорт береговой охраны с черно-белыми фотографиями. Предположив, что на снимках запечатлена письменность хейдлов, юный Грегорио Монтана принес их в Институт человека, детище Али. Короче говоря, все закончилось этими раскопками, задержавшимися из-за тумана.

Али была лингвистом, а не археологом и приехала сюда в поисках глифов, а не костей. Но когда они все вместе сняли толстое покрывало из лишайника — ее каприз, высказанное шепотом предположение, — то увидели кости. С тех пор останки не давали покоя Али.

Сорок три детских скелета лежали в ряд у подножия холма с исписанной глифами каменной стеной. Дети — все девочки, все жившие в эпоху ледникового периода — были умерщвлены в процессе ритуального жертвоприношения. Даже неопытный глаз Али увидел характерные зарубки от ножа на передних поверхностях шейных позвонков.

— Вот вы где, Александра.

Голос вывел Али из задумчивости. Из тумана вынырнул самый красивый мужчина, которого ей только приходилось видеть. Причем дело не в личном вкусе. Некоторые существа просто рождаются совершенными. Одним из таких существ был Грегорио — с длинными черными волосами и высокими баскскими скулами.

— Мы будто в прятки играем, — сказал он, указывая на туман в качестве объяснения. Впрочем, Грегорио имел в виду и поцелуй. Вчера вечером дело дошло и до этого. Одно легкое прикосновение, пожелание спокойной ночи. Достаточное, чтобы земля разверзлась под ногами. — Ты слишком любишь одиночество.

Али увидела зажатый в его кулаке букетик полевых цветов. Грегорио приступил к осаде.

— Пытаюсь разобраться. Пока не поздно, — ответила Али и махнула рукой в сторону костей. Но она имела в виду и поцелуй.

По какой-то непостижимой причине этот античный бог решил по уши влюбиться в женщину, которая на четырнадцать лет и три месяца старше его. В женщину, которая была монашкой, прежде чем стать матерью, никогда не венчавшуюся жену, вдову, чей муж, вполне возможно, еще жив. Али колебалось: то ли отчитать Грегорио, то ли убежать. Или броситься ему на шею. А самое главное, Грегорио сам не знал, что с собой делать.

— Да, — кивнул он, поворачиваясь к костям. — Пора уложить деток спать на зиму.

Не имея возможности должным образом провести раскопки, они решили оставить скелеты на месте и вновь накрыть одеялом из лишайника. Следующим летом сюда приедет более многочисленная экспедиция, чтобы заняться костями.

Словно только что заметив букет в своей руке, Грегорио положил цветы рядом с черепом. Этот жест снял напряжение. Двусмысленность исчезла, и теперь они с Али могли обсуждать тайну костей.

— Не могу успокоиться, — сказала Али. — Зачем убивать этих детей? Какой ужасный был день.

— Жестокие боги. — Грегорио пожал плечами. — Еще один печальный факт в этом мире.

Али чувствовала его запах.

— Их так много, — сказала она. — Всех убили одновременно. И все девочки.

— Кровавая оргия. Дело рук хейдлов.

— Вот это и не дает мне покоя, — покачала головой Али. — Хейдлы тут ни при чем. В их мире не обнаружено ни одного случая жертвоприношения детей. Они были жестокими, однако, когда речь шла о пленниках, проявляли прагматизм. Женщины использовались для получения потомства. Мужчины становились рабами. Главным богатством считались дети. Они включались в жизненный цикл подземного мира. Их любили, особенно девочек. Пленники рассказывали о хейдлах, жертвовавших жизнью ради спасения человеческого ребенка.

— И у любви есть границы, — объявил Грегорио.

— Прошу прощения? — Вчера вечером он заявлял прямо противоположное.

Остальные члены экспедиции называли его Грегом. Али же с самого начала отдала предпочтение полному имени. Оно звучало круглее и богаче. И создавало эффект присутствия — даже когда Грегорио не было в комнате. Кроме того, это его настоящее имя. Он, в свою очередь, называл ее Александрой. Алек-сандра. И Грегорр-ио. Али не сразу поняла, что их дружбу замечают или даже что это дружба. Но каждый, кто слышал мелодичное сплетение звуков, понимал: за ним что-то кроется.

— Я хотел сказать, что мы для них были просто животными, — пояснил он.

— Согласна. — Али кивнула. — Тем не менее жертвоприношение детей не в их правилах. Захват людей для хейдлов означал тренировку охотничьих навыков, экспедиции на поверхность и поддержание численности рабов. Основу их империи составлял рабский труд. Мы обнаружили своды законов, касающиеся обращения с рабами. Убийство раба считалось серьезным проступком. Как же тогда объяснить нашу находку? Сорок три ребенка одним махом — с перерезанным горлом, брошенные без погребения. И все девочки, которые могли бы им родить сотни детей.

Девочки, подумала она. Как ее Мэгги.

— Это зло, — очень тихо произнес Грегорио.

Он знал о Мэгги. И позволил Али выплеснуть свой гнев.

«Дыши», — приказала она себе. Наверное, этим утром ей нечего делать среди костей. Но день за днем давно погибшие дети уводили Мэгги из лагеря. Словно нуждались в матери. А ей нужна дочь. Все просто.

— Зла нет, — сказала Али. — Сатана мертв. Я видела, как его убили. Он был просто человеком в маске.

До известной степени тот инцидент закрыл последнюю страницу книги цивилизации хейдлов. Один человек, иезуит по имени Томас, уговорил ее принять участие в первой экспедиции под дном Тихого океана. Ей поручили выследить исторического Сатану. Священная миссия — так ей тогда казалось. Преисподнюю недавно открыли, Али была монахиней, а этот человек — священником. И только потом, после того как ее захватили хейдлы, Томас объявил себя тем бессмертным существом, на поиски которого сам ее отправил. Она попалась, клюнула на его смертельно опасную шараду — и стала свидетелем того, как его застрелили.

— Значит, он не был Сатаной. — Грегорио оглянулся на туман, словно его богохульство мог услышать басахаун, древний призрак его родины. — Потому что зло не исчезло из мира.

В такие минуты Грегорио казался Али очень юным.

— Зло не нуждается в имени, — ответила она.

— Нуждается, — настаивал Грегорио. — Мы не можем без дьявола. — Он коснулся сердца. — Вот здесь без него наполовину пусто.

— Почему? Потому что, если дьявол мертв, Бог тоже мертв? — Это был один из главных аргументов современных теологов. Мир переживал нечто вроде религиозного кризиса. Если у дьявола нет лица, то человек видит в зеркале лишь свое отражение. — В конце концов нам пора взрослеть. Теперь мы остались одни. Больше некого винить за все те ужасы, что с нами происходят.

— Значит, детям позволено умирать?

Грегорио обвел рукой скелеты.

Али перевела взгляд на букет полевых цветов, лежавший рядом с черепом.

— Я просто хочу сказать, что нет смысла возлагать вину на злых духов. Лучшее, что мы можем сделать, — дать слово самому мирозданию. Язык — вот наше спасение. Без него останется лишь хаос.

— Музыка, — сказал он. — Мне кажется, наше спасение в музыке.

Грегорио трудился над симфонией для доисторических инструментов. Это будет потрясающе и для глаз, и для слуха — флейты из костей и скрипки со струнами из жил.

— Слова или ноты. — Али коснулась каменной стены, опоясывавшей холм. — У нас остался единственный ключ к разгадке — глифы.

Изображения, которые начинались на высоте одного фута, тянулись по всей длине обнажившегося камня. Они напоминали сильно истертый пазл на каком-то инопланетном языке. Некоторые символы уже имелись в базе данных букв и пиктограмм хейдлов, которую вела Али. Остальные были такими древними, что, наверное, давно вышли из употребления.

— До сих пор не могу понять, как тому парню из береговой охраны удалось их обнаружить, — сказала она. — Что заставило его идти сюда через весь остров?

— Голоса, — уверенно ответил Грегорио.

— Голоса?

Али вздрогнула. Неужели он тоже их слышит?

— Не настоящие. Воспоминания. Наш друг Джонс слышал голос умершей возлюбленной, — пояснил Грегорио. — Я прочел это между строк рапорта его командира. Думаю, что, после того как она убила себя, на Джонса легло проклятие.

— Его подружка совершила самоубийство?

Али пропустила эту часть рапорта, обратившись непосредственно к старым черно-белым снимкам глифов.

— Она ждала от него ребенка. Девушка из очень религиозной семьи, а они с Джонсом неженаты. Вот и покончила с собой. И парень должен был последовать ее примеру — это лишь вопрос времени. Согласна?

— Необязательно.

— Джонс исчез в годовщину ее самоубийства. Все совершенно очевидно. Возлюбленная звала его. Джонс увидел призрак. Думаю, он прыгнул в море.

— Призрак?

— Да, знаю, предрассудки Старого Света.

— Ладно, разбитое сердце и чувство вины могут объяснить странствования Джонса, но не открытие, — сказала Али. — Что-то заставило его раздвинуть траву и найти глифы?

Похожее чувство подсказало ей снять покров из лишайника, под которым обнаружились кости.

— Удача. — Грегорио прижал ладонь к камню. — Сначала его, потом наша.

Али посмотрела на него, затем перевела взгляд выше, поверх его головы. Ночной дождь смыл клочок поросшей зеленью почвы, обнажив нечто, вырезанное в твердой скале.

— А это не лестница?

Грегорио взял лопату, но не смог достать ступеней. Он бросил лопату, и лезвие со звоном ударилось о камень.

— Подсади меня, — попросила Али.

— Хочешь залезть наверх? — Лицо Грегорио помрачнело. — Нет. Давай я.

— Просто подсади.

Она встала на его сложенные ковшиком ладони, затем на плечи и крепко ухватилась за дерн. Ее исчезнувший муж Айк, альпинист и скалолаз, справился бы без труда. Но Али не боялась показаться смешной. Извиваясь, она полезла вверх. Дерн соскальзывал со скалы.

— Довольно высоко, — заметил Грегорио.

Весь в комках грязи и мокрой траве, он стоял внизу, готовый поймать ее.

Спуск пугал еще больше, чем подъем. Взобравшись чуть выше, Али дотянулась до каменного выступа. Еще один кусок дерна оторвался и упал вниз.

— Здесь не одна ступенька. Целая лестница.

Края ступеней громоздились друг на друга, уводя вверх.

— Позови остальных, — сказала Али. — На вершине холма что-то есть. Или внутри.

— Я тебя не оставлю.

Сверху Грегорио казался таким маленьким. Справа и слева от него, наполовину скрытые туманом, тянулись аккуратные кучки костей. Их уложили у основания засыпанной лестницы. С высоты это было очевидно. Детей принесли в жертву тому, что скрыто внутри холма.

— Я не упаду, — пообещала Али. — Пусть начинают снизу. Раскопайте ступени.

— Не лезь выше.

— Обещаю.

Как только Грегорио ушел, она стала карабкаться вверх, сдирая дерн голыми руками. Холодная грязь скатывалась вниз мимо ног Али, но не попадала на кости; дети в безопасности.

Лестница уходила вверх, теряясь в тумане. Земля исчезла из виду. Холм не был естественным. Слой земли и лишайника скрывал массивные каменные блоки. Кто-то построил этот искусственный холм, а кто-то засыпал его. Зачем?

Вершина разочаровала — плоская, пустая, без всякого обзора. Из щелей между камнями торчат пучки травы. Повсюду разбросаны кусочки голубой яичной скорлупы. Али сделала круг, ища остатки пирамиды, которая могла находиться на вершине холма. Потом нагнулась, чтобы внимательно рассмотреть длинную борозду, частично заросшую травой, — возможное свидетельство более поздней деятельности. Она вдавила пальцы в землю, затем услышала за спиной чье-то тяжелое дыхание и встала прямо.

Из тумана появился Грегорио, весь в грязи, с лопатой в руках. Изо рта его вырывалось облачко пара. Далеко внизу океанские волны бились о невидимые утесы.

— Ну что?

— Не знаю. Глифы внизу принадлежат хейдлам. Наверное, это их аванпост, самая удаленная точка империи. Дальше на поверхности земли только пустыня ледникового периода. Но при чем тут человеческие жертвы? Может, они хотели при помощи крови остановить силы природы? Или предупреждали своих соперников-людей? Или… что?

Разгадка близка, но зима еще ближе.

— Мы еще не закончили, Александра, — торжественно произнес Грегорио и воткнул лопату в землю, не желавшую раскрывать тайну.

Земля беззвучно разверзлась под его ногами, и он провалился по пояс. Только что его голова и плечи возвышались над Али — и вот перед ее носом оказалась макушка. Человек без ног, крепко сжимающий волшебную лопату.

Али расхохоталась.

Грегорио состроил недовольную гримасу.

— Это смешно?

Он похлопал по грязи, доходившей ему до пояса.

Уязвленная гордость только усиливала комичность ситуации.

— Ладно, — смилостивилась Али. — Давай руку.

— Не стоит. Я начну прямо отсюда.

Он принялся расширять дыру, счищая травяной ковер вокруг себя. Под ним оказались ступени, ведущие вниз, внутрь холма. Грегорио начал спускаться, затем поднял голову и увидел, что Али колеблется.

— Хочешь, отложим до другого раза?

У нее имелась масса причин остаться наверху. Тысячи людей ежедневно спускались под землю, навстречу судьбе, навстречу грезам. Для Али субтерра оставалась кошмаром. Преисподняя отняла сначала отца ее ребенка, а потом и самого ребенка. Отняла у нее жизнь или одну из жизней. По крайней мере, так ей казалось.

Али сделала научную карьеру, заглядывая в бездну, но издалека, из безопасного убежища, которым для нее стал институт в Сан-Франциско. Хотя в конце концов ей придется спуститься под землю. Все равно ее не покидало ощущение, что она уже наполовину рассталась с этим миром.

— И всю зиму гадать, что там, внизу, — сказала Али. — Иди вперед.

В кармане у нее был фонарь — принуждение к действию, свет. Она протянула фонарь Грегорио.

Извилистая лестница уходила вниз. Рукотворное сооружение вскоре превратилось в канал древнего вулкана. Спуск стал естественным.

Награда не заставила себя долго ждать. Глифы, которыми были испещрены стены, находились в превосходном состоянии, не тронутые солнцем, дождем и ветром. Али и Грегорио спускались глубже.

— Вулкан похож на глотку, из которой вырываются слова песни. — Он осветил фонариком ряды символов. — Но что он пел? И кому?

— Ты обратил внимание на этот значок? — Али указала на глиф, напоминающий наклонную букву «N». — Он повторяется. И чем глубже, тем чаще — как ритм барабана, постепенно заглушающий остальные звуки.

Вскоре на стенах остались лишь стройные ряды «N». Глиф словно дразнил Али. Казалось, это что-то знакомое. Она склонила голову набок. Глиф стал на место.

— Это алеф.

Грегорио поднялся к ней.

— Видишь? — Пальцем Али начертила современную букву «алеф» рядом с вырезанным на стене символом. — Первая буква семитского алфавита, непроизносимая. Но этот знак старше минимум на десять тысяч лет. — Али оглянулась. Буквы спиралью уходили вверх. — Какая красота!

Грегорио беспомощно молчал.

— Это символ молчания. Смотри, как молчание по мере подъема постепенно превращается в слова.

— Похоже.

Ее интуиция поразила Грегорио.

— Другого объяснения быть не может.

Она права. Али чувствовала это.

— Интересно, глубоко ли ведет ход? — спросил Грегорио.

— Если он соединяется с системой туннелей — в чем я не сомневаюсь, — то ты нашел новую точку входа. Можешь добавить свое имя к списку первооткрывателей. Когда-то их было мало. А теперь пруд пруди — как покорителей Эвереста.

— Нужно идти дальше, — сказал Грегорио. Он уже попался на крючок.

— Что будем делать, когда сядет аккумулятор? Кроме того, на обед у меня только плитка «Луна». Ах да, еще бутылочка обезболивающего. — О приливах жара, которых опасалась, Али предпочла не говорить. — А у тебя? Комплект оборудования для спуска?

— Там найдется все, — ответил Грегорио. — Ты сама говорила.

— Найдется, но только для тех, кто знает бездну.

— Тогда веди. — Он протянул ей фонарь. — Это твоя территория.

— Все не так просто.

На самом деле спускаться не труднее, чем дышать. Возвращаться на поверхность — расставаться с преисподней и всеми ее тайнами — вот настоящее испытание.

— Перед нами дорога. Наша дорога. Подумай, Александра, что мы можем там найти.

— В другой раз.

— Хотя бы еще немного.

Далеко идти не пришлось.

Грегорио первым заметил тело. Замер на месте и перекрестился. Али обошла его и опустилась на колени.

Мертвец — скорее скелет, чем мумия — лежал у основания грубой каменной колонны. На нем был толстый вязаный свитер и форменные брюки.

— Бедняга Джонс, — пробормотала Али.

Сомнений быть не могло. Это парень из береговой охраны, их предполагаемый Орфей. Спустился на четверть мили и прилег вздремнуть. Может, умер, грезя о мертвой возлюбленной.

Грегорио снял куртку и прикрыл то, что осталось от лица Джонса. Затем выпрямился и удивленно присвистнул.

— А это что за штука?

Али проследила за его взглядом и направила луч фонаря на верхнюю часть колонны.

— Минотавр?

Перед ними громоздилась статуя высотой в два этажа — гротесковая с точки зрения классического искусства, получеловек-полузверь. Монстра вырезали из скрученной каменной колонны. От самого основания вверх поднимались спирали гранитных прожилок, похожих на веревки. Скульпторы начали работу с брюха чудовища, оставив грубые сколы и отметины, но по мере подъема удары долота становились все точнее. В сущности, мастера лишь частично освободили человека-быка из каменного плена. Отполированными были только рога.

— Вот кто убил детей, — сказала Али.

— Сказочный монстр? — Грегорио обогнул колонны, словно мотылек.

— Тут присутствует алеф, — пояснила она. — Все сходится. Алеф и голова быка.

— О чем ты? Что за голова быка?

— Ох, кузнечик, — вздохнула Али. Эта одна из шуток, понятных только им, мудрому учителю и стажеру. Кончиками пальцев она начертила на стене эволюцию символа. — Финикийцы рисовали его с рогами.

— Вот голова, а вот рога. Потом рога превратились в ноги — один сдвинулся сюда, а другой туда.

Явно взволнованная, она торопилась поделиться своими мыслями.

— Алеф — прообраз первой буквы нашего алфавита, воплощение договора с силами природы. Это основа письменного языка, животное, превратившееся в символ, который, в свою очередь, стал буквой. Скромной буквой. Могущественной буквой. Начертанная на голове голема, эта буква оживила его. Ты знаешь, что алеф — первая буква мистического имени Бога в библейской книге Исхода? Иегова. Сущий. «Я есмь Сущий».

— Да, Александра. Но это не голем. И не Бог. Чудовище.

— Должно быть, это их бог, — предположила Али. Из полуоткрытого рта чудовища вырывался безмолвный рев, ставший языком. — Алеф сотворил плоть. Или камень. — Она произнесла одно слово на щелкающем языке хейдлов. Оно означало «старше-чем-старый». «Их бог, наш дьявол».

Благодаря случайному совпадению, всплывшему в памяти голосу дочери, Али как будто переместилась во времени на двадцать тысяч лет назад. Давным-давно простая буква алфавита жила в этих темных пещерах в виде культа некоего чудовища. Нет, вдруг поняла она, культ не умер много тысячелетий назад.

— Я уже видела этот символ. Чуть отличающийся по форме и заросший рубцовой тканью.

— Рубцовой тканью?

— Хейдлы вырезали его на Айке, когда взяли в плен. — Улыбка сползла с лица Грегорио. Опять Айк. Хотя он, скорее всего, мертв. Как бедняга Джонс. — На пояснице, — прибавила Али. — Тавро хозяина, говорил Айк.

— Он принадлежал вот этому чудовищу?

Грегорио махнул рукой в сторону каменной колонны, словно хотел опрокинуть ее. Статуя осталась неподвижной. Казалось, монстр держит землю на своих плечах.

— Айк не имел представления, кто его хозяин и что означает этот символ. Не такой, как клейма других рабов. И это тревожило Айка, не давало покоя. Он вспоминал, что чувствовал себя сиротой, не знающим имени отца. Мне кажется, именно поэтому Айк оставил нас. — «Нас»: ее, Мэгги и всех собратьев-людей.

Еще до рождения дочери, даже до того, как Али выбрала ей имя, Айк исчез — оставив дочь без отца, вернулся в подземный мир, чтобы узнать имя отца, который не был ему отцом.

Али и Грегорио молчали. Из темноты доносился стук падающих капель. Без него здесь было бы тихо, как в склепе.

Али посветила фонарем в туннель. Извиваясь, он уходил глубже.

— Пора идти. Остальные будут волноваться, куда мы пропали.

Грегорио вдруг озаботился ее репутацией.

— Да, идем. Нужно рассказать им о туннеле. — Он посмотрел на мумию. — А с ним что делать?

— Сообщим властям. А пока у бедного Джонса есть собственный склеп.

— Хорошо. Очень хорошо. — На лице Грегорио отразилось облегчение. Мертвецом займутся другие.

— Можешь забрать свою куртку.

Грегорио передернул плечами.

— Пусть остается. Ему пригодится для путешествия.

Они начали подъем. Примерно на полпути у Али возникло ощущение, словно кто-то тянется к ней, пытаясь удержать.

— Мама…

Али замерла.

Потом посмотрела вверх, на продолжавшего идти Грегорио. Тот явно ничего не слышал. Она направила луч фонаря вниз, пытаясь понять, откуда доносился голос. Каменный Минотавр, казалось, наблюдает за ней.

— Мэгги… — прошептала Али, ожидая, что голос послышится снова.

Тишина. «Спи, малышка». Повернувшись, она стала взбираться вслед за Грегорио вверх, к свету — не замечая, что вполголоса напевает колыбельную.

Уровни рек — стабильные, в пределах нормы. Возможны внезапные наводнения.[4]

Они сделали привал, прервав свой великий поход, — девять человек, передвигавшиеся в полной темноте, рассчитывавшие только на свои ноги. Замыкавший цепочку Ли лениво ощупывал наросты, покрывавшие его голову. Пальцы пробегали по напоминающим кораллы рогам, гладили бугры и шишки, вспучивавшиеся на черепе. Каждый день они слегка изменялись, становились все более выпуклыми. Костный шлем, как и сама экспедиция, жил своей жизнью.

Впереди кто-то негромко застонал. Уже три дня у него выходил камень из почки. Никто не собирался сбавлять темп, жалея беднягу. Каждый перенес жестокие мучения, но должен был держаться ради остальных. И держался. Боль не убьет, и ее можно вытерпеть — слишком большое расстояние требовалось преодолеть за ограниченное время. Они состязались в ходьбе с полчищами людей.

Ли уже не пользовался обонянием, чтобы чувствовать вторжение людей. Он просто ощущал его вкус в воздухе. Отвратительное зловоние поднималось по жилым туннелям. Ли и его товарищи уже много дней находили следы расширяющейся колонизации. Нечистоты и химикалии загрязняли подземные воды, спускавшиеся к ним. Они оставляли ожоги на коже и выворачивали наизнанку желудки. Человек был бедствием. Сорняком.

Ли хотелось увести их маленький отряд прочь от маячившей впереди цивилизации. Почти два года они пробирались по самым дальним ответвлениям самых глубоких лабиринтов, держась на шаг впереди от разрастающихся колоний. Пока еще не слишком поздно, пока орды захватчиков полностью не заполонили туннели, пронизывающие эту часть планеты, они посещали то, что осталось от народа, сохраняя свидетельства.

Минуя разрушенные города, Ли и его товарищи пробирались среди расписных акрополей и вырезанных в скале амфитеатров, среди шпилей из сталагмитов и проходов, украшенных надписями и рисунками. В глубоких каньонах, прорезанных подземными реками, они шли между гигантских статуй царей, чьи имена навсегда забыты. Древние каналы превратились в широкие каменные дельты. То, что было отнято у камня, вернулось назад.

Ли уловил почти неслышное постукивание лапок насекомого. Не вставая с корточек, он медленно повернулся к стене. Зрение у него атрофировалось — или скорее изменилось, — но остальные чувства обострились. Обоняние реагировало на смену минералов. Ли мог определять форму предметов на слух, по тому, как отражается от них звук голоса. Чувствовал цвета, не видя их.

Снова постукивание — осторожный телеграф бегства. Насекомое почувствовало опасность. Слишком поздно. Молниеносным движением Ли накрыл его сложенной ковшиком ладонью.

Потом осторожно взял, еще живое, и тщательно обследовал. Ошибиться нельзя. У некоторых видов по кровеносным сосудам тек сильнейший яд. У других внутри имелись острые шипы, выходившие наружу уже в желудке. Этот безопасен. Длина и вес насекомого указывали на обычного пещерного жука. Ли назвал его Coleoptera bailey.

Быстрым движением пальца Ли убил жука. Оторвал крылья и голову с длинными усами, вскрыл туловище и извлек внутренности. Мясо и панцирь насекомого орехом хрустнули на зубах. Точно — жук.

Они никогда не отказывались от подобного лакомства. Насекомые, ящерицы, рыбы, змеи — все, что пережило мор и не было ядовитым, питало их экспедицию. Жизнь под землей изменила их обмен веществ. Ни у одного не осталось ни грамма жира. Спали они по три часа в сутки. Примерно один раз в пять дней Ли выделял небольшое количество твердого кала, который сушил и использовал в качестве топлива для костра — изредка они разжигали огонь.

Ли проникся ритмом бездны. Здесь был его дом. К сожалению, эти чувства разделяли далеко не все. Именно они вели их экспедицию к свету. Поддались ностальгии, превратившейся в бесполезное, одностороннее стремление. О них все забыли. А здесь, внизу, осталось еще столько интересного. Приходилось подчиняться воле большинства — ничего не поделаешь. В этом чужом мире сплоченность определяет все. Раскол равносилен смерти.

— Свет, — предупредил шедший впереди.

Человек с коралловыми наростами на голове прикрыл ладонями глаза. Вспыхнул яркий голубой фонарик. С минуту или около того фонарь казался слишком ярким, потом потускнел до вполне терпимого светового мячика.

— Джон! — окликнул сосед.

Джон Ли опустил руки и с удивлением стал рассматривать открывшуюся перед ним картину.

Его товарищи, одетые в лохмотья или набедренные повязки, выглядели коллекцией монстров. В сущности, они были lusus naturae, игрой природы… бородатые, лохматые, с ранцами, рюкзаками, а также с помятыми и поцарапанными футлярами, в которых хранились научные приборы. У каждого имелись болячки, пятна грибка, укусы пауков и песчаных блох, шрамы в разной степени заживления, синяки, а также ожоги, приобретенные при пересечении интрамаржинальной горячей зоны. Но главное, что объединяло внешность людей, — это их уродства.

Преисподняя воздействовала на них по-разному. За много месяцев они привыкли к темноте, изоляции и постоянному голоду, получили представление о флоре, фауне, геологии и погибшей культуре субтерры, а Ли и некоторые другие даже полюбили этот подземный мир, который продолжал молча изменять их.

Они спустились сюда подготовленными — по крайней мере, им так казалось. Но датчики движения не пригодились, ведь тут не было крупных животных — не говоря уже о хейдлах, — от которых требовалось обороняться. Индикаторы радиации и детекторы газа предупреждали об известных опасностях, однако ничего не могли сказать о неизвестных. На собственной шкуре члены экспедиции узнали о нигде не описанных редких газах, кислотах, солях и жидкостях. После того как они вернутся на поверхность с собранными данными, таблицу элементов ждет существенное пополнение. Другими словами, исследователи невольно стали подопытными кроликами субтерры. Овчинка стоила выделки, но ученые не были первыми. Хейдлы подвергались подобным мутациям — и извлекали из них пользу — на протяжении тысячелетий.

Их называли костными деформациями. Osteitis deformans, или болезнь Паже. Костная ткань словно срывалась с цепи — начиналась либо ее дегенерация, либо неуправляемый рост. В результате у Ли и всех его товарищей деформировались черепа и появились рога причудливой формы. К счастью, новообразования не относились к злокачественным. Рост костей не распространялся на черепную полость. Интеллект не страдал.

Плохо было то, что вторая экспедиция НАСА под дно Тихого океана стала сборищем людей-слонов. Сворой демонов. Стаей горгулий. Они превратили это в игру, сидя в темноте и подшучивая друг над другом. Прайд огров. Шайка монстров. Банда чертей. Племя дикарей. Возможно, подумал Ли, костные наросты все же повлияли на их умственные способности.

Ли предпочитал термин «стайка» — как щеглы или соловьи. Лично он не видел ничего уродливого в их метаморфозах. Так Бог говорит с тобой через твое тело. Тем не менее Ли понимал черный юмор товарищей. Непринужденные шутки скрывали страх. У большинства наверху остались семьи. Люди выйдут из-под земли не такими, какими спускались. Узнают ли их жены и дети?

— Станция уже близко, — сказал Уотс, их руководитель.

У него была голова Медузы Горгоны с кальциевыми змеями. У сидящего рядом с ним Чайлдза, который держал в руке фонарик, — он знал больше анекдотов, чем любой из живущих в мире людей, — на лбу красовался единственный рог. В голубоватом пятне света Уотс развернул потрепанные карты.

На карты был нанесен кольцевой маршрут, занявший два года и возвращавшийся в исходную точку, на станцию Ситка под островом Баранова у берегов Аляски. Хотя пользы от них никакой. Исследователи знали, где они уже прошли, но не имели представления, куда направляются. Навигационная система GPS под землей не работала. Магнитный север не определялся из-за «гремлинов» — блуждающих магнитных полей. Большинство радаров не проникали в такие глубины. Рассчитывать приходилось только на радиоволны в коротком диапазоне, хотя и у них тоже наблюдались необъяснимые аномалии.

— Послушайте, мы не обязаны возвращаться, — сказал полуголый биолог в беговых трусах фирмы «Адидас».

— Знаем, Билл, — ответил кто-то из спутников.

— Можно идти дальше, — настаивал Билл. — Вниз. Глубже.

— Мы проголосовали.

— Вы только подумайте. Представьте все то, что нас ждет впереди.

Это правда. Никто не мог знать, какие чудеса еще встретятся им в глубине туннелей. Исследователи соприкоснулись лишь с крошечной частью подземного мира. И обнаружили, что он странен и прекрасен — как сон.

Ли вспоминал. Они пересекли бутылочно-зеленую пустыню, состоявшую из раскрошенного известняка, мелкого, словно сахарная пудра, и расцвеченную небольшими языками пламени. Пять дней ходьбы в пекле.

Приготовившись к усилению жары — поскольку внутренность Земли считалась горячей, — исследователи неожиданно спустились в холодные зоны, где лед грозил закупорить туннели. Это были ледники, окрашенные в розовые и оранжевые тона, настоящие ледяные поля с трещинами и планктоном. Да, именно планктоном из древних, погребенных под землей морей. Причем живым. Стоило растопить лед, и в микроскоп можно было разглядеть крошечные шевелящиеся организмы.

В одном из туннелей они босиком шли по анаэробному мху, который представлял собой крупнейшую форму жизни на планете — его размеры исчислялись милями, а возраст геологическими эпохами.

Они находили кости странных животных, словно сошедших с полотен Иеронима Босха — или, наоборот, проникших отсюда в его картины. Разнообразие видов казалось просто невероятным, а уровень мутаций превышал все мыслимые границы.

Здесь, внизу, эволюция почему-то значительно ускорилась. И что самое удивительное, приобретенные черты передавались потомству наряду с наследственными. Полученные данные противоречили положениям дарвинизма и заставляли вспомнить о теории Ламарка, утверждавшей, что у жирафов, тянущихся за пищей, рождается потомство с более длинными шеями. Почти двести лет никто не вспоминал об этом учении. А тут имелись многочисленные доказательства того, что свиньи могут летать. Или хейдлы — по крайней мере, некоторые из них. Крылья. Перепонки на пальцах ног. Чешуя. Когти. Все, что угодно. И вправду удивительно.

А потом они увидели древние города, растворявшиеся под наступлением минералов: бесконечную сеть проходов, аллей, лестниц и мостов над темными реками… архитектуру некогда великого народа. А также их тела и кости. Десятки тысяч, пораженные мором и оставшиеся непогребенными. Поначалу Ли и еще несколько человек пытались соорудить братские могилы. Но останков оказалось слишком много, их захоронение отнимало силы, а будущие колонисты все равно выкопают кости, чтобы перемолоть в муку, которую используют в качестве удобрения или корма для животных.

По той же причине, когда несколько месяцев назад четверо членов экспедиции утонули в реке, остальные сделали все возможное, чтобы их могила походила на человеческую. Правда, Ли сомневался, что это остановит колонистов. Здесь, внизу, люди разоряли все, что могли. Под лозунгом прогресса. Опять «божественное предначертание», только теперь Дикий Запад находился на глубине четырех миль и пронизывал земную кору.

Что еще могло ждать их в глубинах планеты? Золото, слава, новые виды животных и растений, новые города? Пусть выясняют другие. Вторая экспедиция НАСА в субтерру собиралась домой.

Биллу никто не ответил. Все равно когда-то нужно возвращаться.

Ли приходилось сдерживать себя. Он тоже не прочь провести здесь еще долгие годы, исследуя извилистые ходы. Но в отличие от Билла Ли не стал бороться, когда большинство проголосовало за то, чтобы повернуть назад и начать отступление. Уже много месяцев он слышал, как товарищи бормочут во сне, страстно желая вернуться. Душевная боль непобедима. Да, их великая экспедиция подходит к концу.

Команда геологов, биологов и ботаников отправилась составлять карту и описание регионов, лежащих под северной третью Тихого океана. Рано или поздно, независимо от их желания этот каменный фронтир будет заселен и отдаст свои природные богатства. Истинные ученые-практики, все они, даже убежденные республиканцы, хотели бы сохранить эти дикие места в первозданном виде.

Под землей встречались чудеса, перед которыми оказывалась бессильной наука, и Джон лишь угадывал в темноте их назначение и форму. Он всегда гордился своим атеизмом, считая его мерой рациональности мышления. Теперь же оставалось иронизировать над тем, что настоящая, материальная преисподняя привнесла в его жизнь Бога.

Он презирал верующих ученых, которые, казалось, никак не могут определить свою позицию в споре: ревностно защищая теорию Большого взрыва, они тут же признавали возможность существования божественной искры. Ли приравнивал подобную эквилибристику к интеллектуальной шизофрении. К предрассудкам в очках с проволочной оправой.

Теперь же он, подобно студенту-биологу, был потрясен сбалансированностью, симметрией и загадочностью всего, что его окружает. Едва лишь науке удалось сколотить приличное объяснение того, что происходит на земле, как этот новый мир в недрах планеты разрушил всю стройную конструкцию. Люди, познакомьтесь со своими давно потерянными родственниками. Похоже на неожиданную встречу с соседом, о котором вы не подозревали, но который с самого рождения пользуется вашим телом. Шокирующая встреча. Почему они до сих пор не сталкивались, живя рядом друг с другом на маленьком куске камня, вращающемся вокруг Солнца?

В древности составители карт рисовали вымышленные континенты под названием Австралия и Антарктика, служившие противовесом известным землям. А потом фантазия стала реальностью. Так случилось и здесь — тайное зеркало, превращавшее неизвестное в известное, внутренний мир как перевернутый внешний, темная правда, дополняющая ту, что озарена солнечным светом, идеальное равновесие камня, воздуха и животных.

Двойственная сущность этих открытий не давала покоя Ли, хотя он и не касался этой темы в разговорах с товарищами. Поначалу Джон отмахивался от своих размышлений о гармонии, считая их космологическим зудом, наследием китайско-американских корней. Со временем Ли обнаружил, что подобные мысли приходят в голову не только ему — об этом думали и другие, причем довольно давно. Подтверждение — точное подтверждение! — было запечатлено в камне. Вырезано. Хейдлами.

Не будучи специалистом по криптографии или лингвистом, Ли не мог точно определить, что хотели сказать хейдлы своими глифами, письменами и прочими формами пещерного искусства. Вместе с другими исследователями он фотографировал самые интересные образцы и размышлял над значением той или иной руны или символа. Несмотря на кровожадность, хейдлы были, по всей видимости, весьма необычной расой. Они оставили стилизованные изображения цветов, животных, солнца и луны, а также фрески и рисунки, живописующие войны и человеческие жертвоприношения — вырванные сердца, отрубленные головы, содранная кожа. Совсем как у ацтеков.

А потом Ли нашел нечто, позволявшее заглянуть глубже и перевернувшее все его представления с ног на голову. Или вывернувшее наизнанку. У основания высокого обелиска был вырезан значок инь/ян. Ошибиться невозможно — круг с объединенными противоположностями… На пятнадцать или двадцать тысяч лет старше китайского символа.

Находка положила начало его, если можно так выразиться, симпатии к дьяволу. Ли изо всех сил сопротивлялся этому чувству. Только глупец может романтизировать хейдлов, представляя их благородными разбойниками. Всюду, куда ни бросишь взгляд, Джона встречала культура, основанная на рабстве и убийствах. Даже в период расцвета своей цивилизации они использовали людей как рабочий скот. Пиктограммы, статуи, железные цепи, наручники и клетки для пленников, чаши из человеческих черепов — все это свидетельствовало о садизме хейдлов, об их кровожадности и дикости.

Тем не менее только глупец мог не замечать цивилизацию, которую они сумели построить здесь, так далеко от солнца — или, если хотите, так далеко от Бога. Вот уже два года духи хейдлов беседовали с ним, но не через жалкие груды костей и плоти, а через великолепие руин.

Когда человечество еще только училось выплавлять железо и возделывать землю, хейдлы уже сооружали памятники императорам. Их микеланджело вырезали грандиозные барельефы, да винчи изобретали, ньютоны постигали законы природы. Ли нашел математические формулы, вырезанные на плитах, заросших желтым и синим лишайником. Целые теоремы, записанные цифрами и символами хейдлов!

Во тьме вечной ночи династии правителей сменяли одна другую, а дальние родственники хейдлов, Homo sapiens, все еще бегали по поверхности земли, до смерти пугая мастодонтов. Человек еще только начинал охрой рисовать бизонов на стенах пещер, а история хейдлов была уже написана и забыта. Причем история не только империй, но и религии. Ли не сомневался, что они верили в единого Бога.

Остальные исследователи отказывались даровать хейдлам Бога. Их по-прежнему оскорбляла мысль, что эти потомки Homo erectus опередили людей практически во всех аспектах. А человеческая цивилизация, по всей видимости, просочилась из-под земли на поверхность благодаря беглым рабам. Человек не был первым. Неужели эти мутанты, заурядные гоминиды, примитивные существа со скошенным лбом, эти живые ископаемые могли некогда превосходить нас? Ответом на этот вопрос стал Бог — по крайней мере, так говорили политики и проповедники, различить которых становилось все труднее. Мы просто обязаны чем-то отличаться от хейдлов, и люди ухватились за монотеизм как за великое событие, продвинувшее людей далеко вперед.

Но Ли проходил через громадные сооружения, которые могли быть только соборами и храмами той эпохи. Даже по прошествии многих тысячелетий в них сохранилась превосходная, чистая акустика. Голос стоящего спереди разносился по всему помещению. Чей это мог быть голос, если не епископа, раввина, имама или гуру хейдлов?

Чем же еще можно объяснить присутствие повторяющихся глифов, изображений и спиралей на стенах, которые ведут к самым грандиозным зданиям каждого города хейдлов? Доисторическое граффити, презрительно отмахивались от них его товарищи. А Ли знал, что это Бог. Хейдлы нашли здесь божественное. А как же иначе? Кто, кроме Бога, мог создать — и спрятать — мир, наполненный красотой и волшебством? Единственное, чего не мог понять Ли, — какому богу они поклонялись: богу света, богу тьмы или тому, кто объединял в себе весь подземный мир, включая сверчков.

— Еще немного.

Уотс встал. Остальные тоже поднялись. Похожие на кораллы отростки рогов устремились к потолку. После двух лет ходьбы их мускулистые ноги не знали усталости.

Билл остался сидеть на корточках. Он не пойдет со всеми. И этим обречет себя на гибель. Смерть придет к нему в виде камнепада, быстрого течения темной воды или ядовитого насекомого. А может, он просто умрет голодной смертью. С ним не спорили. Билл больше не существовал. Товарищи прошли мимо. Никто даже не пробормотал слова прощания.

Ли был последним в цепочке.

— Потом расскажешь — произнес он.

Билл улыбнулся, обнажив остатки зубов.

Впереди застонал Моррис, геолог с камнем в почке. Обезболивающие у экспедиции давным-давно закончились. В колонии есть врач и лекарства. Страдания подходят к концу.

Однако два дня спустя, когда они приближались к окраине ярко освещенной колонии, Ли понял, что страдания только начинаются. Билл прав. Нужно было идти вглубь.

Ни сигнала, ни предупреждения. Тишину туннеля разорвал выстрел, и Брукс, ботаник, осел на пол бесформенной грудой.

— Не стреляйте! — крикнул Уотс навстречу слепящему свету. — Не стреляйте! Мы друзья.

— Они разговаривают? — послышался мужской голос.

Ли и его товарищи стояли тихо, словно мыши. Даже тише. Почти как Вебер.

— Всем лечь! — Голос принадлежал другому человеку. — Живо! Носом в пол. Прижаться! Одно движение, и мы стреляем.

Через минуту Ли услышал звук шагов. Их было семнадцать. И они ели говядину — Ли чувствовал запах жира в порах их кожи. Дезодорант. Жевательный табак «Скоулз». Кварцевая пыль в шнуровке ботинок. Старатели.

— Этот готов. Ты попал ему прямо в глаз.

Брукс сильнее всех настаивал на возвращении. Пережил два года в туннелях, и всего в нескольких шагах от дома… Ему почти удалось вернуться.

Уотс быстро заговорил, умоляя и одновременно обвиняя:

— Мы вторая экспедиция НАСА. Космического агентства. Исследуем внутренний космос. Ученые. Не вооружены. Что вы наделали? Не стреляйте. Это станция Ситка? Мы вышли отсюда двадцать три месяца назад. Командует тут еще Грэм? Я хочу видеть начальника. Немедленно.

— Заткнись, — сказал здоровяк. — Успокойся.

— У него есть семья. А вы его застрелили. Успокоиться? Шесть тысяч миль. Мы были здесь. И вернулись. Что вы наделали?

Ли чувствовал запах мозга Брукса. Кровь ручейком текла мимо пальцев по полу туннеля.

— Хотелось бы увидеть документы, мистер.

— Там, в моей сумке. Возьмите, черт бы вас побрал.

Посовещавшись, мужчины позволили им встать. Но винтовки по-прежнему смотрели в лицо, пальцы лежали на спусковых крючках.

— Скажи еще что-нибудь, — потребовал один из часовых.

— Сказать? — взорвался Уотс. — Вы убили человека. Хорошего человека. Вы спятили? Опустите оружие.

— Он говорит по-английски.

Ли все понял. Их принимали за хейдлов. Даже вблизи.

— Они люди?

— Что с вами случилось, парни?

— Впустите их, — распорядился здоровяк.

Остатки второй экспедиции гуськом вошли на территорию колонии, босые и ослепленные. Голова Ли пульсировала болью. Яркий свет резал глаза.

Дорога пролегала среди размытых теней, в окружении голосов. Ли явственно слышал их.

— Что это? Кто они?

— Вторая экспедиция НАСА. Те парни, что потерялись. Федералы.

— Они же погибли.

— Ни слова за два года.

— Что с ними случилось? — Этот вопрос повторялся снова и снова. — Как такое могло произойти?

— Мама, а вон тот плачет.

Слезы бежали из глаз Ли — виной тому ядовитый смог и слепящий свет. И душевная боль.

— Он возвращается домой, — ответила мать. — Просто радуется.

Вовсе нет. Ли чувствовал соль на губах. Он ошибся. Билл.

— Симс одного застрелил. Черт, вы только посмотрите на них. Почти голые, с рогами. Откуда нам знать? Сначала стреляем, потом задаем вопросы.

Ли тошнило от здешнего воздуха, пропитанного вонью дизельного топлива, машинной смазки, электричества и цементной пыли. В домах гнили остатки пищи. Даже нечистоты тут расточительны. Перекармливаемые тела избавлялись от избытка питательных веществ.

Его охватила паника. «Что ты наделал?» Он тут чужой. Какая ужасная ошибка. Но теперь уже поздно бежать. Он окружен.

Мир вокруг приобретал четкость. Толпа обрела плоть — много плоти. Ли привык к виду похожих на палки спутников, питавшихся белковыми плитками и живностью, которую удавалось поймать. Колонисты поразили его огромными плечами, бочкообразными грудными клетками и мягкими животами. Даже худые выглядели упитанными. Словно скот. Ли отогнал от себя эту мысль.

Мог бы и догадаться. Должен был догадаться. Тем не менее он здесь.

Никто не подал воды, не предложил отдохнуть, не поприветствовал хотя бы кивком. Никто не говорил с ними — только о них, словно мимо проходят дикие животные. Ли чувствовал страх колонистов. Даже больше чем страх. Отвращение. Ему стоило больших трудов не принимать это на свой счет, но он старался. Люди защищаются. Все просто.

Движимые нищетой, жадностью, отчаянием или грезами, эти люди отказались от привычного мира, пытаясь найти то, чего им не хватало в жизни. Они принесли свет в царство тьмы, исполненные слепой веры, убежденные, что награда ждет за следующим поворотом туннеля. Теперь из глубин поднялась маленькая процессия монстров из НАСА, и колонисты почувствовали угрозу. Испугались. Они думали, что могут сколько угодно болтаться под землей и не измениться — по крайней мере, так. Надеялись, что спасение возможно без превращения.

— Должно быть, они в чем-то ошиблись.

— Забрались слишком глубоко — вот в чем дело. Бывает. Эти парни оказались в неподходящем месте в неподходящее время.

Уродливые товарищи Ли молчали: они уже получили ответ. Чем ближе к поверхности, тем сильнее будет ненависть. Уже не получится делать вид, что субтерра не оставила на них клейма. Жены отшатнутся. В ночных кошмарах детей будет присутствовать существо, живущее в доме.

Проходя мимо изумленных колонистов, Ли углубился в себя. Он рисовал в своем воображении Билла, который в одиночестве бредет в самое сердце тьмы, пробирается по туннелям, обходит покинутые города. Представляя, как Билл медленно умирает от голода, падает в провал или сходит с ума среди безлюдных храмов и крепостей, он думал: «Какие чудеса мне уже не суждено увидеть?»

Удивительные вещи можно увидеть через оптический прицел.

Иен Беквит из подразделения «Морские львы»[5] с восхищением наблюдал за странным кожистым колибри, вылизывавшим внутренность «цветка» из кристаллов природного гипса. Зависнув в нескольких дюймах левее цели, на расстоянии 938 ярдов, птица пульсировала в оптике ночного прицела. Если Иен не ошибается, это абсолютно новый вид. Потом он занесет колибри в журнал.

Все снайперы вели журналы. На первой странице помещались полезные алгоритмы для оценки расстояний, а также основные сведения о физиологии человека: длина головы, расстояние от шеи до пупка и тому подобное. Остальные страницы предназначались для записи убийств. Именно тут Беквит вел дневник наблюдений. Зашифрованный.

Дневник наблюдений — это нечто вроде журнала снайпера. В него птицелов записывал все новые виды, которые попадались на его пути. Для Беквита он одновременно служил личным дневником. Сапсаны напоминали ему о городе, где он выследил и застрелил террориста. Попугаи вызывали ассоциации с наркокартелем, который Иен помог выкорчевать — выстрел за выстрелом. Под песню козодоя он как-то обыскивал мертвого руководителя одной из коммунистических групп. В сущности, птицы стали олицетворением совершенных им убийств.

Мягко выражаясь, наблюдение за птицами не входило в его обязанности. Приходилось соблюдать осторожность. Однажды комендор-сержант едва не застукал его. К счастью, сержант не разбирался в орнитологии и решил, что Беквит подглядывал за какой-то женщиной — если уж что и можно простить солдату, то именно это.

В школе снайперов учили фокусировать внимание подобно тому, как фокусируют оптический прицел. Настроиться. Не отвлекаться. Наблюдать. Ждать. Убить. Собраться. Уйти.

Но Беквит ничего не мог с собой поделать. Со временем цели свелись к математическим вычислениям. А расчехляя прицел, он каждый раз открывал для себя новый мир.

— Ветер? — спросил Беквит.

— Одна минута справа, — ответил наблюдатель.

Снайперская винтовка сконструирована как групповое оружие. Для нажатия на спусковой крючок достаточно одного пальца. Однако наблюдатель — это дополнительная пара глаз, еще один мозг, а также резерв на случай приближения врага.

— Угол возвышения?

Наблюдатель назвал цифры, и Беквит подкрутил головки настройки прицела. Колибри ярким язычком пламени мерцала внутри прозрачного цветка. «Как красиво!»

До школы снайперов Иен не обращал внимания на птиц. Он не увлекался охотой или орнитологией и вообще предпочитал сидеть дома. Школа снайперов все изменила. Теперь он зарабатывал на жизнь охотой на людей. Большую часть времени проводил на свежем воздухе. И превратился в любителя наблюдать за птицами.

В первый раз это случилось во время тренировки, такой же, как эта, только на поверхности. На нем был костюм «гилли» — необыкновенно жаркое и вонючее сооружение из мусора и травы, которое иногда использовалось для маскировки. В то утро Иен в наряде пастуха лежал рядом с облепленной мухами коровьей лепешкой, разглядывая далекие заросли сорняков в поисках цели; нельзя сказать, что он проклинал жизнь, однако особой радости тоже не испытывал.

Беквит записался в морскую пехоту десять лет назад, когда люди открыли субтерру и всем казалось, что из всех темных углов выглядывают хедди. Подобно многим юным рекрутам, он откликнулся на призыв президента «сплотиться и дать отпор аду». Но к тому времени как закончился начальный курс обучения, битва тоже закончилась. Хедди были уничтожены. Президент объявил о завершении миссии. Беквит никогда не видел живого хейдла, не говоря уже о том, чтобы стрелять в него.

Связанный трехгодичным контрактом, Иен решил заняться самосовершенствованием. Все шло по накатанной колее, пока однажды утром он не обнаружил, что лежит рядом с кучей коровьего дерьма, разглядывая окрестности в оптический прицел и размышляя над своим незавидным положением. Именно в этот момент Иен заметил пару танцующих друг перед другом птиц. Время остановилось. Расправив крылья, два американских журавля — он навестил их во время очередного увольнения — кружились в танце, хлопали крыльями и, словно в гипнотическом трансе, качали головами. После того случая Беквит, находясь на позиции — на тренировках или во время настоящей охоты на людей, — уже не мог не замечать той красоты, которая ждала его в окуляре прицела.

— Целюсь в центр грудной клетки, — сказал он наблюдателю.

— Понял, слежу, — ответил тот.

— По цели.

Беквит сделал осторожный выдох и мягко нажал на спусковой крючок, утопив его на две трети. Колибри сияла.

— Стреляю по готовности.

Беквит нажал сильнее. Пуля оставляла инверсионный след в потревоженном воздухе, но здесь это выглядело иначе. В темноте подсвеченная инфракрасной оптикой, пробитая в воздухе дыра сверкала всеми цветами радуги.

— Цель поражена. Центр грудной клетки, — сообщил наблюдатель. — Этот кусок бумаги мертв, Бекки.

Бумажная мишень была старой — осталась с тех времен, когда главной угрозой считали хедди. На новых мишенях изображали китайских солдат. Армия Китая стреляла по фигурам американцев. Вот в чем смысл этих упражнений. Для войны нужен противник. И бумага в конечном итоге превращалась в плоть.

Беквит не отрывался от прицела, хотя колибри, конечно, улетела.

— Шевелись, Бекки, — сказал наблюдатель. — Уходим.

Иен подхватил оружейный чехол, спрятал винтовку и тронулся в путь.

Имущество средневекового монаха-картезианца

Ему (монаху-переписчику) выдаются: чернильница, перья, мел, два куска пемзы, два рога, маленький нож, два лезвия для выскребания пергамента (один обычный стилус и один тонкий), свинцовый карандаш, линейка, несколько грифельных досок и стилет.

Услышав стрекот сверчков, Ребекка отложила книгу и подошла к окну. На юге сверкнула молния. Что-то надвигалось со стороны Мексиканского залива.

Джейк вел битву под большим дубом: выкорчевывал сорняки, натыкался на шипы роз и прихлопывал комаров — все ради так называемой лужайки. Это был маленький жалкий пятачок травы, что не отменяло необходимости ухода за ним. До тех пор, пока из Канады не подуют холодные северные ветры, пригороды останутся зелеными. А значит, Джейк будет защищать свой клочок травы еще месяц.

Чуть дальше Ребекка заметила Сэм, танцующую на краю пропасти — в буквальном смысле. Сэм никак не назовешь храбрым ребенком. Перспектива перехода в четвертый класс пугала ее. Кроме того, девочка испытывала панический ужас перед змеями, пчелами, шприцами и фильмами про динозавров. Но когда папа был рядом, у Сэм появлялась смелость льва. Или щенка.

Теперь дочь демонстрировала балетные па на самом краю известнякового утеса, обрывавшегося прямо в реку. Джейк казался воплощением спокойствия и невозмутимости. Ребекка с трудом удержалась, чтобы сломя голову не броситься к Сэм. Нужно хоть немного доверять ребенку. Все в порядке. Рядом с Джейком почему-то всегда так.

По меркам выросшей на ферме Ребекки, Джейка не назовешь крупным мужчиной. Тем не менее она видела, как муж поднимал упавшие деревья, а однажды тащил на себе человека со сломанной ногой — больше девяти миль по плохой дороге. После смерти ее отца взял на себя заботы о всей семье. Во время поездки в Ирландию не раз и не два урезонивал забияк в пабе… и уходил, сопровождаемый доброжелательными улыбками. Джейк умел все. Сэм боготворила его. Ребекка тоже.

Глядя на них, Ребекка начала успокаиваться. Отец и дочь прекрасно понимали друг друга без слов. Они не смотрели друг на друга, но Сэм не удалялась от отца дальше чем на двадцать футов — а он от нее. Словно спутники, связанные невидимой нитью.

На горизонте сверкнула молния, однако грома не было. Гроза бушевала далеко.

В конце концов Ребекка вышла на крыльцо.

— Эй вы, двое! — позвала она. — Пора домой.

Сэм запротестовала:

— Посмотри, мама.

Девочка продемонстрировала пируэт. На самом краю.

— Отойди оттуда! — приказала Ребекка.

— Но папа сказал…

— Не важно, юная леди. Очень близко к краю.

— Ты всегда волнуешься, мама.

Джейк отложил мешок с сорняками и подхватил дочь.

— Пойдем, Младший.

Это новое прозвище Сэм выбрала себе сама. В ответ на замечание родителей, что Младшим называют мальчиков, дочь лишь пожала плечами. Она уже привыкла к мальчишескому имени. И разве в школе папа не выполняет обязанности классной мамы? Если он может быть девочкой, то почему бы ей не быть мальчиком? Или что-то в этом роде.

Они вошли в дом; от них пахло травой и лимонадом.

— Пора спать, — сказала Ребекка.

Сэм посмотрела на нее. Потом на отца.

— Еще нет.

— Уже пора.

— Пожалуйста, мама!

— На следующей неделе начинаются занятия в школе, Сэм, ты должна опять привыкнуть к режиму.

Девочка посмотрела на дверь своей спальни в конце коридора и задумалась. Потом с серьезным видом покачала головой.

— Нет, только не это. — Ребекка вздохнула. — Папа спит с тобой уже три ночи подряд. Когда я его получу назад?

— Когда чудовища уйдут, — ответила Сэм.

Джейк думал, что страхи дочери связаны с недавней и преждевременной смертью Санта-Клауса, эльфов и зубной феи. Эту новость с радостью сообщил Сэм на детской площадке сын баптистского священника. И надо же такому случиться, что сам священник стоял рядом и не сказал ни слова. Выкорчевывал язычество из человеческой души. Наставлял ребенка на путь истинный.

Джейк поднял палец, как будто вдруг о чем-то вспомнил.

— Ну-ка, что у нас тут?

Движением фокусника он достал небольшой бумажный пакет с эмблемой супермаркетов «НЕВ». Внутри оказался ночник в виде диснеевской Русалочки.

— Ты не представляешь, какая она красивая в темноте. Я спрашивал продавщицу в магазине. Она сказала, что ее маленькая дочка до сих пор пользуется таким ночником — а девочка уже поступила в колледж.

Сэм посмотрела на Русалочку. Ночник ей очень нравился, но она не прикоснулась к нему. Так легко ее не купишь.

— Они в шкафу, — сказала девочка.

Все время одно и то же — словно заевшая пластинка.

— Я проверял вчера, малыш. И позавчера. Там только одежда и обувь.

— Я слышу их в подвале.

— Там я тоже смотрел. Пусто, как в ухе слона.

В ухе слона? Сэм была не в том настроении, чтобы поддаваться на уловки.

— Значит, ниже подвала, — упорствовала девочка. — Они прячутся.

— Пойдем, Сэм.

— Правда. Я слишком маленькая, чтобы врать. Ты сам так говорил.

Это проверка. Если чудовища существуют, Сэм готова поверить и в других сказочных существ. Нет Санты — нет чудовищ. Но если чудовища и вправду существуют, значит, в мире есть место и для Санты. А может, и для толстого эльфа с кошельком. Лишь бы папа опять спал у нее в комнате.

Джейк посмотрел на Ребекку, и она покорно кивнула. Чудовища так чудовища.

— Ладно, малыш. — Джейк взял девочку на руки. — Сначала зубы, потом в кровать. Мне опять ложиться с краю? — Он пошел по коридору с дочерью на плече. — Все равно мы, кажется, не дослушали сказку.

— Ты уверен, что чудовищ нет?

— Раньше были, милая. Давным-давно.

— А теперь?

— А ты как думаешь?

— Да, — ответила Сэм. — Чудовища есть. Много-много. Просто спрятались и ждут.

Только в Хеллоуин, единственную ночь в году, американские родители считают себя обязанными посылать детей во тьму, словно принося в жертву. Солнце только-только село. Начали появляться костюмы — национальный парад маленьких ночных кошмаров.

Слишком много масок этой ночью, и с наступлением утра отличить пропавших от мертвых будет еще труднее.

Никто из родителей не спал в ту страшную ночь. Те, у кого не было телевизора, узнавали новости от взволнованных родственников или оповещений об опасности, рассылаемых школами. Полицейские машины прочесывали жилые кварталы. В небе висели вертолеты, освещая прожекторами улицы и эстакады. На лужайках появились национальные гвардейцы в форме. В десятках городов взвинченные до предела граждане отстреливали несчастных воров-домушников, вандалов, любителей граффити и разносчиков пиццы.

В два часа утра президент объявил чрезвычайное положение. К рассвету автострады по всей стране опустели. Школы и предприятия закрылись. По непонятной причине — несмотря на то, что опасность исходила из-под земли, — воздушный транспорт тоже не работал. Американцы жадно ловили новости — Национальное общественное радио, телеканал «Фокс», программа «Доброе утро, Америка», Интернет. Подобно аналитикам из разведки, они звонили друг другу, обсуждая каждый новый блог, интервью, факт, теорию или видеоклип.

Основной удар пришелся на Соединенные Штаты. С севера Мексики сообщали об инциденте неподалеку от границы с США, мексиканские средства массовой информации связали его с Хеллоуином. Нападению также подверглись южные районы Канады. Но главной целью явно стала Америка. Похищали именно американских детей. Все, кто их защищал, были убиты.

Цифры похищенных значительно различались. Некоторые сообщали о тысячах жертв. Более осторожные комментаторы говорили о сотнях — или того меньше. Но не число пропавших детей определяло ужас случившегося. Чудовища из прошлого вновь напали на нас — и это произошло на нашей земле, в наших домах, в современном мире.

«Для тех, кто к нам только что присоединился…»

«… цифры продолжают корректироваться. Сообщения приходят со всех концов страны. Официальные данные продолжают расти. Джим. Более двенадцати сотен…»

«Пресс-секретарь Белого дома Артур Юнг пересмотрел — в сторону понижения — оценку числа жертв ночного нападения: семьдесят три пропавших и сто тринадцать убитых. Он заверил нас, что атаке подверглись всего пять городов, а не десятки, как сообщалось раньше. Эти цифры еще могут измениться. Тем не менее он призывает к спокойствию».

«И самая свежая новость. Из Лос-Анджелеса сообщают о бунтах и грабежах. Губернатор спешно вводит войска».

«Мы продолжим в прямом эфире освещать…»

Никто не знал, как назвать случившееся ночью. Каждый телевизионный ведущий обыгрывал собственное определение или фразу. Полуночный рейд. Вторжение на Хеллоуин. Блицкриг. Повторение Перл-Харбора. Повторение 9/11. Вендетта. Война миров. Избиение младенцев. Что это? Террористический акт? Или война? Никто не знал.

Что касается врага, тут сомнений не оставалось. Каким-то образом орде демонов удалось воскреснуть. После многих веков угнетения, рабства, ночных кошмаров и роли вскармливаемого на солнце скота человечество решило, что избавилось от ада. Теперь же преисподняя разверзлась у подножия лестницы, ведущей в подвал каждого дома.

Куда бы ни заходили люди в этот день, везде их ждали ужасные картины и неотредактированные съемки, которые в иных обстоятельствах не пропустила бы сетевая цензура.

«Пожалуйста, имейте в виду, что эти кадры не предназначены для детей…»

«Если ваши дети смотрят, пожалуйста…»

«То, что вы сейчас увидите, не предназначено для детей…»

Дети. Все дело в детях. Сомнений в этом не было.

Некоторые сюжеты повторяли снова и снова. Они стали известными. Видеонаблюдение в Юджине. Гостиная ведьм. Мужчина с содранной кожей. «Дом ужасов». Ребекка. Снова и снова.

Али быстро шла по коридорам, стараясь не отстать от эскорта. Волосы намокли. Вертолет привез ее сюда, пробившись сквозь сильную грозу. Даже здесь, глубоко под землей, Али слышала завывание ветра. Они миновали еще один пост и караул с винтовками. Бесконечное число дверей.

Генерал Лансинг ждал ее — тот самый грубиян в мундире, с которым она спорила в телевизионной передаче.

— Благодарю, что пришли, доктор фон Шаде.

Он протянул широкую лапу.

Али устало ответила на рукопожатие. Генерал уже не напоминал огнедышащего боевого коня, который кидался на нее в программе Роба О'Райана «Час горячих новостей». Фирменной сигары тоже не было. Он выглядел интеллигентным и доброжелательным.

— Должна вам признаться, генерал, что у меня возникли некоторые опасения, когда вы обратились ко мне за помощью.

— Вы имеете в виду этот цирк О'Райана, предназначенный для широкой публики? — спросил генерал. — Надеюсь, никаких обид. Его аудитория любит провокации. Я подумал, что вы поступили очень благородно, согласившись на роль козла отпущения.

— Вы так говорите, словно это игра.

— Скорее, театр кабуки, — возразил генерал. — Много условностей. О'Райан не дурак. Он выжимает из этого все, что только можно — красные против синих, записные патриоты против бесхребетных либералов, — лишь бы оставаться в эфире. Иногда нам требуется его ультранационализм. Точно так же, как теперь нам необходимы ваши знания.

— Значит, я тут не для того, чтобы меня сожгли на костре?

— Нет, конечно. Вы нам нужны. Ради детей.

Догадаться нетрудно. Ее главная сила — лингвистика. Вероятно, у них какой-то артефакт хейдлов, который она должна перевести. Или попытаться. Было бы проще, отправь они свой текст к ней в архив. Ее словарь не назовешь огромным, но Али уже знает кое-какие слова и символы. Когда-нибудь будет найден новый Розеттский камень,[10] который послужит мостом между текстами, оставшимися после империи хейдлов, и современными языками. До той поры таким мостиком была она.

— Сделаю все, что смогу, — ответила Али.

Генерал остановился у двери.

— Ради детей, — повторил он и открыл дверь.

В нос ударил резкий запах. Фекалии, моча, лизол. И хейдл! Живой хейдл!

За дверью оказалась затемненная комната со столом, стульями и окном с односторонним зеркалом для наблюдения. Али сразу все поняла. Речь вовсе не о документах и артефактах.

Окно выходило в белую комнату. Там к больничной кровати был привязан монстр. Человек, поправила она себя. Homo hadalis. Но глубинные инстинкты победили: монстр.

На белых простынях хейдл выглядел еще более нелепо. Словно дикое животное, случайно забредшее в дом и не находящее выхода. Нет, не животное, вновь поправила себя Али. Он гнил заживо, начиная с ладоней и ступней, словно внешний мир медленно пожирал его.

— Мы поймали его вчера вечером на побережье к югу от Портленда, — сообщил генерал.

За год экспедиции «Гелиоса» Али видела хейдлов самых разных форм и размеров. У одних имелись рудиментарные крылья или жабры. У других — доставшиеся от обезьяньих предков длинные цепкие руки, очень удобные для лазанья по вертикальным туннелям субтерры. Третьи были в два раза меньше людей — вероятно, результат длительной изоляции и скудного рациона. Некоторые гнездились в нишах под сводами пещер.

Биологи и генетики терялись в догадках, пытаясь объяснить подобное разнообразие. Мутации и генетические изменения вписывались в рамки научных теорий. Крылья и жабры — нет. Ревностные христиане радостно объявили, что бестиарий хейдлов свидетельствует о несостоятельности теории эволюции. По их мнению, хейдлы были потомками падших ангелов, а их изуродованные тела — это Божья кара.

Грудная клетка хейдла почти не шевелилась. Он отбрасывал на простыню странную красную тень.

— Зачем ему повязка?

Бинт поперек живота, а от него отходят трубки и провода.

— Пара рыбаков заметила его среди скал. Они подумали, что это морской лев, а в этих животных стрелять нельзя. Но морские львы поедают омаров, попавшихся в их ловушки, и рыбаки открыли пальбу. Ему повезло: они были пьяны и не умели стрелять. Со дна лодки мы собрали пятьдесят латунных гильз, а в него попала только одна пуля.

— Дети с ним были?

— Нет. Но мы пошли по его следам и обнаружили водосток и подходящий к нему снизу туннель. И вот это. — Он показал прозрачный пластиковый пакет с заляпанными грязью штанишками от детской пижамы. На них был изображен медвежонок Пух.

Али купила для Мэгги всю серию сказок про Винни Пуха. Они не успели закончить первую книжку.

Али прекрасно понимала, что будет дальше.

Генерал положил пижаму на стол. Там лежала одна книга. «Боевой устав 34.52.3, исправленное издание. Правила проведения допроса».

— Почему я? — спросила Али. — У вас есть специально обученные люди.

— Десять лет назад были. После эпидемии мы исключили язык хейдлов из программы подготовки. Думали, они все мертвы. Из экспертов остались только вы. Я не знаю, к кому еще можно обратиться. Нам нужны ваши способности.

В обычных обстоятельствах Али просто повернулась бы и ушла. В обычных обстоятельствах они не просили бы ее помочь. Впрочем, обстоятельства никак не назовешь обычными.

Можно, конечно, напустить на себя значительность и заставить генерала хотя бы уважать готовность к сотрудничеству и участие. Но они торопились, а Али прожила на этом свете достаточно долго, чтобы разбираться в движениях своей души. Решение она приняла сразу же.

— Ради детей.

— Нам нужно знать, откуда он пришел, каким образом его группа смогла избежать эпидемии, их количество, организацию, руководство, маршрут, оружие, общую стратегию. Является ли нападение началом большой кампании? Чего они хотят? Куда направляются вместе с детьми?

Инструкция по ведению допросов лежала на столе, словно семейная Библия. Важная и строгая.

— Зачем она здесь?

— Продемонстрировать, что мы цивилизованные люди. Мы знаем границы дозволенного. У нас есть правила. Но сегодня в отношении его они не действуют.

— А если я откажусь?

— Честно говоря, я удивлюсь, если вы согласитесь. Естественно, вам это кажется омерзительным.

— Я могу обратиться к прессе. Раскрою всю операцию.

— Думаете, после вчерашней ночи это хоть кого-то волнует?

Генерал прав. На протяжении столетий эти существа поднимались из глубин земли, утаскивали с собой несчастных и проделывали с ними ужасные вещи. Да, люди одобрят любую жестокость, которую сегодня или завтра совершат военные — тут, на авиабазе, или глубоко под землей. Но это не значит, что она должна участвовать в пытках.

— Меня волнует.

— Именно поэтому вы здесь. Вы знаете их. Изучали их. Жили с ними.

Она окинула взглядом хейдла, ища на его теле синяки или ожоги. Ничего. Только следы болезни, шрамы и бледный узор татуировки на коже. А также провода, отходящие от повязки.

— Что вы с ним делали?

— Обучали. Он должен понять, что не контролирует ситуацию. Это ключ к успеху любого допроса.

— Допроса?

— Мы спрашиваем. Он отвечает.

— Похоже на электрические провода.

— Мониторинг основных показателей его состояния.

— Как вы его обучаете?

— Ему ввели парализующее вещество. Его мышцы отказали. Он перестал дышать. Был в полном сознании, но не мог пошевелиться. Абсолютная неподвижность. Пришлось подключить его к аппарату искусственной вентиляции легких. Через несколько минут мы оживили его тело с помощью противоядия. Известный прием, издавна использующийся «Моссадом». Безвредно, но очень страшно. Человек соглашается на все, лишь бы это не повторилось.

— Они люди, генерал.

— Мне все равно — даже если он мой младший брат. Враг нанес удар в самое сердце нашей страны, похитил наших детей, убил наших соседей. Страна в осаде. — Генерал бросил на стол еще один пластиковый пакет. Внутри была полоска мяса. — Нашли у него. Вяленое мясо. Только это не говядина. Мы проведем анализ ДНК и попытаемся определить, чье оно.

Они ошибались, если думали, что ее так легко шокировать.

— Этим я питалась двадцать дней. Очень высокое содержание белка. У нас — в зависимости от места, откуда срезается мясо, — вкус курицы или свинины.

Генерал кивнул. Он все понял. Ее не назовешь слабой женщиной. Она не обижается и не жеманничает.

— Мне нужен ваш ответ, — сказал он. — Время уходит. Несколько отрядов уже ищут детей, результата пока нет. Хейдлы обрушили за собой туннели. Мы откапываем их, но недостаточно быстро. Дети спускаются все глубже и глубже. С каждой минутой след становится слабее.

— Кажется, сегодня утром китайский посол выступил с заявлением. Разве он не предостерегал против отправки войск?

— Совершенно верно. «Большая игра» продолжается. Им нужна субтерра. Нам тоже. Ставки высоки, и ситуация политизирована до крайности. Но украли не их детей, а наших. Мы проводим разведывательные операции под землей. Проблема в том, что китайцы знают: мы нарушаем соглашение. На нашем месте они поступили бы точно так же. Так что их парни ищут наших парней, и, если они наткнутся друг на друга, большого скандала не избежать. Чем дольше длятся поиски, чем глубже мы уходим, тем выше риск вооруженного конфликта с Китайской Народной Республикой. Именно поэтому мы должны точно знать, где вести поиск, чтобы обеспечить отход и убраться оттуда, прежде чем начнется стрельба.

Али посмотрела через стекло на пленника. Люди думали, что причиной создания ее института был «стокгольмский синдром», когда жертва начинает отождествлять себя с похитителем. Или чувство вины за то, что участвовала в экспедиции «Гелиоса», которая — хотя она об этом не знала — принесла смерть хейдлам. Или мистические теории — Новый век, Атлантида. На самом деле ее преданность погибшей цивилизации отчасти объяснялась инстинктивным неприятием государственного безумия, армий и войн, — того самого безумия, которое теперь ставило Америку и Китай на грань катастрофы.

В эпоху своего расцвета, девять тысяч лет назад, империя хейдлов представляла собой нечто вроде темного рая. Глифы и вырезанные на камне надписи рассказывали об эпохе всеобщего мира, длившейся более трех тысяч лет. Али смотрела на монстра, привязанного к больничной койке. В каком-то смысле хейдлы стали ее марсианами. Их отсутствие давало свободу воображению. Она могла считать их мирной, хотя и уродливой расой. Даже теперь, несмотря на деградацию, кровавые обычаи и пугающую внешность, жестокость хейдлов бледнела перед тем, что люди изо дня в день делали с себе подобными.

— Вы можете его спасти, — сказал генерал.

— Вы его отпустите?

— Избавим от боли. Он сможет умереть спокойно.

У нее были свои кошмары, связанные с пленом, похожим на плен этого хейдла или детей — разлученных с домом, связанных и увлекаемых все глубже и глубже в подземный лабиринт.

— Хорошо, — сказала Али.

Почти всю жизнь, еще задолго до того, как она спустилась под землю и вернулась на поверхность, Али искала Слово, древний знак, символизировавший рождение человечества. И по иронии судьбы поиски человечности теперь ведут ее в камеру пыток. Она спаслась от пособников дьявола лишь затем, чтобы самой сыграть эту роль.

— Ради детей, — прошептала она.

Ее хотели нарядить в одежду хирурга — белый халат и маску, — но Али отказалась.

— У него проказа, — предупредил генерал. — Ремни и отсутствующие пальцы не должны вас обмануть. Он плюется, кусается. Никому не дает приблизиться к себе.

— Все должны быть в халатах и масках?

— Обязательно. — Затем генерал понял, что она имеет в виду. — Очень хорошо. Как знаете.

— Ручка у вас есть? Лучше небольшой чернильный маркер. И зеркало. А еще немного еды и воды.

Генерал отдал распоряжения по интеркому. Али собрала волосы в пучок на затылке. Через минуту принесли фломастер и зеркало. Она отошла от окна к свету и принялась рисовать узоры на лице.

Али писала виртуальную книгу вокруг рта и глаз, тщательно выбирая символы. Скорее всего, хейдл неграмотен. Уже несколько столетий, как они разучились понимать собственный язык, но вид знакомых глифов может успокоить его.

На лбу она нарисовала два симметричных символа дня и ночи, а над ними извилистую змейку реки. На каждой щеке появилась спираль. Если Али не ошибается, спирали являются принадлежностью шамана или ведьмы. Два вытянутых ромба у крыльев носа означают расстояние или время. Для подбородка Али выбрала дух животного — подземной рыбы. Вспомнив символы в туннеле на острове Святого Матфея, она украсила ладонь буквой «алеф».

Генерал никак не отреагировал, когда Али повернулась к нему. За свою жизнь он видел разный камуфляж. Или просто был готов к чудачествам ученого. А может, адепта Нового века из Сан-Франциско.

— Я пойду одна.

— Ни в коем случае.

— Он и так напуган.

Генерал пристально посмотрел на нее.

— Тогда вот ваш жучок.

Помощник принес крошечный наушник, позволявший слышать генерала. Али чувствовала себя агентом ФБР.

— Проверка, проверка, — произнес генерал.

— Громко и отчетливо, — кивнула она.

— В комнате установлены микрофоны. Мы будем слышать каждое произнесенное вами слово. Говорите с нами. Я буду обращаться к вам. — Генерал направился к маленькому холодильнику в углу. — Неважно, какая еда? — Он достал чей-то ланч: сэндвич с мясом, печенье и маленькую упаковку молока.

— Мясо.

Али выбрала сэндвич и молоко. Потом подумала, вернула сэндвич и взяла пакетик вяленого человеческого мяса. Генерал хотел было возразить, но промолчал. Теперь это ее шоу.

Они вышли из комнаты и приблизились к двери камеры. Раскраска на ее лице, похожая на татуировку маори, вызвала удивленные взгляды двух охранников из военной полиции.

— Я буду наблюдать через окно. Если вам понадобится помощь…

Али сняла туфли и вошла — босиком, одна. Воздух в комнате пропитался знакомым запахом хейдла — так пахнет выделанная оленья кожа, долго лежавшей на сухой земле. Еще сильнее было зловоние заживо гниющей плоти. В Средние века запах проказы сравнивали с запахом козла.

Пленник медленно повернул голову. Мышцы век у него были парализованы, и глаза все время оставались открытыми — вероятно, из-за поражения нервов. Взгляд розовых глаз становился осмысленным; хейдл освобождался от усыпляющего воздействия лекарств или от оцепенения, похожего на то, каким пользовался Айк. Муж научился этому трюку за долгие годы плена, и Али видела, как недолгий отдых и медитация позволяли ему не спать несколько дней, оставаясь бодрым и свежим.

Али остановилась и вежливо опустила взгляд, позволяя хейдлу составить о ней представление. Айк обучил ее основам их поведения и культуры. Взгляд в глаза — без приглашения — может быть опасен. Лучше всего молчать. Али ждала. Наконец хейдл негромко прищелкнул языком, что означало одобрение, по крайней мере временное. Она подняла глаза.

Хейдл был истощен. Над ним хорошо поработали. Рана в животе не оставляла шансов на жизнь. Теперь Али поняла, что красная тень на простыне — след от пота. Он потел кровью.

Однако при виде узоров на лице Али глаза хейдла сверкнули. Внезапно он высунул язык. Словно на приеме у врача. Али ответила на приветствие.

Уродство хейдла по большей части объяснялось болезнями, широко распространенными на земле в Средние века. Руки и ноги больше похожи на ласты — пальцы съедены проказой. Нос провален. На голове пульсирует сеть голубых вен. Полиомиелит так сильно искривил ноги, что Али удивлялась, как он вообще смог добраться до поверхности.

Череп пленника напоминал уплощенный треугольник: широкие скулы, затем сужение и тупая макушка, что выдавало в нем потомка Homo erectus. Характерны также нависающие надбровные дуги, словно к лицу приклеены очки. Однако, как и у Homo sapiens, изменившегося по сравнению с далеким предком, у Homo hadalis имелись свои особенности, связанные с вечной тьмой и жизнью в каменном лабиринте.

Нетрудно догадаться, почему рыбаки приняли его за морского льва. Его кожа была безволосой и бледной, как у рыбы, а проказа съела ушные раковины, оставив «собачий профиль» с длинной шеей и маленьким подбородком.

Теперь Али заметила обезьяний хвост или все, что от него осталось, — вроде второго пениса. Проказа оставила от него лишь обрубок, но это был настоящий хвост или, если точнее, развитие того рудимента хвоста, с которым рождается каждый человек. Наука утверждала, что приобретенные черты не могут повторять более ранние, утраченные формы. Вот очередное исключение, которое подбросила им субтерра. В данном случае реликтовый хвост развился полностью. Он вилял из стороны в сторону.

Процесс образования рогов, имевший место в некоторых регионах подземного мира планеты, у этого хейдла практически не был заметен. Небольшие наросты на коже лба напоминали волдыри.

Али пыталась рассмотреть то, что скрывалось за разрушительным действием болезни и времени. Тело хейдла покрывали шрамы, свидетельствовавшие о короткой, но нелегкой жизни. Несмотря на старческие мешки под глазами, сгорбленную спину и изъеденную раком безволосую кожу черепа, его возраст, по всей видимости, не превышал двадцати трех лет. Значит, ему было тринадцать, когда эпидемия опустошила подземные туннели.

Хейдл что-то произнес шелестящим шепотом, сопровождавшимся странными щелчками, которые встречаются в языке южноафриканских бушменов племени сан или кунг. Тихий, почти музыкальный звук. Али разобрала одно-единственное слово: «я». Дело сдвинулось.

Она попробовала приветствие, одно из слов ее коллекции праязыков. Назвала свое имя. Несмотря на неподвижную маску проказы — выпученные глаза, львиные складки на переносице, язвы, — он нахмурил лоб. Ее слова явно не нашли понимания.

— Еда, — сказала Али, доставая вяленое мясо из пакетика.

Она помнила, что держать мясо нужно в правой руке, а не в левой, которая считается нечистой.

Разорвав полоску на маленькие кусочки, Али поднесла один ко рту хейдла. Он отказался — недоверие его было вполне обоснованным.

— Я знаю, о чем вы подумали, — раздался в ухе голос генерала. Али почти забыла о нем, целиком сосредоточившись на пленнике. — Не вздумайте.

Хейдл нахмурился. У него острый слух. Он слышал голос, доносившийся из ее уха, из ее головы. Это удивило и испугало его.

— Я теряю его, — сказала Али генералу, задумалась на секунду, затем положила кусочек вяленого человечьего мяса в рот. Демонстративно прожевала. Вкус как у куриной ножки.

На этот раз хейдл взял предложенную еду. Слизнул языком. Он жевал медленно, наслаждаясь вкусом мяса. Его глаза закатились от удовольствия.

Он позволил Али скормить ему остальные кусочки. Закончив есть, пленник разразился длинной фразой, в которой в равной степени присутствовали щелчки и гласные звуки.

Она отрицательно покачала головой. Хейдл повторил, теперь медленнее. Вероятно, в этой неразберихе слов присутствовала благодарность — ей, а также человеку, телу которого принадлежало мясо, и, возможно, Богу. Но речь хейдла оказалась слишком быстрой, а уху Али недоставало практики. Десять лет назад, когда в ее жизни еще был Айк, она составила небольшой словарик языка хейдлов. А теперь не могла ничего вспомнить. В отсутствие практики она практически все забыла.

— Пить, — сказала Али и протянула пленнику молоко. Маленькая красная упаковка напомнила ей о начальной школе, о детях. Это допрос, а не антропологический пикник. Перед ней лежит один из убийц и похитителей детей.

Пленник ожидал найти в картонке все, что угодно, только не молоко. Вкус напитка испугал его. Он поднял глаза на Али.

— Ма-хар, — прошептал хейдл.

Мать.

Али посмотрела на картонную коробку в своей руке. Как будто она дала ему грудь. «Используй это».

— Да, ма-хар. Дети. — Али взмахнула рукой, отмеряя ладонью разную высоту. — Мои. Мои дети. — Она прижала воображаемую Мэгги к груди. — Где?

Хейдл понял — Али это почувствовала. И отвел взгляд.

— Лa. — Слово прозвучало, словно удар бича. Их взгляды встретились. — Дети. Ушли. Куда?

Хейдл прищелкнул языком, словно хотел сказать, что жизнь — это страдание. Что он имеет власть над ней, над ее народом, их детьми и их надеждами. Словно он король, это изувеченное существо.

Она перешла на жесты и смешанный язык.

— Я. Али. Ты?

— Мар-и-йа, — ответил пленник. Гортанная смычка, три разных тона и щелчок — все в трех слогах.

— Что он сказал? — переспросил генерал.

— Мария, — объяснила Али. Потом задала больному проказой еще несколько вопросов. — Да, его зовут Мария. Вероятно, так звали его мать, которая — он убежден — спустилась вниз, в недра планеты, чтобы зачать его. Наверное, пленница вроде меня.

Хейдл запел. Это было горловое пение с долгими, глубокими и вибрирующими звуками, как у тибетских монахов и монгольских пастухов. Али слушала, как он постепенно добавляет к басовым тонам щелчки и придыхания — слова. Серьезный и печальный, пленник поднял взгляд к потолку.

— Что-то вроде молитвы? — спросил генерал.

— Вы не узнали? Он поет песенку Барни. Ну, помните, фиолетовый динозавр. — Любимая песня Мэгги. — Наверное, ее пела ему мать. Слушайте. — Али начала тихонько подпевать. На исковерканном английском. — Я люблю тебя. Ты любишь меня. Мы счастливая семья.

Умирающий пленник с одобрением посмотрел на Али. Она знает его молитву!

Разговор продолжился.

— Я спросила его об эпидемии, — вслух сказала Али, обращаясь к генералу. — Он говорит, что его мать и остальные члены клана в это время были в пещере у самой поверхности. Все пошли в город в поисках пищи. В пещере остался он один. Никто не вернулся.

— Куда направлялся его клан?

Али снова задала несколько вопросов. Хейдл заговорил, указывая на коробку с молоком.

— Им нужны были новые коробки. Нет, сосуды, новые сосуды. И что-то про солнце.

— В этом есть какой-то смысл?

— Пока не знаю.

Пленник вновь заговорил.

— Он утверждает, что поднялся из пещеры к ослепляющему свету. Из глубины к свету и грязи внешнего мира. Чтобы найти своих людей, которые хотят вернуться домой. Он и все остальные посланы именно для этого. Проводить их назад, в недра земли.

— И его народ поднялся сюда после эпидемии? Они прятались все эти годы? Где? И есть ли еще другие?

Опять вопросы. Опять щелчки и шелестящий шепот. Али слушала.

— Он говорит о путешествии душ. То есть о реинкарнации. Хейдлы в это верят. Души мертвых поднимаются на поверхность и ищут новую оболочку. Новое тело. Детей солнца. Солнечных детей. Наших детей.

— В наших детях души их мертвых?

— Все гораздо сложнее. Мы связаны единым циклом. Его мать умерла, и ее душа вознеслась. Теперь его долг — вновь вернуть ее домой. Увести вниз, подальше от зла. От нас.

— То есть наши дети — это их предки.

— Или их предки — это наши дети. Все зависит от точки зрения.

Али посмотрела на пленника. Его глаза светились искренней верой. Как два озера пламени на изувеченном теле.

Генерал молчал.

— Отлично. Хорошо. Как скажет, — наконец произнес он. — Не спорьте с ним. Спросите, куда он хотел отвести мать.

— Говорит, не смог найти мать. Отыскал других, но не мать. Собирался отвести их вниз. Надеется, что кто-то другой спас ее.

— Где они все собираются? В одном месте?

— Так мне показалось.

— А куда направляются?

Она предприняла еще одну попытку.

— Не говорит.

— Отказывается?

— Увиливает.

— Давайте сделаем перерыв.

— Лучше продолжить.

Она только начала устанавливать контакт, а еще столько нужно спросить. Слушая его речь, Али как будто вновь спускалась в подземный лабиринт. За каждым поворотом, в каждом новом туннеле ее ждали резные плиты и статуи, кожаные рукописные книги с древними текстами. Словно ее душа медленно собиралась из осколков.

— Прошло больше часа. Самое главное — оставаться свежими. Быть на шаг впереди него. Сохранять силы. Выходите. Через несколько минут мы сделаем ему укол.

Генерал встретил ее у двери. Они направились к выходу. Струи дождя хлестали в стекло. Ветер разбрызгивал лужи на асфальте. Они решили не ходить к зданию с манящими вывесками кафе. «Макдоналдс», «Тако-Белл», «Кентакки фрайд чикен». Али вспомнила вяленое мясо.

— Кофе?

— Нет, спасибо.

— Ну и денек.

— Ужас.

Они стояли и смотрели на грозу. Генерал рассказал о сыне, которого обучают игре на фортепиано. «К Элизе» — это вещь. Похвалил тайский ресторан в Беркли. Потом посмотрел на часы. Прошло полчаса.

— Вернемся?

В комнате было чисто и тихо. Ни эха от криков. Ни крови на полу. Али обратила внимание на свежие простыни. Может, просто привели в порядок комнату. Ей очень хотелось так думать.

Потом Али заметила на полу палку. На скотче, которым была обмотана палка, отпечатались следы зубов хейдла. Опять его мучили.

— Послушаем, что он скажет на этот раз, — раздался в ухе голос генерала.

Хейдл спал с открытыми, лишенными век глазами, словно вытащенная из воды рыба. Изо рта стекала слюна.

— Мария, — позвала она.

Пленник проснулся. Его глаза остановились на Али.

— Ма-хар, — прошептал пленник.

— Я здесь. — Она приложила руку к сердцу, затем стала качать воображаемого младенца. — Мой ребенок. Где?

На этот раз он ответил на родном языке.

— Дома, мать.

— Где дома? — спросила Али.

Хейдл снова заговорил о круге. Теперь он жестом подзывал ее к себе. Генерал смотрел на них, словно ястреб.

— Не приближайтесь, — предупредил он.

Али наклонилась к монстру. Из розовых глаз сочился гной. Она почти поверила, что хейдл сожалеет о тупике, в котором они оказались. А потом увидела огонь в его глазах, и у нее перехватило дыхание. Ни сожалений, ни угрызений совести — только неистовый голод чужака. Она поспешно отпрянула, но пленник успел левой рукой — тем, что от нее осталось, — провести по щеке Али. Словно теплый пластик.

— Охрана! — рявкнул голос генерала у нее в ухе.

— Нет! — запротестовала Али.

Она позволила пленнику вновь дотронуться до ее щеки. На этот раз она вспомнила о нарисованной там спирали. Хейдл указывал в центр линии.

— Что? — спросил генерал.

— Детей ведут в центр спирали.

— Так, уже кое-что.

— Необязательно, — возразила Али. — Это может быть где угодно. В любом месте. Под землей узоры в виде спирали тянутся во многих туннелях, от одного конца до другого. Хейдлы — кочевники. Призраки. Скитаются среди руин, оставленных предками. Все время в движении. Все время в поисках добычи. Дети могут навсегда исчезнуть вместе с ними.

— Попробуйте узнать больше. Он указал в центр спирали. Должно существовать главное место сбора. Они действовали согласованно. Ими руководят. Спросите его о том городе, Хинноме, где вы были десять лет назад.

— Почему туда? — возразила она.

Город ее ночных кошмаров. Какой-то фанат Библии назвал его по имени долины в Иерусалиме, где в древности приносили в жертву детей, а также разводили костры, на которых сжигали мусор и тела бедняков и неизвестных.

— У нас есть основания полагать, что он все еще обитаем.

Обитаем? Откуда у них такие сведения? А если это правда, почему они не предвидели ночное нападение? Впрочем, теперь не время требовать у генерала ответа.

— Хинном, — сказала Али хейдлу. Никакой реакции. — Цивитас, — предприняла она еще одну попытку. — Кома. — «Цивитас» на латыни означает «город». «Кома» на древнегреческом — это «деревня». А также корень древнего верхнегерманского слова «дом». — Хел.

Она имела в виду не только легендарный ад, но и реальный, геологический. Семантика. Это слово образовано от корня «хелан», что значит «прятаться». Темное, недоступное место.

— Глубокий город, — сформулировала Али. — Хел. Мертвые. Люди. Много, много мертвых. — Она указала на круг в своем блокноте, в самый центр. — Город? Дом? Центр? — Может, это одно и то же?

Али ждала. Изуродованные ладони хейдла судорожно сжимались и разжимались. Его глаза скользили по ней. Хорошо, что у двери караулят солдаты. Она чувствовала жар, исходящий от тела пленника. Его пот имел неприятный, мускусный запах. Наконец хейдл заговорил, произнеся единственное слово:

— Пит-ар.

Али замерла, словно громом пораженная. Потом оглянулась, ища лист бумаги. Ничего не найдя, нарисовала на ладони схематичную фигуру человека — или хейдла — и указала на него.

— Пит-ар?

Пленник пожал плечами и кивнул. Он умирал.

— Питер? — переспросил генерал.

— Пит-ар, — повторила Али. — Один из основных корней ностратического языка, одного из праязыков, давших начало современным. «Патер» на древнегреческом, превратившийся в «фатер» в древнем верхнегерманском. Потом «федер». Отец. Бог. Создатель. Старше-чем-старый. Древний голодный бог.

— Сатана?

— Старше, гораздо старше, по крайней мере лингвистически. — Али старалась говорить тихо и спокойно, обращаясь к установленным в комнате микрофонам. Пленник наблюдал за ней, не понимая ни слова; наверное, думал, что она молится. — Пит-ар и Сатану разделяют многие цивилизации. Это одна из самых первых попыток объяснить загадку жизни и смерти. Когда человечество обрело сознание и язык, мы начали создавать богов и давать им имена, чтобы к ним обращаться и на них влиять.

— Это подтверждает еще одно полученное нами сообщение.

— Какое сообщение?

— Что в вашем городе мертвых есть царь. Что эти существа возглавляет великан в доспехах из нефрита.

Али повернулась к зеркалу на стене, обращаясь к своему отражению, к собственным сомнениям.

— Этого не может быть.

— Почему?

— Потому что я видела его убитым. Перед самым началом эпидемии.

— Он либо не умер, либо вернулся, — сказал генерал. — Внизу все не так, как кажется. Ваши собственные слова.

— Он жив? Кто вам сказал?

— Человек по имени Джошуа Клеменс. Он утверждает, что вы встречались, и вы отказались ему помочь.

Али с трудом вспомнила.

— Который снимает порнографию? Он говорил о документальном фильме, но я приняла его просто за очередного пирата, который охотится за золотом хейдлов. Больше я о нем не слышала.

— На его съемочную группу напали. Как раз около вашего разрушенного города.

— Клеменс действительно спустился под землю?

— Семь лет назад. Вернулся один — месяц назад. Единственный, кто остался в живых. Вот что он рассказал. В древнем городе полно костей, но город все еще жив. Мы не склонны верить ему на слово, однако ваш друг хейдл только что подтвердил общую картину. Центр спирали. Базовый лагерь этого их Пит-ара. Теперь у нас есть цель.

— Он этого не говорил.

— Таков вывод из его слов.

— Позвольте мне копнуть глубже, — попросила Али. — Он еще многое может рассказать.

— В другой раз, профессор. Можете выходить.

Она наклонилась над кроватью с обреченным пленником. Теперь похожие на плавники руки потянулись к ее ладони. Хейдл дотронулся до знака «алеф» на тыльной стороне.

— Это? — спросила Али. — Пит-ар?

Он снова коснулся знака.

— Где? Где Отец?

Снова прикосновение.

Похоже на загадку: «Отец» одновременно был местом, богом и вещью. Ответ каким-то образом связан со спиралью с алефом в центре.

Али сидела у себя в кабинете, когда в дверь постучали. Появилась голова Грегорио.

— К тебе какая-то дама. Из Техаса.

Слово «Техас» он произнес будто название волшебной страны.

Али вздохнула.

— А ты не можешь ею заняться?

— С ней ты должна поговорить сама, — ответил Грегорио и закрыл дверь.

Али оторвалась от клавиатуры, потерла виски. Из окна открывался вид на затянутый туманом залив.

Дверь вновь открылась, и в комнату вошел Грегорио в сопровождении высокой белокурой женщины. Щелкнув каблуками, он отвесил легкий поклон. Его европейская учтивость некоторым казалась неуместной, но эта женщина восприняла его вежливость абсолютно естественно, даже с некоторой рисовкой.

«Техас, — подумала Али. — Красавица».

— Доктор фон Шаде? — Она направилась прямо к Али, протягивая руку. — Большое спасибо, что согласились принять меня. Я Ребекка Колтрейн. Можно просто Ребекка.

Высокая, под метр восемьдесят — без каблуков, Али специально посмотрела, — и удивительно, почти неестественно красивая. В ней не было ни капли тщеславия. Джинсы и белая блузка, которой давно не касался утюг. Длинные золотистые волосы схвачены на затылке в строгий «хвост». Лицо без косметики — даже губы не тронула помадой. Женщина, выполняющая важную миссию. Она сразу взяла быка за рога.

— Мне нужна ваша помощь.

Али женщина показалась знакомой. Может, они встречались? Или это какая-то знаменитость, чье лицо смотрит с обложки глянцевых журналов в бакалейной лавке.

— Мой ребенок был среди тех, кого похитили на прошлой неделе.

Губы женщины не дрожали. Голос тоже. Никакой патетики. Только факты. Кабинет Али не первый, в котором она побывала.

Теперь Али вспомнила. Это лицо стало олицетворением всех матерей, у которых пропали дети. Та самая Ребекка. Внезапно Али поняла причину галантности Грегорио.

— Присаживайтесь, — сказала Али.

Ребекка не отреагировала на приглашение.

— Я не отниму у вас много времени. Обещаю.

— Садитесь, — повторила Али. — Выпьем с вами чаю.

— Но вы ведь заняты. Все очень заняты.

Эту женщину жизнь изрядно потрепала. Совершенно очевидно, что ее прогоняли — и не раз.

— Чай, — решительно объявила Али. — Чай с пирожными.

— Я принесу, — вызвался помочь Грегорио и скрылся за дверью.

Чудеса, да и только. Неужели у баскского убийцы драконов есть домашняя жилка?

Ребекка дотронулась до спинки стула и перевела дух. Потом села. Отчаянная женщина, подумала Али. В противном случае она не осмелилась бы явиться сюда, на вражескую территорию. Уже неделю, с той самой ночи, когда похитили детей, газетные обозреватели и ведущие телевизионных шоу представляли институт Али как логово сочувствующих хейдлам, предателей и криптотеррористов. Кирпичные стены здания пестрели оскорбительными надписями. Сотрудникам института резали покрышки. Али начинала думать, что полицейские симпатизируют вандалам, потому они были явно не на ее стороне — задерживались на пару минут, когда она их вызывала, ни разу не поставили снаружи дежурную машину.

— Значит, вот вы какие, — произнесла Ребекка.

— Да, это мы — во всем блеске, — ответила Али. — Наша «Студия». До нас здание арендовала танцевальная студия. Как видите, больше похоже на склад. Мы просто хватаем все, что поднимается к нам из глубин, и складываем на полки. Когда-нибудь появятся время и деньги, чтобы все изучить и должным образом заархивировать. А еще музей. И просветительский центр. Передвижные экспозиции. Циклы лекций. Да, у нас свои мечты.

— Я ожидала большей секретности, — сказала Ребекка. — Что-то мрачное. Готическое.

— Вы не одна такая. Люди думают, тут поклоняются дьяволу или что-то в этом роде. Мы все время пытаемся сломать это представление.

Она умолкла, позволив Ребекке без помех оглядеть помещение. Весь кабинет был заставлен артефактами хейдлов, причудливыми, гениальными или отвратительными — изготовленными из человеческой кожи или костей.

Внимание женщины привлекла фотография на письменном столе Али.

— Вот она какая, — сказала Ребекка. — Я видела вас по телевизору, когда они спросили, есть ли у вас дети. Красавица.

— Моя Мэгги, — кивнула Али.

Это была последняя фотография дочери.

— Милое имя. И глаза у вас одинаковые. — Она говорила так, словно Мэгги не умерла. Али это понравилось. — А подбородок точно отцовский.

Али вздрогнула.

— Отцовский?

Где Ребекка могла видеть Айка?

— Это ведь его фотография на верхней полке?

Али подняла голову — она и забыла, что там, наверху, стоит снимок Айка. Наполовину скрытое в тени — как и сам Айк — угловатое и очень серьезное лицо. Татуировка, нанесенная хейдлами, подчеркивает скулы. Они заявили о своей власти над ним.

— Из прежней жизни. Фотографии десять лет. С тех пор от него нет вестей.

— Он жив?

— Не знаю. Я спрашивала колонистов и исследователей, поднимавшихся на поверхность. Ходят разные слухи. Ничего конкретного. Сомневаюсь, что теперь это имеет хоть какое-то значение.

— Так долго оставаться в неведении.

Ребекка покачала головой.

— Я выжила, — ответила Али. — Потеряла одного, обрела другого.

А потом потеряла и дочь. Врачи винили в смерти Мэгги вирус гриппа, неопасный для других детей. Что-то ослабило девочку, сделало восприимчивой к болезни. Али во всем винила преисподнюю. Именно там она забеременела от Айка — нечаянно. Зачатая во тьме, девочка и на свету никогда не отличалась крепким здоровьем.

— Он бросил вас и дочь, — сказала Ребекка. — Вернулся под землю. Так мне говорили.

— Айк ушел еще до ее рождения, — возразила Али.

Боль еще не прошла. «Десять лет».

— Можно мне спросить? Остановите меня, если что не так. Мне любопытно. Наверное, он был хорошим человеком, раз вы его выбрали. Но как можно бросить ребенка?

Али вздохнула.

— Айк оставался на поверхности столько, сколько смог выдержать. Но у него оставались вопросы, требовавшие ответа. Он был убежден: там, внизу, что-то есть.

— Хейдлы?

— Нет. Мы не сомневались в их гибели. Другое. Более серьезное. Айк не мог выразить это словами, но чувствовал, еще со времен плена. Думаю, нечто на уровне подсознания, вроде связи между похитителем и жертвой. Как неоконченное дело. Только Айк настаивал, что это реальность. И ее обязательно нужно найти.

— Место? Или вещь?

— Не знаю. И он не знал. Только говорил, что это важно. Что это может изменить все. А потом ушел. В ночь, в туннель.

— А вы когда-нибудь хотели пойти вслед за ним? — спросила Ребекка.

— Мне нужно было заботиться о ребенке.

— Я имела в виду: вместе с ребенком.

Али пристально посмотрела на гостью. Эта женщина понимает. Может, это звучит сентиментально, но любовь означает самопожертвование.

— Постоянно — первое время. Потом все меньше и меньше. Пока у меня была дочь…

Али заставила себя замолчать. Продолжать не имело смысла.

— Я испытываю то же самое по отношению к Джейку, — сказала Ребекка. — Так звали моего мужа. — «Звали», отметила Али. В прошедшем времени. Она его уже списала. Быстро. — У нас была своя жизнь. Хорошая. Теперь осталась только Сэм. Моя дочь.

— У вас есть ее фото? — спросила Али.

А вот это уже несерьезно. Ее ждут дела. Но ведь они с Ребеккой две матери.

Женщина протянула снимок.

— Какая милая, — сказала Али. В настоящем времени. Пусть бедная женщина сохранит надежду. Совсем скоро действительность заставит считаться с собой. — Сколько ей тут?

— Восемь. Да. День рождения у нее… — Ребекка справилась с дрожью в голосе. — Мне сказали, она самая младшая.

— Что еще вам сообщили? — спросила Али деловым тоном, без всякой притворной жалости. Нет никакого смысла сосредоточиваться на горе этой вдовы. — Сколько всего детей пропало?

Истерия, охватившая страну, шла на спад. Количество убитых составляло меньше ста человек — значительно меньше, чем несколько тысяч, о которых сообщали в первые дни. В большинстве своем это были родители похищенных детей, один или оба, оказавшие сопротивление захватчикам.

— Сорок два, — сказала Ребекка. — Возможно, один или двое просто сбежали из дома или стали жертвой других преступлений. Большинство похищены той ночью.

— Какие-нибудь догадки? Улики? Зацепки?

— Ничего. — Женщина покачала головой. — Но так не бывает. Чтобы не осталось никаких следов.

Нужно предложить женщине поесть, подумала Али. Заполнить хотя бы часть ее пустоты.

В кабинет вернулся Грегорио — как раз вовремя — с импровизированным подносом из крышки картонной коробки. Через руку у него было перекинуто полотенце, как у парижского официанта. С серьезным видом он накрыл на стол. Чайные чашки казались крошечными в его больших руках. На пластиковой тарелке с картинкой из «Парка юрского периода» лежала горка аппетитных пирожных. Одно пирожное свалилось, и Грегорио склонился к тарелке, чтобы аккуратно поставить его на место. Пирожное опять упало, и он опять водрузил его на вершину горки. Оно снова соскользнуло. Наблюдая за представлением, Али заметила, что Ребекка сделала нечто такое, чего, наверное, не делала уже неделю, со дня похищения дочери. Она улыбнулась.

— Я возьму это пирожное, — наконец вмешалась Али.

Грегорио с облегчением протянул его ей. Потом налил чай.

— Желаете чего-нибудь еще?

— Вы очень добры, сэр, — сказала Ребекка.

Все ясно. Его галантность достигла цели. Ради этой женщины он спрыгнет с «Пирамиды».[15] Вероятно, подумала Али, примерно через год можно выступать в качестве свахи — когда вдова будет готова. Но Грегорио, наверное, никогда на это не согласится, год — слишком долго. Будет чудом, если в течение месяца он не сделает предложение Али.

Корпорация «Поймать ночь»

Ребекке Колтрейн

1. Данные правила имеют преимущественную силу перед всеми другими инструкциями, касающимися применения оружия.

2. Я всегда имею право защищать себя, своих товарищей морских пехотинцев, моряков и солдат, служащих тылового обеспечения, а также колонистов, непосредственно помогающих США.

3. Я осведомлен о наличии неизвестных лиц в районе операции. В подземных зонах присутствуют колонисты из разных стран. Я не буду использовать силу для захвата их собственности с целью выполнения задания.

4. К «нечеловеческим» формам сила может применяться без провокации с их стороны. Я буду определять цели самостоятельно.

5. Оружие будет применяться для выполнения задачи.

6. Огонь будет вестись прицельно; оружие будет переводиться в автоматический режим только при необходимости.

7. Будут предприниматься меры, чтобы избежать мер среди гражданского населения.

8. Мои действия должны быть быстрыми, осознанными, точными и ни в коем случае не определяться жаждой мести.

9. Я не причиню вреда колонистам подземных зон, не буду их задерживать или вмешиваться в их жизнь.

10. Я осведомлен о присутствии китайских колонистов в подземных зонах.

Беквит вел перекрестьем прицела по линии дюн. Его наблюдатель, Миггс, устроился на краю каменной полки. В других углублениях скалы расположились еще восемь снайперских пар, всматривающихся в пески подземной пустыни. Они ждали в засаде уже неделю и были готовы оставаться тут еще месяц. Если к тому времени дети не появятся, группу Беквита без лишнего шума сменит другая.

Теперь Беквит многое узнал об этой невероятной пустыне. С помощью лазера они измерили расстояние до разных ориентиров, чтобы с точностью до ярда вычислить дальность стрельбы. Зона поражения была очевидна. Ждали только появления врага вместе с юными пленниками.

Прочесывая взглядом пески, Беквит следил, не мелькнет ли где птица Каспера. Еще год назад считалось, что здесь нет птиц — точно так же, как нет змей с магнитными сенсорами в черепе или безволосых насекомоядных лемуров. Собственно говоря, о существовании подземного мира тоже никто не догадывался. Но однажды открытый, он оказался инкубатором невероятных существ.

Единственная птица из новых видов животных — Erihacus caspera, за свое бесцветное оперение названная в честь доброго привидения Каспера из мультфильма, — впервые была сфотографирована всего полгода назад. Орнитологический мир переполошился, хотя исследователи и колонисты и раньше слышали писк сонара скрытной птицы и находили ее помет. Некоторые биологи утверждали, что это даже не птица, а какая-то разновидность крылатой рептилии, очередной мутант, порожденный подземным миром. Пока кто-нибудь не увидит еще один экземпляр, споры будут только разгораться.

Внимательно изучая местность из своего «логова», как снайперы называли оборудованные укрытия, Беквит втайне надеялся, что этим человеком станет он. Чтобы выманить неизвестные существа, требуется терпение и хитрость, а этих качеств у него в избытке.

Под каменным сводом на высоте около четверти мили полыхнула зарница. Зеленые дюны сверкнули. Послышались раскаты грома.

Беквит повернулся на своем выступе и поправил очки ночного видения. Члены экипажа — так в морском спецназе любовно называют товарищей — справа и слева от него выглядели тепловыми пятнами на поверхности скалы.

Подобно отшельникам, приготовившимся сражаться с демонами, они молча лежали на каменных выступах, ограничивая свои потребности в воде и свете, сканируя сектор обстрела, ухаживая за оружием, экономя продукты и тренируя зрение. Ведя жизнь монаха, Беквит никогда еще не чувствовал себя так далеко от Бога.

На глубине тридцати семи тысяч футов под уровнем моря — больше высоты Эвереста — отряд был глух, нем и слеп. Не существовало никаких карт этой территории, находившейся вдали от поселений. Электромагнитные бури делали бесполезными компасы и часы, искажали, путали и перемешивали радиосигналы, исключая связь с поверхностью и не позволяя использовать радиосвязь даже для переговоров друг с другом в пределах прямой видимости.

Спецназовцы из первой группы были полностью изолированы в этих туннелях, проходивших под Марианской впадиной. Рассчитывать на поддержку им не приходилось. Авиация не эвакуирует раненых. Если у них закончатся продукты и боеприпасы, они могут умереть в каменном мешке, и их никогда не найдут. Беквит воспринимал это как вызов.

Восемь дней назад они спустились под землю через секретный военный туннель на острове Паган к северу от Гуама. Им поставили задачу: перехватить врага, отбить детей и вернуться на поверхность. Оставив надувные лодки и дополнительный запас продуктов у реки, они дальше пошли пешком и обнаружили древнюю караванную тропу хейдлов, которой недавно кто-то пользовался. Здесь отряд устроил засаду.

Теперь они ждали — среди развалин, костей и гуано, который накапливался более двухсот лет. Перед каменной стеной утеса расстилались дюны Зеленой пустыни. В приборах ночного видения песок отсвечивал зеленым. И оставался зеленым даже на свету.

Согласно информации, полученной от пленника, враг вместе с детьми отступал в доисторический город под названием Хинном. Люди посещали этот город всего два раза — десять лет назад легендарная экспедиция «Гелиоса», затем семь лет назад невезучая съемочная группа фильма IMAX.

На дальний запад тихоокеанской зоны субтерры отправились и другие отряды спецназа. Группе Беквита достался самый западный район. Расставив небольшие по численности засады на нескольких транспортных путях, о существовании которых в этой зоне было известно, военные стратеги рассчитывали, что враг — вместе с похищенными детьми — идет прямо в их руки. Это была игра с высокими ставками.

Помимо опасностей, связанных с ведением боя и окружающей средой, группе Беквита приходилось учитывать трудности геополитического характера. Они проникли в глубь территории, которую Китай считал своей; это значит, что за американскими солдатами, которых тут быть не должно, будут следить китайские солдаты, которых тут тоже не должно быть.

Не самое подходящее время для игры в кошки-мышки. Пока Беквит с товарищами пробирались сквозь недра планеты, океан и небо над ними были полны конфликтов и провокаций. Китайские МиГи следили за американскими F-18, и наоборот. Балансирование на грани конфликта стало привычным делом.

Поэтому все действия Беквита и его товарищей подчинялись требованию скрытности. Устроившись в «гнездах» над караванной тропой, спецназовцы укрылись темнотой и тишиной, как пологом из опавшей листвы. Они ждали.

На выступе Беквита остались свидетельства существования исчезнувшей империи. Действуя с осторожностью сапера, он кончиком ножа выковырял из земли небольшие артефакты и разложил вдоль винтовки. Тут были крошечные обрывки папируса с причудливыми символами, осколки цветного стекла, изъеденная временем цинковая ложка и — его любимая находка — фрагмент кольчуги, похожей на те, что носили крестоносцы. Только она на десять тысяч лет старше Христа.

Хедди не всегда были демонами. В разные эпохи на этих скалах побывали ученые, ремесленники и солдаты священных войн. Теперь пришла очередь Беквита внести свой вклад в коллекцию реликвий. Когда-нибудь, в отдаленном будущем, тут найдут латунные гильзы. Интересно, что о них подумают? Может, будут дуть, как в свистульки?

Наверху вновь сверкнула молния. Каменное молчание угнетало.

На десятую ночь Беквит начал слышать голоса.

Поначалу он принял их за всхлипы подземного ветра. Всхлипы превратились в шепот, и Беквит бесшумно изготовился к бою, уверенный, что враг подкрадывается ближе. Но пески оставались пустыми. Шепот не смолкал.

— Миггс, — позвал он. — Это ты?

— Что случилось? — отозвался Миггс.

Его голос отличался от тех звуков. Более четкий и разборчивый. Сильнее связанный с настоящим.

— Ничего, — ответил Беквит.

Шепот становился громче, хотя Миггс ничего не видел и не слышал. В последующие дни звуки то появлялись, то исчезали. Разные голоса и акценты: мужские и женские, старые и молодые, на английском, немецком, испанском языках. Беквит немного знал арабский, а в африканской командировке познакомился с суахили; часть голосов говорила на какой-то странной смеси этих наречий. Но большинство языков он не знал. Инопланетные — вот самое подходящее определение.

Беквит пытался отвлечься, не обращать внимания на шепот. Мысленно разыгрывал партию в шахматы. Чистил ружье. Вспоминал бывшую подружку. Ничего не помогало. Голоса не исчезали.

На четвертый день раздался шепот Миггса:

— Бекки.

— Что? — спросил Беквит.

— Кто они?

Можно было немного помучить Миггса и сказать, что он ничего не слышит. Чувство облегчения пересилило. Значит, он не сходит с ума.

— Может, эхо, — ответил Беквит. — Геологические шумы.

— Нет, не эхо. И не геология.

— Ты слышал женский плач?

— Вчера.

— А старика, который хотел домой?

— А что насчет него?

— Я думал, — сказал Миггс.

— И что придумал?

— Может, они вроде призраков?

Такая мысль приходила в голову и Беквиту.

— Ты прокручиваешь в голове старые фильмы. Брось.

— Мы ведь в преисподней? — не сдавался Миггс. — Значит, это могут быть души умерших.

Такая мысль Беквиту тоже приходила в голову. Но признаваться не собирался.

— Возьми себя в руки, Миггс. Мы тут делом занимаемся.

Больше Миггс не касался этой темы. Беквиту пришлось сражаться с голосами в одиночку. Насколько он мог судить, неизвестные разговаривали сами с собой. Какая-то невероятная смесь монологов — словно души на кладбище, если допустить, что Миггс прав.

Беквит изо всех сил пытался отвлечься и не терять бдительности. Напевал песни рок-группы «Фиш» — разумеется, мысленно. Выслеживал птицу Каспера. Снова и снова чистил винтовку. Отжимался от земли. Восстановил невысокую кирпичную стену на краю выступа. Все это напоминало ему одиночное заключение.

На пятнадцатый день он увидел в перекрестье прицела розовых фламинго.

Они стояли на одной ноге посреди озерца. Беквит потер глаза и снова глянул в прицел — птицы не исчезли. Попробовал взглянуть другим глазом. То же самое. Phoenicopterus ruber. Американский фламинго. Черные отметины на конце розовых крыльев. Розовых.

Беквит не стал записывать птиц в дневник наблюдений на страничках снайперского журнала. И совсем не хотел говорить о них Миггсу. Совершенно очевидно, что это мираж. Час спустя птицы исчезли. Беквит расстроился. Он слишком педантичен для видений. Привык к ситуациям в сто раз тяжелее. Кроме того, он служит в морском спецназе. А морским спецназовцам не мерещатся розовые фламинго.

Беквит заставил себя выполнить десять подходов по пятьдесят отжиманий. Убедился, что спит столько, сколько требуется — не больше и не меньше. Прочел надпись на этикетке мясных консервов: не содержатся ли в них вредные вещества. Фламинго не появлялись.

На девятнадцатый день он почувствовал похлопывание по ноге. Это была оптическая труба Миггса.

— Альфа семьсот сорок шесть, — прошептал наблюдатель.

Беквит взял винтовку и навел в точку, находящуюся на расстоянии семьсот сорок шесть ярдов. В инфракрасном прицеле объекты с разной температурой окрашиваются в разные цвета, от темно-синего до ярко-розового. Над зелеными дюнами вздымались и опадали языки пламени — выбросы горячего газа. Вверху, на высоте нескольких сотен футов, сквозь отверстие в своде проникал луч холодного фиолетового воздуха. Все та же хренотень.

А потом он увидел их.

Колонна приближалась с северо-востока — длинная цепочка вишнево-красных шариков. До них было больше мили, и их форма оставалась расплывчатой. Обычно оптика давала четкое изображение, особенно этот прицел фирмы «Unertl» — последней модели с компьютерным чипом, позволявшим поддерживать фокусировку на разной дистанции. Теперь Беквит мог лишь сказать, что целей много и что они приближаются, причем явно не соблюдают дистанцию. Очевидно, не предполагают, что сейчас обрушится на их головы.

Беквит встрепенулся, как от электрического разряда. Он уже смирился, что отряд вообще никого не встретит или в лучшем случае наткнется на парочку отбившихся от основной группы хейдлов — возможно, со связанным ребенком. Но похоже, похитители собрали всю свою добычу и теперь ведут детей через селенные пески.

Перспектива освободить детей захватила его. Словно обнаружилась истинная цель всех его тренировок, всей жизни. Беквит никогда не отличался религиозностью, а теперь вдруг почувствовал потребность в молитве. «Боже, направь мою руку. Не дай ей дрогнуть. Помоги поразить цель».

Колонна змейкой вилась между дюнами. Чем ближе они подходили, тем сильнее Беквит проклинал свой прицел. Что с ним стряслось? Он давал искаженное изображение. Будто смотришь на куски расплавленной красной пластмассы, ползущие по зеленым волнам. Время от времени удавалось разглядеть отдельные детали: оскаленные зубы, нетвердую походку, даже украденную бейсболку. Из фрагментов Беквит составил портрет обезьяноподобного существа. Идентифицировал врага.

А дети? Они там были. Беквит не мог разглядеть их лиц, но маленькие фигуры шли в окружении более высоких. Их гнали, словно стадо скота.

Загрохотал гром. Из песка вырвались струи газа, похожие на султан из перьев. Колонна приближалась. Прежде чем укрыться в выступах скалы, спецназ спланировал засаду. Это было несложно. Каждой паре досталась своя часть колонны. Дети упадут на землю. Похитители, спасаясь бегством, окажутся на минном поле. Беквиту была поставлена задача: начать с головы колонны и двигаться к хвосту. Его выстрел послужит сигналом остальным. Он начнет убивать.

Заплакал ребенок.

Беквит забыл о собственной безопасности.

Внезапно расплывчатые контуры стали резкими. Беквит увидел перед собой ожившие ночные кошмары. Монстры с землистой кожей и узловатыми рогами возвышались над невинными младенцами. Там были дети. И волки.

Беквит прицелился в лицо дьявола.

Нажал на спусковой крючок.

Натренированное движение пальца было настолько плавным, что выстрел прозвучал неожиданно. Винтовка — 50-го калибра, способная пробить броню танка, — сильно ударила в плечо. Вокруг головы хейдла появился характерный розовый туман.

Новая цель. Беквит спустил курок. Принял на себя отдачу винтовки. Следующий. Вдоль цепочки.

Другие снайперы справа и слева от него тоже открыли огонь. В прежние времена, когда использовалось оружие с затвором, скорость снайперской стрельбы была чрезвычайно низка. Новые полуавтоматические винтовки стоимостью 14 ООО долларов каждая сеяли смерть так быстро, как только снайпер находил новую цель. Беквит расстрелял первый магазин еще до того, как приближающаяся колонна поняла, что их убивают.

Миггс включил запись.

— Ложитесь, ребята! — рявкнули динамики. — Мы из США. Не бежать, мальчики и девочки. США. Падайте на землю. США. Ложитесь, ребята…

Беквит навел прицел на одного из детей, девочку. Она кричала. Может, динамики слишком далеко. Ребенок стоял.

Нужно лишь отделить хищников от добычи, и дело в шляпе. Но хейдлы не побежали, а дети не легли на землю. Все сбились в одну кучу.

«Посей хаос, — мрачно подумал Беквит. — Убей еще».

По обе стороны от колонны взорвались дистанционно управляемые светошумовые гранаты, засверкавшие в воздухе, словно звезды. Наконец колонна распалась, только не так, как рассчитывали спецназовцы. Все — и хейдлы, и дети — бросились на минные моля.

— Что они делают? — воскликнул Миггс.

Песок вспучился. Вверх полетели фигурки, большие и маленькие. Раненые и мертвые падали на другие мины и опять влетали, подброшенные новыми взрывами.

Беквиту оставалось лишь смотреть, как подготовленная ими смертельная ловушка делает свое дело.

Каменный свод над головой прорезала извилистая молния.

— Ракеты! — крикнул кто-то.

Они осветили поле боя, словно оперную сцену. Ракеты метались из стороны в сторону, сталкиваясь с каменными шпилями высоко над головой, или неподвижно висели под маленькими воздушными шарами.

Пещера с зеленой пустыней была огромной. Беквиту впервые представилась возможность рассмотреть ее. Она оказалась настолько высокой и широкой, что ракеты не могли осветить ее всю. По краям дрожали и раскачивались тени ложного горизонта.

Пустыня чадила. Над зоной поражения висела пелена дыма. Из мрачной полутьмы доносились крики.

Никакого движения. Динамики вновь ожили:

— Не бегите, мальчики и девочки! США. Падайте на землю, ребята.

Дети лежали на земле. На взорванном минном поле.

Беквит встал и сбросил веревку для спуска. Справа и слева от него в воздухе мелькнули еще веревки. Отряд начал спуск со скалы.

Беквит был в шоке. Предполагалось, что дети лягут на землю. Они совершили ужасную ошибку, организуя засаду.

Спецназовцы спустились к дюнам, в пыль и дым.

— Еще ракеты, больше света!

Пещеру вновь залил свет. Беквит оглянулся на скалу, которая на протяжении недели была его домом, и с удивлением увидел на ее поверхности гигантские глифы. Отряд прибыл сюда в темноте, и у них впервые появилась возможность взглянуть на скалы, служившие им укрытием. Пещеры и выступы в них являлись частью надписи. Все эти дни спецназовцы жили внутри какого-то слова.

— Там, — послышался чей-то голос.

Запах крови Беквит почувствовал раньше, чем увидел тело. Из одежды на нем были только удлиненные шорты. Пули и осколки изуродовали его.

— Вот, значит, как выглядит хедди. — Один из молодых парней приставил дуло винтовки к глазу, и глаз моргнул. Раздался выстрел. — Так я и думал.

Они нырнули в завесу дыма, держа оружие на изготовку.

— Еще ракеты! — сказал Беквит. Ему не хватало света. Дневного света. Здесь слишком темно.

Он подошел к Миггсу, склонившемуся над телом. Хейдл лежал ничком, раскинув в стороны руки и ноги, словно загорал на пляже. Ноги, руки, туловище и тонкая шея были безволосыми и гладкими. Ни чешуи, ни рогов. Ни татуировки.

— Они похожи на нас, — сказал Миггс. — Очень.

Беквиту это не нравилось. У него возникло чувство, что все еще хуже, чем он думал. Предполагалось, что придется иметь дело с исчадиями ада, жестокими и бесстрашными, вплоть до готовности пойти на смерть. Но хейдлы слишком быстро сдались. Или это хитрость? Может, вслед за ними идут другие?

— Смотри в оба, — предупредил кто-то из спецназовцев. — Держи фланги.

— Я нашел ребенка!

Беквит подошел. То, что осталось от тела, напоминало груду тряпья. Ног не было. Ужас, который испытывал Беквит, усиливался.

Они шли, растянувшись цепью, среди убитых и раненых. Из дыма доносились стоны и крики.

— Пленных не брать, — напомнил командир. — Прикончите их. Нам нужны только дети.

Среди дыма раздавались выстрелы. Количество раненых постепенно уменьшалось. Беквит наткнулся на одну из женщин. Она все еще была жива. Лицо залито кровью, вытекавшей из раны на голове. Женщина оскалила красные зубы и разразилась проклятиями.

Беквит поднял винтовку, затем остановился. Он никогда не слышал язык хейдлов. Ему казалось, что их язык не может походить ни на один земной. Однако, прислушиваясь к словам, слетавшим с губ женщины, Беквит уловил знакомые интонации.

Он знал, что не должен становиться на колени рядом с ней. Женщины хейдлов — настоящие фурии. Вампиры. Но эта была искромсана и умирала, и он не мог упустить шанс послушать чужой язык. Это как встреча с инопланетянином. Не убирая пальца со спускового крючка, Беквит опустился на одно колено.

Если вытереть кровь, подумал он, ее не отличишь от человека.

Где же нависший лоб и клыки? И разве хейдлы не белые, как личинки? Их часто называли личинками, подчеркивая, что они не просто другая раса, а другая биологическая форма.

Женщина судорожно вдохнула и снова разразилась потоком брани. Беквит внимательно слушал, точно исповедник. Сквозь звучавший в ее тоне вызов проступали нотки скорби. Она любила жизнь, даже такую простую и жестокую. Беквит спустил курок.

Дальше. Дети. Найди их.

Он встал.

— Что-то здесь не так, — произнес кто-то из спецназовцев, скрытый пеленой дыма.

— Да уж, — сказал другой.

Беквит увидел трех солдат, разбирающих груду дешевых чемоданов, пластиковых пакетов, рюкзаков и картонных коробок. Внутри у него все похолодело. На всех вещах китайские иероглифы. Тут были фотографии китайских семей. Паспорта китайских граждан. Китайские газеты. Китайские деньги. Все китайское.

— Колонисты?.. — прошептал Беквит. — Китайские колонисты?

Вот почему они так похожи на людей. Они и есть люди.

ИМЯ: Иен Линкольн Беквит

ГРУППА /ЗВАНИЕ/КЛАСС: Е-5, унтер-офицер, второй класс

ПОЛ: М

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Бартлсвилл, Оклахома

ДАТА РОЖДЕНИЯ: 1995/03/06

РОСТ: 5 футов 9 дюймов

ВЕС: 164

РАСА: Белая

ЦВЕТ ГЛАЗ: Карие

ЦВЕТ ВОЛОС: Каштановые

РОД ВОЙСК: ВМФ

ГРАЖДАНСТВО: США

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: Холост

ВОЕННАЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ: Морской спецназ

БЕЖАВШИЙ ИЗ-ПОД СТРАЖИ ИЛИ ПРИГОВОРЕННЫЙ К НАКАЗАНИЮ ПРЕСТУПНИК: Нет

Толпа перед «Студией» начала собираться почти сразу после наступления сумерек.

Али была на верхнем этаже здания вместе с Грегорио и Джоном Ли, когда увидела скапливающуюся на улице толпу. Сегодня это мужчины. Иногда они использовали женщин. Дважды на автобусах привозили школьников.

Она посмотрела на часы. Обычно протестующие приходили к полудню, чтобы попасть в сводку шестичасовых новостей. Сегодня они припозднились. Кроме того, нигде не видно фургонов с телевизионной аппаратурой и операторов. Али пожала плечами. Развлекайтесь, джентльмены.

Грегорио подошел к ней и стал у окна.

— Еще одна шайка?

— У нас свободная страна, — сказала Али.

— Кто они на этот раз?

— Тебе не все равно?

— Надоели. Все эти крики, размахивание флагами. Угрозы по телефону. Вчера поцарапали мою машину. Сегодня утром очередная проколотая шина.

Али попыталась обратить все в шутку.

— Речь идет о том ржавом ведре с лысыми покрышками? И с облупленной краской?

Грегорио нахмурился.

— А еще они преследуют наших женщин.

Под «женщинами» имелась в виду она. Из пяти женщин, работавших в институте, только Али стала мишенью для телефонных звонков и газетных передовиц. Грегорио это выводило из себя. Он не знал, как защитить ее.

— Люди напуганы, — объясняла Али. — И рассержены. Теперь, когда из субтерры отозваны войска, люди считают, что их предали. Они не знают, что делать дальше. Детей не могут найти уже около четырех недель.

Грегорио постучал костяшками пальцев по стеклу.

— Разве мы похитили детей? — произнес он. — Мы поклоняемся Сатане? У нас тут убежище для врагов? Нет. Мы ученые.

Али тронула его за руку.

— Тогда вернемся к нашей науке.

Она повернулась к рабочему столу. Ли ждал их под ультрафиолетовой лампой. В ее свете остатки рогов на его голове поблескивали вкраплениями радиоактивного йода, попавшего в организм с водой и пищей во время путешествия под землю. Розовые глаза отсвечивали фиолетовым.

Для института Ли стал неожиданной находкой. Два месяца назад после увольнения из НАСА (для такого нелюдима, как он, эта организация всегда была временным пристанищем, а не домом) Ли появился у порога «Студии» с коробкой хейдловских артефактов. Помимо этого сундучка с сокровищами он подарил институту глубокое знание подземного мира и неизменную преданность науке.

Сегодня в центре внимания были именно принесенные им предметы. На рабочем столе лежали артефакты, собранные Ли во время экспедиции НАСА. Вскрытые раковины наутилуса, ножи, керамика, стеклянные бусы, лезвие топора, вырезанные из кости фигурки и два отполированных черепа. Внимание Грегорио привлекла флейта, изготовленная из минеральной соломы. Эти сокровища были найдены в неисследованных регионах южнее Алеутской гряды. На всех предметах присутствовали спираль и загадочный алеф.

— Возможно, нам следует признать, что мы в тупике, — сказала Али. — Мы просто теряем время. Эти древности не дадут ответа на важные вопросы.

— Мы близки к разгадке, — возразил Грегорио. — Нельзя останавливаться…

— Это как болезнь, — сказал Ли. — То же самое я чувствовал внизу — близость разгадки. Я понимал, что не нужно подниматься наверх. Я должен остаться. Спуститься еще глубже.

— Двое против одного.

Грегорио повернулся к Али.

— Тогда нужно заказать пиццу, — ответила она.

— Ты грезишь. Разносчики пиццы давно перестали сюда ходить. — Грегорио ткнул пальцем в окно. — Из-за них.

— Свидетельства, говорите? — задумчиво произнесла Али. — Загадка. Наш друг алеф. Почему именно этот, а не какой-то другой символ? И почему он сосредоточен именно в тех регионах, где вы побывали, Джон?

Али склонилась над картой НАСА, расстеленной на рабочем столе. Маршрут ее экспедиции через тихоокеанскую зону субтерры был отмечен красным. Путь Ли — дальше на север — представлял собой неровную окружность синего цвета. Между двумя маршрутами оставалась неисследованная зона, вызывавшая интерес. Грегорио предположил, что должна существовать соединявшая их система туннелей.

— Мы знаем, какое значение символ «алеф» приобрел для западной цивилизации, — сказала Али. — Но какой смысл вкладывали в него хейдлы? Почему они рисовали его на стенах и разнообразных предметах? И почему вытатуировали на Айке, простом рабе?

— Это просто еще одно имя Бога — мы же все согласились, — сказал Грегорио. — Возможно, большего и не требуется знать. Алеф воплощает в себе идею.

— Нет, — возразил Ли. — Он означает нечто реальное. Живое. Говорю вам, в самом конце экспедиции я ощущал чье-то присутствие. Слышал зовущий меня голос.

— Голос?

Али пристально посмотрела на него.

Ли задумался.

— Я никому еще не рассказывал, — наконец произнес Джон.

И не только это. Почти все он держал в себе. Как выразился Грегорио, потребуются годы, чтобы скачать информацию из Ли.

— Ты слышал голос, — повторила Али.

— Он звучал в моей голове, очень отчетливо. Но голос был и снаружи — клянусь. Хотя, насколько я знаю, больше никто его не слышал. Разве что Билл. Мой друг, который остался. Мы никогда с ним не касались этой темы. Я не хотел, чтобы кто-то усомнился в моем психическом здоровье. У нас и так хватало забот.

— Что говорил тот голос? — спросила Али.

— В основном она просто звала меня.

— Кто?

Али вспомнила голос Мэгги в тумане и ощущение, что ее тянут — сначала к детским костям, потом к холму с туннелем и каменным зверем.

— Моя жена. — Ли посмотрел на них фиолетовыми глазами. — Но она умерла.

Густые брови Грегорио поползли вверх.

— Тебя звал дух?

— Я не верю в духов, — покачал головой Ли. — Я ученый.

— Ты спрашивал голос об алефе?

— Нет-нет. Все было не так. Он звал меня в глубину, вот и все. Со мной говорило мое собственное желание.

— Алефом дело не ограничивается, — напомнила Али. — Есть еще спирали. На раковинах наутилуса, на рукоятках ножей, внутри чашек. Пленный хейдл указывал на спираль, которую я нарисовала у себя на лице. Как их объяснить?

— Спирали, — произнес Грегорио. — Я думал о них. Возможно, нашел объяснение.

Он выдвинул ящик стола и достал коробку с пластилином. Затем выложил пластилин на стол и начал лепить. Под его руками возникала пирамида — остроконечная, с крутыми гранями. При помощи ложки Грегорио выдавил дорогу, спиралью поднимающуюся вверх. Наконец Али поняла. Он вылепил холм или башню. Вавилонскую башню.

— Подойдите ближе, — пригласил Грегорио. — Взгляните сверху.

Али склонилась над моделью. Теперь ей была отчетливо видна трехмерная спираль, охватывающая пирамиду и поднимающаяся к центру, к вершине. Так просто. Достаточно взглянуть под нужным углом.

— Отлично, Грегорио, — похвалила Али.

Она посторонилась, уступая место Ли, и тот удивленно хмыкнул.

— Дорога к вершине башни?

— Или горы, — прибавила Али. — Некая универсальная гора. А почему бы и нет? В Тибете паломники обходят гору Кайлаш по часовой стрелке — наши спирали закручены в том же направлении. Точно так же расположены ступени на зиккуратах Месопотамии. В Мекке богомольцы обходят Каабу по часовой стрелке. И станции крестного пути Христа в церкви. В том же направлении шел Данте в «Божественной комедии».

— Да, я предположил, что все эти вещи связаны, — сказал Грегорио. — Но мне также казалось, что это еще и некая карта.

— Карта?

Грегорио провел пальцами по пластилиновой спирали, похожей на застывший вихрь.

— Возможно, символический подъем на поверхность земли. Из тьмы на свет. Не знаю.

— В рай, — кивнула Али. — Путь на небо, как топографическая карта альпиниста. Дорога к Богу. Вот и объяснение алефу.

— Или дорога для Бога, которая приведет его на поверхность, — сказал Грегорио. — Вроде божественного маршрута эвакуации.

— Бог-альпинист?

— Иисус спустился в ад и вернулся. Гильгамеш посещал страну мертвых. А еще Орфей, Геракл и Эней. Список можно продолжить.

— Зачем вырезать символ внутри флейты? В мисках? — спросил Ли. Он поочередно взял в руки флейту и другие артефакты. — Для чего нужно прятать спираль внутри предметов и инструментов?

— Невидимые подсказки для невидимого Бога? — предположила Али. — Какого бога? Нашего Бога или их — падшего бога?

Грегорио перевел взгляд на свое сооружение из пластилина.

— А что, если это не символическая карта? Что, если спираль изображает реальный путь вверх по реальной горе? Горе, на вершине которой находится нечто священное, данное им Богом?

— Или сам Бог. — Али позволила себе погрузиться в процесс «мозгового штурма». — Или окаменелость Бога. Его останки. Возможно, фрагменты его мудрости, вырезанные в скалах. Вроде десяти заповедей преисподней. Или просто отпечатки ног на камне. А может, его священное дерьмо, превратившееся в минералы?

— Или идол, — сказал Грегорио. — Изображение бога.

— Идол. — Али дотронулась до центра спирали на вершине пластилиновой горы. — Ты можешь себе представить силу, подчинившую разум хейдла? На это способен только Бог. Для них он Бог. Найдя эту силу, мы используем ее против них. Такого заложника уже можно обменять на тех, что удерживают они.

— И основа ваших рассуждений — всего лишь несколько спиралей? — тихо спросил Джон Ли.

— Ты прав. — Али вздохнула. — Полет фантазии. Я просто пыталась выбраться из тупика.

— А что, если пока мы тут фантазируем, — начал Грегорио (Али с Джоном посмотрели на него), — детей ведут на эту гору?

— Продолжай.

— Мы уже видели нечто подобное. Это случилось двадцать тысяч лет назад на острове Святого Матфея. Дети эпохи каменного века были принесены в жертву алефу, который находился внутри рукотворной горы. Алеф обладал подобной силой. А спираль связывает нас с путешествием наверх. — Он посмотрел на Али. — Мы должны спуститься туда.

— Очень впечатляюще, — сказала Али. — И абсолютно нелогично. Ты хочешь, чтобы мы проделали путь в обратном направлении? Тогда мы не приблизимся к священному центру, а расходящимися кругами будем спускаться в обычный мир.

— Все равно это связано с горой — разве вы не видите?

Грегорио разволновался.

— Гору я вижу, — сказала Али. — Но гор тысячи. Которая из них: Эверест, рукотворная гора на острове Святого Матфея, подземная гора? Откуда ты собираешься спускаться, чтобы подняться вверх? Где та вершина, которая служит центром?

— Нас поведет алеф! — прорычал он. — Это все, что я знаю.

— Алеф — всего лишь ориентир. Ты утверждаешь, что символы указывают путь наверх, и в то же время хочешь, чтобы мы шли вниз? Извини, Грегорио. — Али испытывала облегчение и стыдилась этого. Несколько минут назад ей казалось, что они действительно могут спасти детей. Слава богу, существуют границы…

— Согласен с вами. — Ли повернулся к ней. — Тем не менее Грегорио прав. — Али удивленно посмотрела на Джона. — Мы должны идти.

— Ты шутишь.

— Мы должны идти, — повторил он.

— Горы не существует, — возразила Али. — Мы ее придумали. Это образ, фантазия.

— Гора — да, — сказал Ли. — Не спираль. — Он поднял пластилиновую гору Грегорио и бесцеремонно перевернул. Потом пальцем проделал отверстие в центре, наподобие сужающегося кратера. — Путь не ведет вверх, но все равно поднимается. Спускается к вершине, если хотите. Мы должны забраться внутрь перевернутой горы. — Он начертил спираль на внутренней поверхности в направлении дна воронки. — Здесь источник, дом их Бога, — сказал Ли. — Теперь я вижу, как близко я к нему подошел. Если бы знать, что означает алеф. Билл догадывался. Эта догадка заставила его спуститься глубже. Он хотел найти место, в которое ведут символы.

— И любопытство, скорее всего, стоило ему жизни, — возразила Али.

— Не раньше, чем он нашел то, за чем охотился. Я надеюсь.

— Джон, твой друг сошел с ума. Разве ты не понимаешь?

— Возможно.

— Почему ты нападаешь на нас, Александра? — спросил Грегорио.

— Я не нападаю. Просто пытаюсь вернуть на землю. Мы так увлеклись… куском пластилина.

— Есть еще кое-что, о чем вам нужно знать, — сказал Ли. — Мы не первые, кто охотится за этими символами. Кто-то нас опередил. Еще один пилигрим.

Али уперлась пальцами в крышку стола.

— Какой пилигрим?

— Мы с Биллом видели только инициалы. Пять раз эти буквы попадались на нашем пути. И мы поняли, что они означают.

— Чьи инициалы?

Али уже догадалась.

Ли разгладил пластилин и написал две буквы: «АК». Али опустила голову.

— Что? — спросил Грегорио.

— Почему ты мне не сказал?

Она повернулась к Ли.

— Потому что вы никогда не согласитесь снова спуститься под землю.

— Он жив?

— Не знаю.

— Кто? — настаивал Грегорио.

— Айк, — ответила Али. — Айк Крокетт.

Теперь уже Грегорио оперся на стол. Опять Айк. По крайней мере, подумала Али, разговоры о спуске теперь прекратятся. Грегорио откажется от своей идеи хотя бы из уважения к ней.

— Я знаю, как поступить. — Она показала на раздавленную пирамиду из пластилина. — Расскажем о нашей догадке военным. Я знакома с генералом. Пусть они займутся.

— Военным? Американским военным? — взорвался Грегорио. — Они не посмеют снова отправить туда солдат — после бойни в Зеленой пустыне. Весь мир теперь пристально следит за ними.

— Он прав, — кивнул Ли. — Сила не поможет. Тут требуется деликатность. Нужны мы.

— Три человека? — усмехнулась Али. — Теперь мы супергерои?

— Можешь называть нас послами по особым поручениям. Мы — по крайней мере, вы — знакомы с языком хейдлов. Знаете их обычаи, хотя бы некоторые. Мне известна дорога — часть ее.

Грегорио взял каменную флейту.

— А я смогу сыграть Моцарта.

Али нисколько не удивилась.

— Вы не представляете, какие они. Даже если мы сможем отыскать хейдлов, они просто убьют нас и съедят. Это если повезет.

— Они могут согласиться на сделку.

— Что, черт возьми, мы им предложим?

Грегорио вздернул подбородок, который стал выглядеть еще более массивным.

— Мир.

— Что?

— После тысячелетий страха и взаимной ненависти кто-то должен сделать первый шаг, — сказал он. — Мы соглашаемся оставить их в покое. Хейдлы соглашаются не трогать нас. Живи и дай жить другим.

— Так просто? Мы спускаемся и объявляем о мире. Они отдают нам детей.

— Да.

Грегорио и Ли переглянулись. Товарищи по безумию.

— Вам бы романы писать, — сказала Али.

— Это наш долг. — В устах Грегорио эти слова звучали девизом конкистадора. — Как мы можем не пойти, зная то, что знаем?

— Легко, — ответила она. — Не пойдем, и все. Хейдлы обезумели. Колонистов эвакуируют. В субтерре царит анархия.

— Лошадь дикая, — сказал Грегорио. — Ей нужен опытный наездник.

— Я не объезжаю лошадей.

— Но мы можем спасти детей…

За их спинами со звоном разбилось окно.

Ребекка отвернулась от зеркала и положила расческу. Затем выглянула из окна своей комнаты в казарме.

Белое солнце висело над горизонтом, словно парализованная звезда. Военные самолеты прочерчивали небо. Круизный лайнер «Принцесса» — зафрахтованный компьютерным магнатом как вклад в общее дело — пересекал бухту, проплывая мимо громадного авианосца. Лайнер привез почти пятьсот человек — новые, но, скорее всего, не последние добровольцы.

Окруженная армией — «моей армией», — Ребекка никогда еще не чувствовала себя такой беззащитной и одинокой. Кто все эти люди? Что им от нее нужно? Она лишь знала, что ей нужно от них.

Вместе с пассажирами «Принцессы» их набралось уже больше двенадцати сотен. Кто-то вышел на улицу, под палящее солнце — одни сгоняли «пивное брюшко» с помощью яростных схваток на баскетбольной площадке, бега трусцой между пальм или приемов карате, другие ждали, пока к ним подойдет какой-нибудь корреспондент с камерой. Среди них бродили страховые агенты и торговцы недвижимостью, назойливые как мухи; они торопились соблазнить клиентов за два оставшиеся до спуска дня. Проститутки из России и Бангкока. Бродячие торговцы предлагали футболки и шапочки с поспешно напечатанными цитатами из Священного Писания или надписями «В ад и обратно» и «Спасти детей».

Рейнджеры Ребекки, как окрестили их средства массовой информации. Ее «Ангелы ада». Воины солнца. Они были разными: пламенные патриоты, заурядные преступники или фанатики, помешанные на убийстве демонов. Много резервистов, стремившихся привнести некоторую остроту в свою жизнь. «Железные Гансы» Нового века, офисный планктон, куклуксклановцы и американские нацисты, одержимые идеей расовой чистоты, собратья из Техасского университета, завсегдатаи тренажерных залов, бунтари, байкеры, охотники на оленей, борцы за свободу, безработные плотники, уставшие от жизни юристы и одинокие сердца. Эксцентричная смесь разного рода искателей приключений, мечтателей и неудачников.

Имелись среди них и наемники — двадцать один человек. Они считали себя контрактниками и были наняты частной охранной фирмой «Зона высадки инкорпорейтед». Их начальник Хантер (фамилия как в дешевых романах, которые люди читают в аэропорту) называл себя полевым командиром. Он и все его люди служили в армии США, а затем в поисках лучшего заработка перешли в частные структуры. Охранники не общались с остальными. У них были отдельные комнаты, отдельная столовая, свой распорядок дня. Все имели опыт пребывания под землей. Так, например, никто не выходил на яркое солнце, чтобы глаза не потеряли способность видеть в темноте.

Подобно многим другим аспектам ее ширящегося «крестового похода», «Зона высадки» появилась в поле зрения Ребекки абсолютно случайно. Однажды раздался звонок в дверь, и на пороге появился Хантер, в слаксах «Докерс» и с лэптопом, содержащим фотографии его «агентов безопасности». Он объяснил, что «Зона высадки» выиграла сорокадневный контракт на помощь в поиске детей, опередив такие фирмы, как «Блэкуотер», «Динкорп», «Трипл канапи» и другие частные охранные агентства, о которых Ребекка не только не слышала, но даже не подозревала об их существовании.

Хантер не спрашивал, нужны ли им его услуги. Просто объявил о своем участии. Она не представляла, кто их нанял и кто ими руководит. Текущие расходы, жалованье, оружие — поговаривали о сумме в 5,2 миллиона долларов — оплачивались не из ее фонда, пополнявшегося за счет пожертвований частных лиц и организаций, доходов от фильмов и книг. Средства были дарованы консорциумом американских и канадских девелоперов и горнодобывающих компаний. Ребекка сомневалась в существовании консорциума — впрочем, как и в личности «Хантера», — но предпочитала не задавать слишком много вопросов. Чем меньше она будет знать, тем лучше.

В прежней жизни Ребекка никогда не сталкивалась со всеми этими людьми. Но той жизни больше нет. В данный момент они все нужны ей — с их напускной храбростью, бахвальством, склонностью к насилию, отклонениями и странностями, — потому что в конце концов кто-то действительно понадобится. Неизвестно, как, когда и в каком количестве. Это была одна из загадок, с которой приходилось мириться.

Ни разу в жизни она не стреляла, даже из винтовки 22-го калибра. А теперь командует армией. Некоторые журналы сравнивали ее с Жанной д'Арк. Другие называли ее Стихийным Бедствием[16] или миссис Стрейнджлав,[17] матерью Третьей мировой войны.

Ребекка снова посмотрела на себя в зеркало. Скоро ланч. Время ежедневного шоу.

Пока от нее требовалось лишь улыбаться, болтать о пустяках, изображать из себя мать, сестру, жену или школьную подружку — все, что угодно, лишь бы привязать к себе армию на достаточно долгое время. Ребекка взяла помаду и накрасила губы.

Шлюха, общедоступная женщина — вот как она себя чувствовала. Люди пришли к ней со своими желаниями и потребностями, с рыцарскими чувствами и откровенной похотью, с неугасающей верностью, с жадностью, одиночеством, страхами, высокими или земными фантазиями. Ее жизнь зависела от того, сможет ли она удовлетворить их. Потому что без них Сэм обречена. А без Сэм обречена сама Ребекка.

Громкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. На пороге стоял Клеменс. Ее личный монстр.

— Ребекка.

Он растянул губы в улыбке каннибала: сохранившиеся во рту зубы подпилены. Отверстия на месте носа блестели от вазелина.

Клеменс терпеливо ждал. Шрамы и раны на его теле были выставлены напоказ. Он их специально не прятал. Ребекка пришла к выводу, что Клеменс прекрасно понимает, какое впечатление производит на людей. Не жалость, а отвращение — вот его оружие. Достаточно одного взгляда на него, и к горлу уже подступает тошнота, а душа пребывает в растерянности — смотреть невежливо и отводить взгляд тоже невежливо. А пока человек борется сам с собой, Клеменс незаметно проникает сквозь защитный барьер. Добивается сочувствия. Улыбается.

Ребекка не пригласила его в комнату. Она научилась фокусировать взгляд на солнечных очках, балансировавших на обрубке носовой кости. Хотя все время помнила, что у него нет век.

«Дева Мария, защити мою дочь».

— Слушаю вас, мистер Клеменс.

Подобно Хантеру, Клеменс таинственным незнакомцем возник на ее пороге, утверждая, что ей без него не обойтись. Довольно быстро Ребекка убедилась в его правоте. Из всех людей, побывавших в городе, куда вели ее дочь, выжили только двое. Одна из них — Али фон Шаде, отвергнувшая просьбу Ребекки о помощи. Второй — это ходячее и говорящее олицетворение жестокости.

— Я хочу поговорить об оружии.

От него пахло лекарствами и гнилым мясом. Ребекка заставила себя вдыхать этот запах, делая вид, что все нормально. На самом деле ни о какой норме не могло быть и речи. Пока Сэм не вернется в ее объятия, ей предстоит противостоять буре — каждую минуту. Придется иметь дело с этим чужим для нее миром.

— Что там с оружием?

— У нас проблема, — сообщил Клеменс.

До этой проблемы возникали другие: с потерявшимися коробками мясных консервов, с дополнительными палатками и лекарствами, а также с карманными ножами с надписью «Крестовый поход детей», пожертвованными сетью спортивных магазинов. Нужно было ежесекундно помнить о тысяче вещей. Таких, о существовании которых Ребекка даже не подозревала. Вещей для войны. «Война». Ребекка никак не могла смириться с этим. С тем, что она принесет с собой войну, смерть, убийство.

— Люди жалуются, — сказал Клеменс. — Хотят получить оружие. Как они научатся им владеть без тренировок? Откуда мы знаем, что оно вообще исправно?

— Оружие в порядке, мистер Клеменс.

— Это излишки со склада. Бывшее в употреблении. Оставшееся после нескольких войн. Оружие может оказаться бесполезным. Если вообще существует.

Они обсуждали это не в первый раз. Даритель — никто не сомневался, что тут не обошлось без ЦРУ, — пожертвовал экспедиции целый арсенал. С одним условием: оружие будет роздано только после того, как люди спустятся под землю.

Никому не нужна шайка ковбоев или кадры телевизионных репортажей с вооруженной толпой, устремляющейся в субтерру. Обстановка и так напряженная — китайцы внимательно следят за каждым их шагом. Нельзя сказать, чтобы Ребекку особенно беспокоил Китай. Но если власти собираются негласно помочь ей, предоставляя возможность воспользоваться бывшей военной базой в дальнем уголке Тихого океана, снабжая оружием и амуницией, то они должны хотя бы иметь возможность отрицать свое участие. Значит, никаких доказательств. Спустившись в туннели, люди могут открыто носить огнестрельное оружие и ножи, пока не сделают свое дело. До того времени их следует держать на коротком поводке. Нейтрализовать.

— Оружие существует, мистер Клеменс.

— Да, я не сомневаюсь. Вы его видели?

Ребекка почувствовала укол страха. Моргнула. Может быть, это и есть вызов?

Ни днем ни ночью ее не оставляли опасения, что кто-то поднимет мятеж и уведет от нее армию. У нее не было ни малейшего опыта боевых действий. Когда Джейк включал «Гладиатора», «Падение „Черного ястреба“» или другие «крутые киношки», она уходила в дальние комнаты, пока не смолкал грохот выстрелов или звуки скрипок. В конечном итоге верное воинство раскусит ее.

«Сэм». Ребекка призвала на помощь имя дочери. Представила, как девочка бросается в ее объятия.

— Да, — сказала она Клеменсу. — Я видела оружие.

Это не имело значения. Ребекка не могла отличить штурмовой винтовки от дробовика. Кроме того, нищим не приходится выбирать. Она взяла то, что предложили парни в строгих костюмах, и не задавала вопросов.

— Люди начинают ворчать, — сообщил Клеменс.

— Неужели?

У нее пересохло в горле.

— Я слышал такие разговоры — повсюду.

Борясь с внезапной слабостью, Ребекка попыталась представить металлические пластины, поддерживающие спину и ноги.

— И они выбрали вас своим представителем?

Клеменс склонил голову, изображая смирение. На черепе почти не было волос — сплошные раны и швы. Ребекка старалась не думать о другом его уродстве, о том, что он наполовину кастрат. Но только наполовину. Что все это значит? Клеменс продолжал улыбаться.

— Я пришел как друг.

А вот с этим справиться легче. У нее нет друзей. Есть только Сэм.

— Спасибо за заботу, — ответила Ребекка.

— Я уверен, мы сможем быстро положить конец тому, что назревает.

— Бунт, — сказала она. — Вы это имеете в виду?

— Какое некрасивое слово. Звучит так старомодно — вам не кажется? Вы меня неправильно поняли. Люди преданы вам. — Клеменс сделал паузу. — Только они пришли сражаться, а не играть в софтбол. Понимаете?

— Битва грядет.

— Знаю. Но они безоружны. Вот в чем проблема. Это люди действия — по крайней мере, они так думают. Им нужно оружие.

— Уже скоро, мистер Клеменс, — сказала Ребекка. — Так им и передайте.

И тут же пожалела о своих словах. Он не гонец, не помощник, не заместитель, не соратник — или на что там он еще претендует. У нее самой есть язык. Это ведь ее армия.

— Люди Хантера вооружены, — не унимался Клеменс. — Понимаете? Прецедент.

Еще один вызов. От этого изувеченного человека. Она думала, что Клеменс хочет всего лишь снова обрести себя, восстановить хотя бы часть того, что он потерял в своей последней экспедиции. Разумеется, уже не вернешь к жизни съемочную группу. И не приклеишь отрезанные хейдлами куски плоти. Но он мог хотя бы залечить душевные раны. Ребекка надеялась, что именно так и случится.

— Мы это уже обсуждали, — ответила она. — У них собственное оружие. Тут у меня нет права голоса.

— Вы хотите сказать, мэм, что Хантер вам не подчиняется? — спросил Клеменс.

Невинным тоном. Просто из любопытства.

— Вовсе нет.

— Хантер — плохой человек, Ребекка. Вы уверены, что он с нами?

Почему все так примитивно? Людям не обязательно становиться друзьями. Но разве не могут они — вместе — быть врагами ее врага? Объединиться ради общей цели?

— Я в курсе, что мистер Хантер вас беспокоит.

На самом деле Хантер был его навязчивой идеей. Клеменс хотел избавиться от него. Хантер, в свою очередь, считал Клеменса чокнутым и просто обузой. Каждый пытался настроить Ребекку против другого.

— Для него все сводится только к деньгам, — продолжил Клеменс. — Он и его наемники служат компаниям, которые торгуют недрами. Или они тайные агенты правительства.

— Да, вы мне это уже говорили.

— Кто бы они ни были, «Зона высадки» находится здесь по одной причине — опередить конкурентов и заявить права на более глубокие недра. Независимо от того, кто за ними стоит, частная компания или Соединенные Штаты Америки, это самый крупный захват земель за всю историю.

Что до нее, то пускай они захватывают столько земли, сколько смогут. С другой стороны, все не так просто. Тут у нее двенадцать сотен планов, по одному на каждого человека, и все ждут, что в ближайшие дни эти планы начнут осуществляться. Но как только люди получат желаемое — землю, золото, приключения, право хвастаться, — ее великий поход растает в воздухе.

— А вы? — спросила Ребекка, пытаясь отвлечь его от Хантера. — Какой у вас интерес?

Глупый вопрос. Она заметила, с каким вожделением Клеменс смотрит на нее. Его взгляд вывел ее из равновесия, но не потому, что она должна быть «божьим даром», а потому что это было так странно, так неправильно. Его желание не имело отношения к сексу, к обладанию или любви. Эти чувства от нее не укрылись бы. Ему же требовалась маска, вторая кожа. Он хотел окружить себя ее красотой.

— Я здесь для того, чтобы помочь вам.

— Разумеется, — ответила Ребекка. Это уже превратилось в мантру. — Дети.

— Дети? — Клеменс покачал головой и шепотом добавил, словно раскрывал какой-то неприличный секрет: — Сэм.

Он знал. На самом деле важен был только один ребенок. Сэм.

— Не беспокойтесь, — сказал Клеменс. — Мы найдем ее.

— Всех, — поправила Ребекка. — Мы найдем всех.

— Безусловно.

Похоже на зыбучие пески. Хватит.

— Позвольте вас заверить, — сказала она, — что мистер Хантер не менее предан нашему делу, чем вы.

— Он вас использует, — настаивал Клеменс.

«А я его, — подумала Ребекка, но промолчала. — И тебя. Всех вас».

— Моего мужа убили меньше двух месяцев назад. Ребенка похитили. У меня нет ни денег, ни власти. Что тут использовать?

Они могли посоревноваться друг с другом в искусстве вызывать жалость: он — изуродованным лицом, она — рассказом о своих несчастьях. Как ни старалась Ребекка почувствовать, что Джейк рядом, становилось все труднее — вихрь событий заслонил память о муже. Закрывая глаза, она видит одно и то же — лицо Сэм. Живые вытесняют мертвых.

Клеменс ухмылялся. Эту песню он слышал не раз. Отлично смотрится по телевизору, действует на спонсоров и прихожан. Но у него иммунитет.

— Верить Хантеру — ошибка. Это все, что я хочу сказать.

— Значит, я должна верить вам?

— Вовсе нет, — ответил Клеменс. — Сомневайтесь и во мне. Сомневайтесь во всех, черт возьми.

— Не могу. Я и так слишком одинока.

— Это другой вид одиночества, Ребекка. Вы поднялись на вершину горы. Вот почему мы все пришли сюда. Чтобы отобрать вас у богов.

Вычурность его слов — абсурдная, старомодная, рыцарская — испугала ее. Ребекка попыталась придумать достойный ответ.

— Я надеюсь на вас, — просто сказала она.

— А я на вас, Ребекка.

— Чем еще я могу быть полезна, мистер Клеменс?

Он дотронулся до безобразного рубца, заменявшего ему губы. «Лягушачьи губы». Такое впечатление, что хейдлы, поработившие Клеменса, пытались превратить человека в животное. Ребекка в очередной раз задумалась, зачем они потратили столько времени на пытки. Или даже не так. Зачем его оставили в живых?

Клеменс утверждал, что бежал из города под названием Хинном, цели ее экспедиции. Однако, поговорив с другими людьми о трудностях и опасностях подземного мира, Ребекка перестала доверять рассказу «героя». Хозяевами тьмы были хейдлы. Казалось невероятным — абсолютная фантастика! — что покалеченный, истекающий кровью, полуслепой пленник смог убежать от этих существ. Значит, они его отпустили. Зачем? Для чего он им нужен?

— Да? — спросила Ребекка.

— Размазалось.

— Что?

Он дотронулся до уголка ее рта и быстро убрал руку. На искалеченном пальце блестел кусочек помады.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Клеменс, отступая в сторону. Словно она его творение. — Думаю, теперь вы готовы для остальных мужчин.

Ребекка спускалась под землю во главе своей армии, захватив с собой «глок» Джейка и Библию матери. Совсем недавно она считала обе эти вещи источником зла и делала все возможное, чтобы убрать их из дома. А теперь не знала, в какой из них находит большее утешение.

Система лифтов от поселка Агана на острове Гуам до подземного города Тревис была самой современной и самой длинной. Когда Ребекка училась в старших классах школы, детям рассказывали, что самое глубокое место на земле — Марианская впадина. Теперь кабина лифта везла ее в город, расположенный на восемьсот футов ниже.

Как только кабина нырнула в землю, Ребекка со страхом стала прислушиваться к каждому столкновению воздуха с металлом. «Семь миль в глубину». Казалось, стены сжимаются. Океан раздавит их.

Клеменс прервал ее мрачные мысли.

— Нам везет, — сказал он.

— Что?

От него пахло жвачкой с ароматом корицы. Он где-то добыл маленькие золотые сережки для своих изуродованных ушей.

— Семь лет назад мне и моей съемочной группе потребовалось восемь месяцев, чтобы спуститься туда, где мы будем сегодня после обеда. Восемь месяцев мы спускались на веревках по туннелям и сплавлялись по рекам. Восемь месяцев клаустрофобии и постоянного страха. Четыре тысячи миль пешком, на плотах и по веревкам — без возможности вернуться назад. А теперь достаточно откинуться на спинку кресла, немного вздремнуть — и ты там. А если станет страшно, можно взять обратный билет и вернуться на поверхность через… — Клеменс посмотрел в буклет. — Три часа и двадцать две минуты.

Ребекка пыталась отвлечься от головной боли. Она не спала уже несколько дней. Что ему нужно? И как ему удается сохранять спокойствие?

— Но удобства — это ненадолго. Пещеры довольно быстро пустят нам кровь.

Клеменс явно пребывал в хорошем настроении.

«Чудовище возвращается домой, — подумала Ребекка. — Неужели он осмелится вернуться после того, что с ним сотворили хейдлы? Что их всех ждет? Где мы найдем детей? И что от них останется?»

Она закрыла глаза и представила Сэм. Все закончится как в доброй сказке. Держась за руки, они поднимутся в кабине лифта к солнцу и цветам и будут жить долго и счастливо. Зароют кошмар в ту самую землю, откуда он вышел.

Казалось, это проклятое место терзает ее уже целую вечность. Ребекке было шестнадцать, когда открыли неизвестный мир в глубинах земли. Человечество утратило невинность одновременно с ней — так формулировала сама Ребекка. «Ад существует», — мрачно объявил по телевизору президент Соединенных Штатов. Ребекка отчетливо помнила, что в тот момент она грызла морковку и что дом словно съежился вокруг нее, а ночь придвинулась к окнам.

Власти на месяц отменили занятия в школах, объявили комендантский час и, несмотря на протесты местных защитников летучих мышей, взорвали входы в пещеры Бартон-Спрингс. По ночам жилые кварталы патрулировала национальная гвардия. Однажды отец зачем-то принес в дом штурмовую винтовку.

Прошло три года, прежде чем эпидемия уничтожила врага в его логове. Но к тому времени дьявол уже успел разрушить ее мир. Отец умер от инсульта, брат записался в армию, спустился под землю и не вернулся, а мать утратила остатки разума на курсах по изучению Библии. Затем пришел Джейк, женился на ней, родилась Сэм, и Ребекка поверила, что несчастья остались в прошлом.

Кабина лифта остановилась.

Они прибыли на обратную сторону Луны. Ребекка представляла себе субтерру как недоступное место на расстоянии миллионов миль. Отстегивая ремень безопасности, она ожидала, что ее встретит темнота и глубокая тишина.

Когда дверь открылась, на Ребекку обрушился поток света: лампы, фотовспышки, имитирующие солнечный свет прожектора. И рев голосов. Корреспонденты. Весь этот цирк, казалось бы оставшийся наверху, ждал ее здесь, под землей.

Ребекка вздернула подбородок. Скоро здесь будет просто тьма.

Приветствуя прессу уже привычным жестом, она чувствовала необычность этого места. Сила тяжести тут сильнее, тьма гуще, воздух… что-то странное? Сделав глубокий вдох, она ощутила запах машинного масла, пота, электричества — как на старинной фабрике. Ничего похожего на серу.

Стена камер и прожекторов раздвинулась. Вперед вышла маленькая девочка. У Ребекки перехватило дыхание. Золотистые волосы ребенка заплетены в косы, отсвечивавшие, словно нимб.

«Сэм?» — мелькнуло в голове.

Конечно, это не Сэм. Сходство было поразительным, до мельчайших деталей, и Ребекка поняла, что появление девочки не случайность. Кто-то хотел вызвать у нее шок прямо перед телекамерами, использовать ее слезы. Но кто мог опуститься до такого грязного трюка, кому выгодны ее слезы?

— Добро пожаловать, — поприветствовала ее девочка и протянула стерлицию, или райский цветок.

Ребекка опустилась на одно колено, обняла и поцеловала ребенка, не переставая высматривать в толпе того, кто все это устроил. Долго искать не пришлось.

— Ребекка, — послышался мужской голос. — Ребекка Колтрейн!

Сквозь толпу пробирался крупный мужчина.

Никогда прежде она не встречалась с бывшим членом Конгресса США, но белозубую улыбку и тяжелый подбородок Томми Хардина узнать было несложно. Ребекка сразу же поняла, что именно этот негодяй устроил представление с копией Сэм. О его политических спектаклях ходили легенды. Лишившись кресла конгрессмена из-за нарушения этических норм, Хардин обратил поражение в победу, послав своих неверных избирателей к черту и заявив, что отправляется… в преисподнюю. Он переселился в субтерру и довольно быстро добился избрания на губернаторский пост.

Томми хотел обнять безутешную вдову, глаза которой оставались сухими, но Ребекка уклонилась, ограничившись рукопожатием. У него отвратительно пахло изо рта. Как ни странно, это подбодрило ее. Настоящий скунс — снаружи и изнутри. Не отпуская ее руки, Хардин повернулся к камерам.

— Добро пожаловать под землю, мэм! Вас приветствует земляк из Техаса! — проревел он. — У нас тут не растет голубой люпин,[18] а до Остина неблизко. Но я убежден, что вы оцените наше гостеприимство. И соус к сегодняшнему барбекю.

Его глаза блестели. Как он этого добивается?

— От имени своих соратников, — ответила Ребекка, — я благодарю за прием, поддержку и помощь.

— Если жители Тревиса могут еще чем-то вам помочь…

Он скромно склонил голову. На самом деле он мог многое. Официально его должность называлась «губернатор», в реальности Хардин был настоящим диктатором. Его силы безопасности — некоторые называли их эскадронами смерти — прекрасно вооружены, хорошо оплачивались и не знали жалости. И не годились для поиска детей.

— Ребекка! — крикнул кто-то из журналистов. — Еще до инцидента в Сан-Франциско, когда человека избили до полусмерти и чуть не сожгли, критики называли ваших сторонников толпой линчевателей. Вы не боитесь того, что ваша армия может здесь натворить?

Микрофоны рванулись к ней, словно намереваясь изнасиловать. Ребекка почувствовала, как ее пальцы кто-то сжал, и посмотрела на маленькую белокурую копию Сэм. Толпа испугала девочку. Ребекка могла бы отправить ребенка к отцу или матери, ждавшим где-то внизу, однако после секундного размышления наклонилась и взяла девочку на руки.

— Ну, так лучше? — шепнула она малышке, и та молча кивнула. — Тогда давай поговорим с людьми.

Отвратительно, подумала Ребекка. Но политический спектакль входил в распорядок дня. Вооружившись белокурым эльфом, она повернулась к журналистам.

— Прежде всего, я доверяю этим людям свою жизнь, — медленно произнесла она. Подобно губной помаде и армейским ботинкам, цветистая речь превратилась в непременный атрибут ее появления на публике. — Боюсь ли я того, что может натворить моя армия? Вопрос не ко мне. Задайте его нашему врагу. Он проверит это на себе.

Конец реплики. Ребекка ухитрилась не коснуться склонности толпы к насилию, которая удивляла и беспокоила ее. Посыпались новые вопросы.

— Сколько вас тут, Ребекка?

Пытаясь вести подсчет, она каждый раз получала новую цифру. Добровольцы продолжали прибывать, хотя и в меньшем количестве, чем те, кто начинал скучать по дому и уезжал. Хантер называл таких дезертирами, а Ребекка смотрела на них как на парней с добрым сердцем, но лишенных мужества. Просто действительность оказалась сильнее тестостерона. Кроме того, начинались игры за Суперкубок.

— Сколько? — переспросила она. — Больше, чем хотели бы хедди.

— Вы представляете, куда идете?

— В логово врага. Мы преследуем их по горячим следам.

— Кстати, о горячих следах… — Вперед выступила женщина с твердым взглядом. — Вчера в передовице «Ю-Эс-Эй тудэй» ваша добровольческая армия была названа опасным прецедентом. Теперь любое государство может оправдать захватническую войну, отправив так называемых добровольцев в так называемую погоню за теми, кому приклеят ярлык врага.

— Прямо в точку, — вмешался Хардин. — Это вопрос, или вы работаете на «Ю-Эс-Эй тудэй»?

Послышался натянутый смех.

— Я бы хотела получить ответ, — настаивала женщина, — от самого генерала.

Медовый месяц закончился, подумала Ребекка. Удивляться не стоит. Пресса слишком долго щадила ее. Она прочла передовицу «Ю-Эс-Эй тудэй» и была готова подписаться под каждым словом. Но не могла позволить себе признаться в этом.

— Хорошо, я объясню, — сказала Ребекка. — Мы пришли, чтобы сражаться с врагом. Наш враг не Китай, не другое государство людей. Мы выступили против тех, кто похитил наших детей, принес смерть в наш дом. Если уж на то пошло, трагедия должна сплотить народы земли, а не разъединить.

— Скажите, пожалуйста, какую часть ваших добровольцев составляют военнослужащие армии США?

— Среди нас нет солдат регулярных войск.

— Ни одного?

Эта женщина явно что-то знает о Хантере и «Зоне высадки», а возможно, еще о многих вещах, о которых догадывалась Ребекка.

— Ни одного.

— Вы имели контакты с офисом вице-президента? — спросила женщина.

Ребекка не стала ни подтверждать, ни отрицать это.

— Государственные учреждения всех уровней обращались со мной как с чокнутой тетушкой.

— То есть?

— Старались держать меня на чердаке, чтобы не увидели соседи. Но я спустилась сюда — в подвал.

На лицах расплылись улыбки. Им все неймется. Ребекка устала. Устала от их кровожадности. Устала от собственного лица на экране телевизора и обложках журналов. Устала жить в шкуре другой женщины, в которую она превратилась. Ей хотелось покоя — но сначала война.

Следующим был известный военный корреспондент с обвисшими щеками.

— Прежде чем сесть на борт судна в Сан-Франциско, некоторые из ваших сторонников сожгли Институт человека. Однако месяцем раньше вы встречались с директором института, Александрой фон Шаде, и просили ее о помощи. Значит ли это, что она вам отказала?

У Ребекки снова разболелась голова.

— Мы с Али пили чай и ели пирожные. Несколько лет назад она сама потеряла ребенка и поэтому понимает наши чувства. Кроме того, фон Шаде знает, как тут опасно. Али отказалась пойти со мной. Вот и все. Пожелала мне удачи. Хочется думать, мы расстались друзьями.

— Она не сообщила вам никакой информации?

— Просто сказала, что мы ищем не там, где следует.

— Намекала, что знает, где нужно искать?

Ребекка внимательно слушала. Он старается выудить нечто большее, чем просто причину беспорядков.

— Намекала, чтобы я возвращалась домой.

— И не сказала, куда направляется?

— Куда направляется?

— В экспедицию.

— Простите. О какой экспедиции вы говорите?

— Они спустились под землю три дня назад.

Сердце Ребекки замерло.

— Где они спустились, каков их пункт назначения, сколько их… — Репортер пожал плечами. — Она ничего не говорила?

Ребекка вдруг поняла, что может забыть о желтых лентах, наклейках на бампер, Белом доме и его тайных каналах, о денежных мешках из горнорудных, железнодорожных и нефтяных компаний, о фракциях в ее армии и обо всем остальном. Али на ее стороне. Она не одна в этом жестоком мужском мире.

— Ни слова.

— Леди и джентльмены, — прервал интервью Хардин, — нам пора закругляться, а гостям нужно отдохнуть перед началом похода.

Откуда в Ребекке Колтрейн взялся полководец? Или она всегда была Королевой-воительницей?

Мои родители были пацифистами. Муж занимался получением водорода из мусора. Мы с Сэм ежедневно ездили на велосипедах в супермаркет «НЕВ» за свежими продуктами. Я слушала Национальное общественное радио, пила «Лактейд»,[20] занималась йогой, работала в Христианской ассоциации молодых женщин, сотрудничала с «Международной амнистией». О том мире я теперь и не вспоминаю.

Фон Шаде бежала вдоль берега черного как сажа озера.

К ежедневным пробежкам она приучила себя вскоре после смерти Мэгги как к средству пережить горе. Позже фон Шаде бегала, сражаясь с полнеющими бедрами. В это утро ей просто хотелось двигаться.

Она привыкла вставать рано утром. Лучом фонаря рассеивать тьму. Но здесь тьма была не такой, как на поверхности.

Фонарь ритмично покачивался, выхватывая отдельные картины: песок, затем вода, затем темнота. От непрерывного мелькания начинала кружиться голова.

«Куда ты собралась? Что ты делаешь?»

Темнота и тишина словно наступали на нее. Это было похоже на падение. Али падала с той самой ночи, когда толпа сожгла институт. Всего за неделю они с Грегорио собрали все необходимое, прилетели на Аляску и спустились под землю на острове Кыска, входящем в состав Алеутской гряды.

Сегодня их третий день внизу. Сюда их — вместе с багажом — привезли на маленьких электромобилях, похожих на те, что перевозят игроков в гольф, и использовавшихся для доставки почты. «Автострада» представляла собой двухсотмильную ленту асфальта, упиравшуюся в Императорское озеро. Дальше дороги не было.

Али повернула к поселку.

Еще не поздно вернуться домой. Никто не заметит. Всем плевать. За исключением нескольких ее сотрудников никто не знал, что они здесь. Институт сгорел, и Али чувствовала себя свободной. В спуске под землю была своя логика.

Из поселка с населением сорок два человека под гордым названием Порт-Дилан несло смрадом гниющей плоти. Али перешла на шаг. Перед ней было скопище ярко-красных и желтых «ракушек» из пластика, использовавшихся в качестве жилищ. Дешевые и долговечные, они выглядели неестественно веселыми. Повсюду вялилась камбала, угорь и кальмары. Похоже, вчера был день стирки белья — на веревках сушились белые простыни.

Императорское озеро считалось самым большим резервуаром пресной воды на планете — на поверхности и под землей — и служило источником «стеклянных», или «призрачных», омаров. В данный момент они пользовались огромным спросом в роскошных ресторанах — самый модный из деликатесов подземного мира. Японские гурманы употребляли омаров сырыми. Остальные варили. Омары оставались практически прозрачными, пока не попадали в кастрюлю, где их панцирь приобретал легкий бирюзовый оттенок. Рано или поздно любители вкусно поесть переключатся на новое увлечение, и тогда в Порт-Дилане наступят трудные времена.

Али отыскала свою хижину. Грегорио сидел на полу и смотрел маленький телевизор с таким тусклым экраном, что изображения на нем казались тенями. В этих краях мало света. Здесь правят бал приборы ночного видения.

— Хорошо, что ты вернулась, Александра. Лодочник нас уже ждет. Но сначала взгляни.

Это были новости телеканала «Фокс». Последний из «крестоносцев» Ребекки размахивал винтовкой. Послав воздушный поцелуй солнцу, он вошел в подземный комплекс острова Гуам. Из огромных динамиков лилась песня Брюса Спрингстина «Рожденный в США». К пальмам были привязаны желтые ленты. По словам корреспондента, в экспедиции принимали участие более тринадцати сотен человек.

Али вспомнила туннели, по которым предстоит пройти Ребекке до города Хинном. Там встречались узкие горловины и шахты, где можно протиснуться только по одному, а также река и готовые в любую секунду рухнуть древние мосты. Армия Ребекки растянется на много миль — и дней, — и хвост этой гигантской змеи, скорее всего, никогда не встретится с головой. Впрочем, даже без учета трудностей географического характера Али не представляла, как Ребекка собирается кормить столько народу три раза в день.

Закончив с упаковкой снаряжения, они погрузили его на большой черный плот «Зодиак», стоявший у кромки воды. На капитане были плавки и резиновые шлепанцы. Лицо бородатое, на шее ожерелье из раковин и монет. Рядом с мотором ружье.

— Доброе утро, — поздоровалась Али.

— Давайте быстрее, — ответил он. В Порт-Дилане никто не улыбался. — Чтобы не потревожить озеро.

Атмосфера была буквально пропитана меланхолией. Али полагала, что виной тому изолированность и темнота, и ей не терпелось покинуть это мрачное место.

Они погрузили вещи, и Али забралась на плот. Раскрыла на коленях записную книжку. Вздохнула.

Записи и карта Джона Ли превратились в пепел во время пожала в «Студии». Когда они с Грегорио уезжали, Джон еще не вышел из комы. Документы НАСА об экспедиции вокруг Императорского озера были засекречены, поэтому многое приходилось додумывать. Другими словами, рассчитывать можно лишь на собственные воспоминания о чужих описаниях и картах. В лучшем случае они могли вспомнить, что наиболее интересной оказалась дальняя часть озера. Там Ли нашел многочисленные символы «алеф», а также инициалы Айка. Али довольно быстро поняла, что озеро представляет собой практически непреодолимое препятствие. Огромное и неизведанное. Экспедиции НАСА потребовалось два года, чтобы в первый — и последний — раз обогнуть его, короткими «перебежками» передвигаясь на лодках вдоль берега. Потерявшиеся дети, если они шли сюда, не располагали таким временем.

Али снова попробовала подступиться к капитану.

— Вчера вечером я сделала кое-какие подсчеты, — сказала она, переворачивая лист записной книжки. — Если мы возьмем дополнительный запас горючего и поплывем прямо через озеро, то сэкономим несколько месяцев.

— Во-первых, — возразил капитан, — что значит «прямо»? Вы понятия не имеете, куда вам надо. Во-вторых, только дураки выходят на открытую воду. В-третьих, они никогда не возвращаются. Так что мой ответ будет таким же, как вчера. Мыс Миссионеров, не дальше.

— От нас может зависеть жизнь детей. Мы должны пересечь озеро.

— Обогните его, как ваши друзья.

— Мы вам заплатим.

Капитан повернулся к ней.

— В озере кто-то живет.

— Морской змей, — сказал Грегорио.

— Серьезно.

Если он не перевезет их через озеро, придется плыть самим.

— Мы купим вашу лодку, — предложила Али. — Сколько?

— Это моя лодка.

Капитан покачал головой.

— Она старая, — сказал Грегорио. — Посмотрите на эти заплатки. Берите наши деньги. И покупайте новую.

— Мистер! — прошипел капитан.

— Мыс Миссионеров, — поспешила вмешаться Али. — Согласны.

Капитан завел мотор. Направив «Зодиак» вдоль рифа из перекрученных соляных фигур, похожих на тающие статуи Лотовой жены, он добавил газу. Огни Порт-Дилана поблекли.

— Вы перевозили экспедицию НАСА вдоль побережья? — спросила Али.

— Я и все остальные. Они наняли все лодки в городе. Сорили деньгами. Такие важные. — Капитан кивнул. — В те времена моя жена тоже управляла лодкой.

Ага. У него есть жена.

— А чем она теперь занимается? — спросила Али.

Интересно, что за жизнь у жены колониста в этих пещерах, на берегу безмолвного озера, никогда не видевшего зари? Что ждало бы Али, вернись она под землю вместе с Айком?

Лодочник сплюнул — осторожно, стараясь не наклоняться к воде. Али заметила это и убрала ладонь с резинового борта.

— Воспитывает детей, — сказал он. — Там, на мысу.

Значит, у него есть дети, но капитан не поможет искать тех, других. Али решила не касаться этой темы. Наверное, у него есть свои причины. Может, его жена забрала детей и сбежала с другим мужчиной. Или просто сбежала от этого просоленного капитана в плавках «Спидо».

Али провела пальцем по короткому списку названий с карты НАСА, которые им с Грегорио удалось вспомнить.

— Вы слышали об этих местах? — спросила она и прочла названия.

— Кладбища, — сказал капитан.

— Что вы имеете в виду?

— Никого не осталось.

— Наш знакомый, принимавший участие в экспедиции НАСА, говорит…

— Эти парни из НАСА, они пришли до того, как это случилось, до вторжения.

Грегорио и Али переглянулись.

— Хейдлы шли этим путем? — спросила Али.

Капитан покачал головой.

— Мигранты. Проклятые мигранты. Каждый месяц. Непрерывный поток. Подходят все ближе. Как зыбучие пески. Сегодня на мысе Миссионеров. Завтра или через год в Порт-Дилане. Их не остановишь.

— Вы имеете в виду колонистов из Азии?

— Не только. Отовсюду. Мы думали, они вернутся к себе. А они остаются.

Фанатичный приверженец принципа равных возможностей.

— Здесь, внизу, мы все мигранты? — спросила Али.

— Леди, — капитан прищурился, — ни хрена вы не понимаете.

Грегорио напрягся — ее паладин с черными глазами и швами после нападения толпы. Али положила руку на его колено. Недовольно буркнув, Грегорио уставился в темноту. Вода скользила вдоль борта. Луч прожектора обшаривал черную гладь озера. От поселка их отделяло уже несколько миль.

— Экспедицию НАСА вы перевозили тем же путем? — спросила Али.

— То же озеро. Тот же берег. Та же лодка.

— А вы не встречали человека по имени Джон Ли? Или одного из его товарищей, Билла Макнаба? Похоже, Макнаб выбирался отсюда в одиночку.

— Зачем нам их имена? Мы считали их мертвецами.

— Тем не менее они вернулись, — возразила Али. — Обошли вокруг озера.

— Только половина, — поправил капитан. — Как я слышал, вернулась только половина. Кроме того, одно дело — тогда, другое — теперь.

— Что вы хотите сказать?

— Им приходилось иметь дело только с невезением или несчастными случаями. Теперь все поменялось. Появились зыбучие пески.

Опять эти его мигранты.

— Может быть, кто-то из них видел детей, — сказала Али.

— А может, кто-то из них и есть дети, — сказал капитан.

— Что вы имеете в виду?

— Вы тут зря теряете время, — сказал лодочник.

— Нет — если мы их найдем.

— Не волнуйтесь, они вас сами найдут. Оставьте их в покое — вот вам мой совет. Держитесь подальше.

— Дети нуждаются в нашей помощи. Вы должны понимать. Вы же отец.

— Больше нет.

— В душе, я имела в виду.

— Остерегайтесь их, — сказал капитан, — или они съедят ваше сердце.

Али не стала развивать эту тему. Говорят, колонисты — странные люди. «Чем глубже, тем страннее», как утверждала поговорка. Если до спуска под землю с головой у вас было все в порядке, то здесь это быстро проходило. Странности капитана вполне объяснимы — жизнь среди морских змей, бледных и безрадостных соседей и стеклянных омаров.

Следующие несколько часов прошли в молчании. Затем вдалеке заплясали огоньки.

— Мыс Миссионеров, — объявил капитан.

Али принялась разглядывать пляж под скалой. Бухта напоминала кладбище лодок. Лишь несколько суденышек были вытащены из воды. Они проплыли мимо носа каяка, перевернутого и наполовину затонувшего. Остальные плоты и лодки покачивались на волнах, пока капитан лавировал между ними. Их корпуса тихо поскрипывали и с глухим стуком ударялись друг о друга.

Плот уткнулся в песок, и капитан заглушил мотор. Затем выскочил на берег и стал разгружать их вещи. Таким энергичным Али его еще не видела.

Сойдя на берег, она направила луч фонаря на скалу. Вверх поднималась тропа.

— С кем можно поговорить о покупке лодки? — спросила она капитана.

— Берите любую. Не стесняйтесь. Вон та хорошая.

— Украсть?

— Они и не заметят. Можете взять две, черт побери — каждому отдельную. Джек и Джилл.

Выгрузив последнюю сумку, капитан вновь столкнул плот на воду. У Али появилась идея.

— Вы сказали, тут ваша жена.

— Если она еще жива.

У этого человека каменное сердце.

— Как ее зовут?

По крайней мере, хоть какая-то зацепка.

— Сюзанна.

Капитан запрыгнул на плот и дернул за шнур стартера. Не попрощался, не пожелал удачи — просто оставлял на берегу. Для него они были мертвы, как и жена.

— И тебе того же, пендехо![21] — прорычал Грегорио.

— Пойдем покупать лодку, — сказала Али.

Они оставили свои вещи на пляже и поднялись по извилистой тропе. Наверху Али ожидала увидеть освещенную огнями деревню. Вместо нее они обнаружили тридцать или сорок человек, собравшихся на плоской вершине скалы. Люди жили все вместе, прямо на открытом воздухе. На Али с Грегорио никто не обратил внимания.

Скала выдавалась в сторону озера, подобно носу огромного корабля. Тут не было ни домов, ни палаток, ни даже простыней или матрасов — множество людей просто стояли, сидели или стояли на коленях. Они протяжно пели, каждый свою песню, или бормотали вполголоса, вглядываясь в темноту. Словно ждали.

— Нехорошо тут как-то, — сказал Грегорио.

— Нехорошо?

— Странно.

Али посмотрела на его альпинистское трико в белую и фиолетовую полоску, белую футболку с надписью «Переизбери Педро», вспомнила о телефоне с сигналом, имитирующим брачный крик лягушки. Странно?

— Мы на пару минут.

— Пойдем отсюда.

Он явно злился.

— Нам нужна лодка.

— Украдем ее, как советовал капитан.

— Так не пойдет.

Али ступила на площадку. Пахло нечистотами, тухлой рыбой и чем-то сладким. Люди здесь напоминали беженцев, спасшихся после наводнения. Те, у кого были фонари, покачивали ими, направив во тьму — то ли указывали путь, то ли предупреждали. Али не могла понять. Одни улыбались, другие напевали гимны, третьи держали фотографии. Несколько человек подняли над головой осветительные патроны с маленькими язычками оранжевого пламени, мерцавшими в ночи. Все смотрели в сторону озера.

— Прошу прощения, — обратилась Али к женщине с четками. Платье у той на плече начало расползаться по шву.

Женщина с четками потянулась к ее лицу, словно слепая. Но как только ее пальцы коснулись Али, женщина отпрянула.

— Не та, — произнесла она и снова повернулась к озеру.

Нахмурившись, Али двинулась дальше. Она переступила через мужчину, спавшего лежа на боку. Потом увидела, что тот мертв. Рот открыт, глаза остекленели — труп лежал ничем не прикрытый, прямо среди живых.

Али в испуге отпрянула и наткнулась на мужчину, сидевшего на краю площадки, свесив ноги над обрывом. Али попятилась, отступая от края.

— Вы чуть не заблудились. — Выговор выдавал в нем англичанина. — Садитесь.

Худой, с длинными сальными волосами, мужчина, казалось, пребывал в радостном возбуждении. Он не переставал посылать длинные и короткие световые сигналы в сторону воды, словно семафорил. Англичанин не мог не знать о трупе — мертвец лежал в нескольких футах от него, и запах от него был невыносимым.

— Вы тут новенькая, — сказал англичанин.

Глаза его блестели, взгляд был рассеянным. На наркотиках они тут все, что ли?

— Мы из Порт-Дилана.

— Тогда для вас есть хорошие новости, — сообщил мужчина. — Вы вовремя. Они прибудут с минуты на минуту.

— Кто?

— А вы за кем пришли? — спросил англичанин.

— За детьми.

— Вот и ладно. — Он подмигнул. — Тогда ваши дети уже идут. Садитесь.

Али бросила взгляд на воду — иссиня-черная ночь, которую не могли рассеять слабые лучи фонарей. Никой флотилии плотов и лодок, выныривающей из темноты. Никаких детей. Ничего.

— Сколько вы уже тут?

Теперь Али увидела другие распростертые на земле тела.

— Мы победили время, — ответил англичанин.

— Там, позади вас, мертвый человек.

— Смерть мы тоже победили.

— Разве вы не голодны?

Она нигде не видела еды.

— Это говорит ваш желудок. — Мужчина небрежно махнул рукой. — Когда они придут, все опять будет хорошо. Вот увидите.

Его безмятежность казалось сверхъестественной, царственной и одновременно ужасной. Эти люди умирали от голода среди собственных нечистот. Лодки в бухте уже никогда не пригодятся. Али снова посмотрела на озеро.

— Кого вы ждете?

— Я? Жену. У остальных другие надежды.

Али оглянулась на исхудавшие лица. Почти ни у кого не осталось подкожного жира. Похоже на коллективное помешательство. Может, они съели какую-то отраву или что-то содержится в воде? А может, их свели с ума духи умерших? Или сюда отправляют сумасшедших?

— Кто о вас заботится?

— Не бойтесь. — Англичанин улыбался. — Присаживайтесь.

— Нам нужна лодка, — сказала Али.

Мужчина ее уже не замечал. Он медленно водил фонарем, луч которого упирался в пустоту. Али вспомнила о жене капитана.

— Сюзанна? — окликнула она, обращаясь к толпе.

Никто не ответил. Али побрела между людьми. Ей пришлось переступить еще через три трупа. Если им нет дела до мертвых, то до лодок — тем более. Однако Али все же чувствовала себя обязанной дать кому-нибудь денег, чтобы все выглядело официально.

— Сюзанна? — повторила она.

К ней повернулось женское лицо. Али подошла.

— Вы Сюзанна?

Женщина улыбалась странной улыбкой. Выше пояса она была голая.

— Я вас не знаю.

— Меня зовут Али. Нас привез сюда ваш муж.

— Джейсон? Дети спрашивают про него. Он здесь?

— Ему пришлось уплыть, — ответила Али. — Он говорил, что у вас есть дети.

— Джейкоб, ему семь, и две девочки. Им три годика.

— Я их не вижу, Сюзанна.

— Они пошли искать папочку, — призналась Сюзанна. — Я рассказала им, где его найти. Они так по нему скучают. Не могла слушать их вой и плач. Сказала, идите и найдите его.

Запах смерти, немытых тел и человеческих испражнений тревожил Али.

— Я ищу детей, — сказала она. — Их похитили прямо из дома.

— Ждите здесь, — ответила Сюзанна. — Просто ждите.

Совет лотофага.[22] То же самое говорил англичанин.

— Это срочно, — сказала Али.

— Нужно верить, — ответила женщина.

— Им нужна наша помощь.

— Больше нет. Это так чудесно. Поверьте мне. Теперь они в безопасности.

— Сюзанна, — Али сжала голое костлявое плечо женщины и легонько встряхнула, — нам нужно найти детей.

— Вы не найдете. Они сами вас найдут.

— Детей украли хейдлы, — настаивала Али.

Сюзанна лишь улыбнулась в ответ.

— А мои уплыли.

Али захотелось поскорее уйти.

— Нам нужна лодка, Сюзанна. У вас есть лодка? Я ее куплю.

— Ее взяли дети.

На мгновение она утратила безмятежность. Взгляд стал почти осмысленным.

— Они взяли лодку? — Семилетний мальчик и две младшие сестренки? «Искать папочку». — Они уплыли по озеру?

— Не знаю, что им взбрело в голову, — сказала Сюзанна. — Два года назад. Мы искали. Наконец они приплыли домой. По одному. Я сама вытаскивала их из воды.

Влажный ветер вдруг показался пронизывающим.

— Что с ними случилось, Сюзанна?

— Должно быть, лодка перевернулась. Или затонула. Озеро забрало их. Съело их лица и глаза. Но я знала, что это они. Один, два, три.

Ужасные воспоминания исказили ее лицо.

У Али перехватило дыхание.

— Вы потеряли детей?

Женщина вскрикнула, словно от боли. Затем безумие вернулось.

— Теперь мы снова вместе. Они нашли меня. Господи, помилуй их маленькие души.

Али внимательно посмотрела на женщину, потом обвела взглядом остальных, подававших сигналы мертвым. Зыбучие пески. «Мигранты». Воспоминания. «Остерегайтесь их».

Послышался чей-то крик. Толпа зашевелилась. Люди подались вперед.

— Они идут?

Али посмотрела на черную пустоту озера и почувствовала, что дрожит. Потом отступила от края площадки. Появился Грегорио. Али не переставала дрожать, и он обнял ее одной рукой.

— Тебе продали лодку?

— Капитан был прав, — ответила она. — Мы должны сами о себе позаботиться.

Они выбрали хороший, прочный «Зодиак». Грегорио проверил мотор. Пока Али грузила вещи, он переходил от одной лодки к другой, сливая топливо в канистры.

Когда плот отплыл от берега, Али посмотрела на мерцающие огни на краю утеса. На мгновение ей показалось, что она слышит голоса, далеко разносящиеся над водой. Нужно побыстрее убираться от этих несчастных безумцев на мысе Миссионеров. Али устроилась рядом с мотором, и вскоре его ровное гудение успокоило ее.

Али и Грегорио плыли вдоль безмолвного берега озера, перемещаясь от одного брошенного поселка к другому. Время от времени они проплывали мимо истощенных мужчин или женщин, стоящих у воды и с надеждой вглядывающихся в даль, ждущих кого-то с безграничным, безумным терпением.

Возле песчаной косы над водой показалась голова человека. Подплыв ближе, они поняли, что мужчина стоит в воде, доходящей ему до шеи. Когда луч фонаря уперся в его лицо, человек вдруг моргнул, и Грегорио от неожиданности чуть не свалился за борт. Мужчина был еще жив. Али окликнула его, и он зашевелил губами так же бессмысленно, как люди на мысе Миссионеров. Они оставили его по шею в воде, пищу для рыб.

Опасаясь, что слабоумие вызывается вирусом, они тщательно очищали воду и питались только своими продуктами, не употребляя в пищу рыбу. К берегу причаливали только затем, чтобы слить горючее с брошенных лодок.

У них установился определенный распорядок — один управляет лодкой, другой спит. Так можно было двигаться почти без остановок.

Грегорио разбудил дремавшую Али.

— Приближаемся к очередной деревне, — сообщил он, направил лодку в небольшую бухту и осветил пляж и террасы с хижинами, проверяя, нет ли где опасности.

— Опять кости, — сказала Али.

Грегорио повернул прожектор влево. У самой воды из песка торчали человеческие ребра. Запустение и кости уже не пугали, а только раздражали. Али смотрела, как блестят глаза Грегорио, вглядывавшегося в берег.

Атмосфера на борту «Зодиака» становилась все более наэлектризованной. Когда Али спускала бретельки или расстегивала пуговицы, чтобы вымыться, Грегорио старался себя чем-нибудь занять, и его волнение выглядело почти комичным. Когда он спал, а Али должна была править лодкой, ее глаза помимо воли внимательно разглядывали его. Но над ними витала тень Айка.

Грегорио остановился на безопасном расстоянии от берега и взял в руку пистолет. На пляже поблескивал продолговатый холмик из раковин. Четыре лодки застыли у причала, словно лошади у коновязи. Низкие и длинные каменные строения, построенные несколько тысяч лет назад, на короткое время были заняты скваттерами, но их власть оказалась непрочной.

Наконец Грегорио решился.

— Пустые. Тут безопасно, — сказал он и направил лодку к берегу.

Али выбралась из лодки, стараясь не наступать на кости.

— Пойду взгляну.

— Возьми пистолет.

— Тут никого нет, Грегорио. Оставь пистолет себе.

Они уже обсуждали это. Их только двое, и оба ничего не смыслят в военном деле. Никакое оружие не защитит от хейдлов. Так что лучше рассчитывать на то, в чем они сильны: ее знание языков и его флейту. Они пришли договариваться о мире или по меньшей мере освободить детей, а не затевать драку.

Али широко шагала, разминая затекшие мышцы. Потом подняла несколько раковин. На одной из разновидностей были цветные полосы — словно радуга, от фиолетового до красного. Как необычно, подумала она. Во-первых, странно, что у существа, живущего в темноте, вообще есть окраска, а во-вторых, удивляет точность, с которой имитируется спектр белого цвета. Али направила на раковину луч фонаря.

И вдруг вспомнила другую радугу, прочертившую небо после грозы. Мэгги тогда было два года. Они лежали на одеяле, расстеленном на склоне холма, и восхищались яркими цветами радуги. И сразу же в памяти всплыла другая картина: она читает сказку «Рыбка-радуга» лежащей в постели дочери. Картина снова меняется. На этот раз они с Мэгги пьют горячий шоколад, слушают «Ковбой Джанкис». И рисуют радугу.

Али выронила ракушки. Отшвырнула от себя радугу. Воспоминания потускнели.

На Императорском озере подобные ассоциации участились. Это тревожило Али. Мэгги возникала буквально из ниоткуда и была такой реальной, что до нее, казалось, можно дотронуться. Иногда воспоминания цеплялись за реальность, как в случае с радужными раковинами. А иногда Мэгги словно звала ее откуда-то издалека — просто голос, не трехлетней девочки, но все равно голос дочери.

После похорон Али едва не удалилась в монастырь, надеясь, что сможет вновь обрести Бога. А вместо этого основала институт и с головой погрузилась в изучение дьявола и его темной цивилизации. Если ей удастся найти в этой жестокости хотя бы луч света, тогда… что тогда? Тогда, быть может, она увидит милость Божью в его необыкновенной жестокости по отношению к ним? Опасность же заключалась в том, что она так хорошо узнает хейдлов, что научится любить их. Теперь обнаружилась новая напасть — возможно, ей не удалось справиться с воспоминаниями.

Али была уверена, что похоронила их. Но тьма порождала желания.

«Спи, малышка, — мысленно произнесла Али. — Я люблю тебя. Больше я ничего не могу для тебя сделать».

Ее догнал Грегорио.

— Александра, почему ты так беспечна? Держись рядом со мной. Или позволь мне сопровождать тебя.

— Ты сказал, что здесь пусто.

— А если я ошибся? Может, тут кто-то есть.

— Я пойму.

— Как?

Почувствую запах. Услышу. И это правда. Ее чувства обострялись с каждым днем. Преисподняя снова поглощала ее. Али ничего не говорила Грегорио, потому что сама боялась — даров подземного мира и его соблазнов. Бездна способна проглотить тебя в мгновение ока. Доказательством тому служил Айк.

Они прошли деревню насквозь, водя по сторонам лучами фонарей. Там, где рухнула крыша, Али заглядывала внутрь поверх стен. Вещи колонистов свидетельствовали о медленном распаде. Разбросанная одежда истлела. Фотографии, газеты, книги, диски — все это словно было в ярости подброшено в воздух и так и осталось лежать. Озадаченная, она пробиралась между покинутыми жилищами.

Пятнадцать лет назад, после открытия субтерры, первопроходцы обосновались в немногочисленных укрепленных «центрах», построенных по образцу предполагаемых лунных или марсианских колоний. Тут опять не обошлось без НАСА. Но в те времена хейдлы были еще активны, что сдерживало экспансию. Колонисты старались не удаляться от укрепленных центров дальше чем на день пути. И действительно, вплоть до экспедиции «Гелиоса», подарившей ей Айка, «глубинная разведка» ограничивалась краткосрочными рейдами шахтеров, ученых и военных патрулей. Затем случилась эпидемия — вирус выпустил кто-то из членов экспедиции, — и жителей субтерры эвакуировали. Отказавшиеся уезжать колонисты умерли вместе с хейдлами. Так закончилась первая волна колонизации.

Вторая волна началась два года спустя. Приободренные «вымиранием» субтерры (Али бесил этот стерильный термин, потому что случившееся было откровенным геноцидом), люди устремились под землю. Привлеченные возможностью разбогатеть, начать жизнь сначала или попасть под амнистию, а также просто сосланные властями своих стран, колонисты новой волны, словно сорняки, распространялись во все стороны от старых центров. Однако бум довольно быстро закончился.

Под океанами и континентами, и особенно в этом удаленном регионе под дном Тихого океана, население новых территорий стремительно сокращалось. Эксперты называли разнообразные причины «коррекции»: усталость первопроходцев, страх перед раковыми заболеваниями, обезображивание и вызванную вечной тьмой депрессию. Все больше колонистов жаловались на бессонницу, ночные кошмары и социальную самоизоляцию — вполне прогнозируемые следствия сбоя биологических часов в отсутствие солнца.

Али начинала подозревать, что причина тут другая, более глубокая. В последние десятилетия двадцатого века человек проложил дорогу в глубины джунглей и столкнулся с неизвестными вирусами: ВИЧ, Эбола, Марбург и прочими. Совершенно очевидно, что у субтерры тоже имелись естественные средства защиты. Не этим ли объясняется безлюдье и вымирание, которое она тут наблюдает? Может, подземный мир так реагирует на вторжение человека?

Осветив каменную стену, Али увидела десятки маленьких трубочек белой бумаги, торчавших в щелях кладки. В первой деревне она удивилась. С тех пор им встретилось множество таких «стен плача». Али вытащила одну записку и развернула, заранее зная, что внутри. Голоса. Всегда голоса.

«Вчера приходила Трина, — прочла Али. — И папа! Мы разговаривали. Они назвали себя и напомнили мне о разных вещах. У Трины была привычка все время причесывать волосы. Словно пересчитывала деньги. Она хотела, чтобы я вспомнила. Думаю, именно для этого я им нужна. Я для них как остров. Они могут отдохнуть со мной, прежде чем вернуться в воду».

Али разжала пальцы, и листок упал на землю. Грегорио проявлял больше уважения — он снова скручивал каждый клочок бумаги и засовывал в стену.

— Есть что-нибудь? — спросила Али.

— Слова и каракули, — ответил Грегорио. — Записки с того света. Один слышал голоса. Другой видел призраки. Одно и то же. Безумие. Александра, мне кажется, мы гоняемся за тенью.

— Продолжай. Там есть упоминания о детях или хейдл ах? Может кто-нибудь видел следы? Кража еды, исчезновение людей или животных, предположение о том, что тут проходили хейдлы?

Грегорио перевернул металлическую пластинку.

— Ага, вот. «Добро пожаловать в Шевроле». Теперь мы знаем, что кто-то любил эту марку машин.

— Уже кое-что, — сказала Али и достала блокнот.

Они разделились. Нырнув в боковую комнату, Али обнаружила разбросанные бумаги, кучки засохших фекалий и скелет в углу. На челюсти видны остатки бороды. Рядом нож. Кости запястья лежат на песке, порыжевшем от крови. Еще одно безымянное самоубийство.

Появившийся в двери Грегорио увидел кости. Сейчас перекрестится, подумала Али. Он так и сделал. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Али улыбнулась.

— Нужно возвращаться к лодке, — сказал он. — Я нашел еще топливо и ящик с продуктами. Больше здесь делать нечего.

Как и во всех предыдущих деревнях на их пути, тут не обнаружилось ничего, что могло бы пригодиться им в поисках. У некоторых поселений имелись названия, и Али записывала их в блокнот. Это будет Шевроле, деревня Бородатого Скелета.

— Александра?

— Да?

— Я тут кое о чем подумал.

Али ждала.

— Если это болезнь, то мы уже могли заразиться.

— Время покажет.

— Да, но если так и если я уйду первым, пообещай, что похоронишь меня.

— Хорошо.

— Я не хочу, чтобы мои кости вот так валялись.

Подобные инструкции она слышала от Грегорио уже как минимум раза четыре, в других деревнях.

— И еще произнесу небольшую надгробную речь.

— Превосходно. Я сделаю для тебя то же самое.

— А что ты обо мне скажешь? — шутливо спросила она.

Больше Али не могла этого выносить. А костям все равно, печалится она или веселится.

— Ну… — Грегорио прижал подбородок к груди. Тяжело вздохнул и задумчиво посмотрел на бородатый скелет. — Я бы сказал, что тут лежит женщина…

— С бородой, — подсказала Али. Грегорио недоуменно посмотрел на нее. — У него борода. — Она показала на скелет. — Продолжай.

— Тут лежит женщина… — Он замолк. — Женщина, которую я знал. Женщина…

Грегорио снова умолк, переполненный чувствами.

— Просто положи мне на сердце шоколадку «Пьюрити», — сказала Али. — Черный, пожалуйста. Мой любимый.

— Александра! — Он махнул рукой в сторону костей. — Мы же говорим о твоей смерти.

— Ты прав, Грегорио.

Али сделала серьезное лицо.

— Madre de Dios, — вздохнул он.

Слова, которые Грегорио собирался сказать, так и не прозвучали. Впрочем, догадаться было нетрудно.

«Я тебя тоже люблю», — подумала Али.

— Пойду дальше, — сказал Грегорио и нагнул голову, чтобы не удариться о притолоку. — Madre…

Али порылась в куче бумажек в углу. Обрывки слов, каракули, непроизвольные рисунки — похоже на содержимое корзины для бумаг после совещания. Недолгое веселье сменилось отчаянием. Все без толку. Блуждая по лабиринту заливов и безымянных деревень с костями безумцев, они практически не продвигались вперед. Нужен прорыв, скачок — но куда? Али буквально слышала, как тьма съедает их благородную цель, грызет, словно мышь. Спасители превратились в падальщиков.

— Александра! — окликнул Грегорио.

Али нашла его за соседней дверью, рядом с очередным скелетом. И этот мертвец отличался от остальных. Он принес им дар Внутри грудной клетки лежал двухфутовый пластмассовый цилиндр. Словно второй позвоночник. Похоже, туда его положили специально. Сбоку цилиндра они увидели надпись: «НАСА».

— Так все и было, — сказал Грегорио. — Я ничего не трогал.

— Открой его. Посмотри, что там. Быстрее.

Он извлек цилиндр из грудной клетки скелета и снял крышку. Потом заглянул внутрь, и глаза его удивленно раскрылись.

— Я не верю в чудеса. Но иначе как чудом это не назовешь.

— То, что я думаю?

Грегорио кивнул.

Они вытащили карту экспедиции, развернули и прижали углы камнями. В центре большой серой амебы было написано: «Императорское озеро». Неровные отростки испещрены мелкими названиями и цифрами.

— Ответ на наши молитвы, — сказала Али.

— Такая же, как та, что сгорела.

— Не совсем, — возразил а Али, быстро ведя пальцами по бумаге. — Надписи другие, видишь? И тут больше информации, гораздо больше. Взгляни на все эти названия. А еще бесконечные исправления и куча заметок на полях.

— Неужели ребята из НАСА дали карту жителям деревни? Или она украдена?

— Не знаю. В любом случае зачем местным жителям оставлять ее так, внутри скелета?

Грегорио пожал плечами.

— Вся деревня сошла с ума.

— Карту положили внутрь, а не сверху. Значит, тело уже лежало тут несколько недель или месяцев. То есть к тому времени деревня уже вымерла. Тот, кто оставил карту, хотел, чтобы ее нашли.

Али принялась внимательно разглядывать поля карты. Там были даты, примечания, вопросы, любопытные факты, описания флоры и фауны. Внизу она увидела значок.

— Вот он.

Грегорио наклонился.

— Похоже на соединенные вместе зигзаги молнии.

Ребекка смотрела сквозь толстое стекло вагона, отъезжавшего от станции Тревис. Погружение в пограничную зону напоминало удаление от цивилизации. Огни поселков тускнели. Окрестности пустели. Пейзаж стремительно — со скоростью сорока пяти миль в час — становился все более убогим.

Железная дорога забиралась все дальше, и города, мимо которых они проезжали, превращались в трущобы, пещеры или палаточные лагеря на двух или трех человек. Ребекка попросила инженера остановить поезд на следующей станции, чтобы люди немного размялись, но он отказался.

— Только по железной дороге, туда и обратно, — объяснил он. — Никому не нужна ваша банда разбойников и головорезов. Не обижайтесь.

— Мы же кавалерия, — попыталась возразить Ребекка. — Парни в белых шляпах.

— Нет — если вы дышите их воздухом, гадите в их воду, крадете еду с их стола.

Так приятно поговорить с человеком, которому ничего от тебя не нужно. Она пришла в головной вагон не только попросить об остановке, но и для того, чтобы на время скрыться от Клеменса и Хантера, от рока и кантри, от запаха пота и ружейного масла, дыма сигар и марихуаны, писка игровых приставок, собраний сектантов, споров, сквернословия, хвастовства и тому подобного. Инженер обрадовался ее обществу.

— Признаю, что мы дышим воздухом и загрязняем воду, — сказала она, — но мы не украли ни одной вещи. Каждый наш шаг щедро оплачивается — американскими долларами.

— В том-то и беда, что они слишком любят ваши деньги, — ответил инженер. — Эти парни готовы продать вам все, вплоть до последнего зернышка риса, и они сами это знают. А потом останутся с полными карманами денег и пустым брюхом. Как они могут доверять вам, если не доверяют самим себе?

— У нас собственные запасы продовольствия. И я распоряжусь, чтобы люди соблюдали местные правила санитарии.

— Это только начало. Вы несете с собой болезни. Вы на волоске от Третьей мировой войны с Китаем, который в десять раз ближе к нам, чем к Америке. А теперь вы собираетесь растревожить осиное гнездо с аборигенами.

«Аборигены», — отметила Ребекка.

Не черви, не демоны, не подземный народ, не мишень для стрельбы. Аборигены. Словно они неотъемлемая часть местной жизни.

— Мы тут для того, чтобы спасти детей.

— У этих людей тоже дети, — сказал инженер. — И они не хотят отдавать их чужакам. Их сыновья пойдут с вами. Их дочери будут искушать вас. Вы пытаетесь спасти своих детей. А они — своих. От вас.

— Когда все закончится, мы уйдем.

— А вот это хуже всего. Вы можете уйти. А большинство из них не могут. Так или иначе, тут их дом.

— Как же нам навести мосты?

— А вы уверены, что хотите? — спросил инженер.

— Почему бы и нет?

— У тьмы свои законы.

— Что вы хотите сказать?

— Люди меняются. Обязательно.

Через двадцать семь часов поезд остановился рядом с трущобами, беспорядочно разбросанными на скалистых уступах. Табличка с громким названием гласила: «Город Электричества». Ребекка заметила лишь несколько керосиновых ламп. Потом ей удалось разглядеть нечто вроде Эйфелевой башни, возвышавшейся над поселком. Буровая установка.

— Конец пути? — спросила она.

— Для меня, — ответил инженер.

Пытаясь понять, каковы у них шансы, Ребекка прибегла к браваде.

— Держитесь поблизости, — сказала она. — Оглянуться не успеете, как нужно будет ехать домой.

Инженер поднял на нее глаза. Хотел ответить и вдруг засуетился, занявшись приборами и ручками управления. Значит, до такой степени скверно, подумала Ребекка.

Снаружи слонялись вооруженные головорезы с всклокоченными волосами. Они почесывались от укусов вшей, крались среди вагонов, размахивали винтовками. Затем она узнала лица. Это были ее люди.

Пока армия выгружала гору продовольствия и амуниции из поезда, Ребекка поднялась к хижинам и пещерам, чтобы представиться местным жителям. Тут обосновались «дикие» разведчики недр. Они бурили землю в поисках сухой нагретой породы, «матери всех руд», как выразился один человек.

— Мы намерены спасти человечество от самого себя, — сказал он.

Идея заключалась в том, чтобы найти пласт сухого тепла, закачать туда воду и при помощи выходящего обратно перегретого пара вырабатывать электричество. По уверению одного джентльмена, совсем скоро Город Электричества даст свет не только тихоокеанской зоне субтерры, но и всему миру. Нефть, уголь, ядерная энергия — все это окажется ненужным. «Вы видите перед собой людей, которые будут самыми богатыми в мире», — сказал ей другой разведчик недр.

Однако они еще не нашли сухую нагретую породу и принадлежали к одним из самых бедных. За три года изнурительного труда бурильщики не заработали ни цента. Исполненные решимости не влезать в долги — перед железной дорогой, поставщиками горного оборудования, банками или кем-либо еще, — они в буквальном смысле затянули пояса и теперь были похожи на военнопленных.

Ребекка тут же решила пригласить все население Города Электричества — всего их было двадцать три мужчины, три женщины и пятеро детей — на ужин. Это казалось разумным. Никто не знал, с чем ей и ее армии предстоит столкнуться внизу. Небольшая благотворительность поможет подготовить почву для безопасного возвращения.

Ребекка вернулась к железной дороге как раз к моменту отбытия поезда. Он медленно отошел от перрона, и окна вагонов осветились вспышками. Ребекка с изумлением увидела в поезде людей — они фотографировали. Это были ее люди. Заметив ее, дезертиры отводили взгляд. Потом отстранялись от окна или ныряли куда-то вниз.

В первое мгновение она пыталась заставить себя поверить, что во всем виноват инженер. Люди просто не успели выйти. Однако скоро все поняла.

— Радуйтесь, — произнес у нее за спиной чей-то голос.

Ребекка повернулась. Сзади стоял снайпер Беквит.

— Там, наверное, половина, — сказала она.

— Больше половины.

Неужели он не понимает?

— Это же наши солдаты.

— Просто туристы, мэм. Через несколько дней люди проснутся в своих постелях, и все это превратится для них в сон. Разве что останутся фотографии, доказывающие, что они и вправду были здесь.

— Но мы едва начали!

— В подземной войне численность не имеет значения, миссис Колтрейн. Вот увидите.

Он не понимал.

— Я им доверяла.

— О чем вы говорите, мэм. Нельзя потерять то, чего не имел. Эти люди просто не существовали.

Огни поезда, извиваясь, уползали во тьму. Все заглушил звон стальной трубы и рев буровой установки. На путях завязалась драка. Ребекка попыталась взглянуть на стычку с философской точки зрения. По крайней мере, бойцы любят драться.

За неимением лучшего места они разбили первый лагерь прямо на железнодорожной насыпи. Новички ставили палатки. Хантер и его товарищи из «Зоны высадки» даже не достали спальные мешки. Как всегда, отделившись от остальных, они расстелили на земле матрасы и принялись чистить оружие.

Местные жители явились на обед принаряженными. Их белые рубашки и чисто выбритые лица контрастировали с разбойничьим видом — нарочитым — многих рейнджеров Ребекки. Несмотря на бедность, гости пришли не с пустыми руками. Одни принесли красивые окаменелости, найденные при бурении, другие — угощение.

— Разве я что-то говорила о складчине? — упрекнула Ребекка одного из колонистов, сынишка которого протянул ей тарелку.

На ней ровными рядами лежали кусочки разного мяса. Мальчик походил на херувима, только худого и без розовых щек. На двух пальцах у него были импровизированные шины из карандаша и скотча.

Ребекка с улыбкой взъерошила ему волосы. Втайне она искала наросты, рога или другие симптомы жизни под землей. Череп ребенка оказался гладким, и Ребекка испытала облегчение. Если мальчик цел и невредим, то ее дочь, возможно, тоже.

— Что нужно сказать леди, Нейл? — напомнил отец.

— Спасибо, миссис, за приглашение на ужин, — поблагодарил Нейл.

— А что у нас тут? — поинтересовалась Ребекка, опуская тарелку.

— Дичь, — ответил Нейл.

— Несколько местных видов, — пояснил отец. — Богатые протеином. Плюс обостряет ночное зрение. Влияние здешней воды. Или воздуха. Никто не знает. Мы просто пользуемся тем что есть.

— Что мне попробовать, Нейл? — спросила Ребекка, собираясь с духом. В чужой монастырь…

— Это речной рак, — сказал мальчик. — А это красная тапиока. А вон то — рыба.

Ребекка попробовала все, даже существ с усиками и щупальцами. Потом из вежливости спросила рецепт тапиоки, которая оказалась перебродившими головастиками.

— Где вы все это берете?

— Пещеры дают, — ответил отец, словно дары природы сыпались из рога изобилия — только подставляй руки.

Ребекка посмотрела на впалые щеки Нейла, на синие прожилки на его лбу и подумала, что в ней, наверное, не течет кровь первопроходца. Она никогда бы не подвергла Сэм подобным лишениям.

— Вы живете только на подножном корму?

— Теперь да. Тут нужно трудиться как вол — иначе пропадешь. Прямо сейчас продовольственный отряд прочесывает верхние туннели. После смены на буровой все занимаются охотой и собирательством.

— Вы много работаете.

— Мы несем свет в мир.

Какая убежденность. Ребекка поняла, что тарелка с едой была декларацией независимости.

— Это твоя мама готовила, Нейл? — спросила она.

— Ее тут нет, — ответил мальчик.

— Ты ее приведешь ко мне, когда она вернется? Я бы хотела с ней познакомиться.

— Мама сбежала, — мрачно сообщил Нейл. — Струсила.

Улыбка застыла на губах Ребекки. Она не знала, что сказать. Женщина сбежала? Куда? Почему? И какое гадкое слово «струсила» — ребенок не должен так говорить о матери, никогда.

— Уверена, мама тебя любит, Нейл, — нерешительно произнесла она.

— Больше нет.

Мальчик покачал головой. Отец похлопал его по плечу покрытой шрамами рукой — жест истощившейся непреклонности.

Ребекка почувствовала — здесь что-то не так. О чем-то они умалчивают.

— Каждая мать любит своего ребенка, Нейл. И никогда не перестает. Вот почему я здесь — я пришла за дочерью, чтобы найти ее.

— Знаю, папа мне говорил, — кивнул мальчик. — Она тоже убежала. Как мама.

Ребекка посмотрела поверх головы мальчика на его отца. Лицо мужчины не выглядело виноватым.

— Ты ошибаешься, Нейл. Моего ребенка украли. Как и многих других детей. Хейдлы пришли и забрали их прямо из дома.

— А почему они не украли меня? Я же тут, а не за тысячу миль отсюда.

— Не знаю, — ответила Ребекка. — Может, ты мне расскажешь.

Она много раз задавала себе этот вопрос. Почему беда обошла колонистов?

Здесь, внизу, что-то происходило. Колонисты знали о хейдлах, причем задолго до похищения. Но доказательств у нее не было. Похоже, они мирно сосуществовали. Пока никто не изъявлял желания говорить на эту тему. Но если это правда, если колонисты и хейдлы по молчаливому согласию избегают или игнорируют друг друга, если они и дальше собираются жить бок о бок, значит, эти люди оборвали связи с поверхностью. Тем не менее Ребекка не хотела никого обвинять. Ей и ее армии еще может понадобиться помощь колонистов.

Она предпочла сменить тему.

— Как ты сломал пальцы, Нейл?

— Охотился.

В Техасе все дети ходят на охоту. А здесь, в темноте, среди притаившихся хейдлов?

— Ты охотишься?

— У ребятишек настоящий талант, — сказал отец. — Они видят и слышат то, что недоступно взрослым.

— Значит, вы их сопровождаете?

— Без нас у них лучше получается. Мы им все только портим.

— Это, наверное, опасно.

Ребекка всполошилась, словно наседка. Старая привычка.

— Они знают, что делают. Преследуют только хромых и отставших.

— Ты не боишься? — спросила она Нейла.

За сына ответил отец:

— Каждый вносит свой вклад. — Мужчина махнул рукой в сторону буровой вышки. — Я грызу землю. Когда-нибудь земля будет принадлежать им.

Ребекка посмотрела на шины из карандаша и скотча.

— Это врач сделал?

— Мы сами себе врачи.

Поиск сухой нагретой породы превратился для этих людей в религию. Буровая стала их идолом.

— Он же ребенок, — сказала Ребекка.

— Срастется.

— А если срастется криво?

Отец Нейла понял, что имеет в виду Ребекка.

— Вы так уверены в своей правоте, — сказал он. — Держитесь за вашу веру. Держитесь крепко. Потому что здесь, внизу, без нее вы просто животное. Теряете веру — и вы пропали.

По спине Ребекки пробежал холодок. Фрагменты головоломки сложились. Мать Ребекки не сбежала, оставив сына. Ее выдворили.

Ребекка ничего не сказала. Невозможно все время сражаться. Зло повсюду. Самое разумное, что она может сделать, — это отгораживаться от зла достаточно долго, чтобы вырвать Сэм из его лап и вернуться на солнечный свет.

— Ты давно не пробовал яблочный коблер? — Она повернулась к Нейлу. — Видишь тот стол? Скажешь им, что я попросила налить тебе двойную порцию. — Ребекка вернула мальчику тарелку с деликатесами. — И обязательно захвати с собой отца.

После этого разговора Ребекка сторонилась местных жителей. Вечеринка продолжалась. Появилось спиртное, и вскоре мужчины уже затянули песни и начали задирать друг друга. Никто не заметит ее отсутствия. Она тайком покинула свой званый вечер.

Не включая фонарь, чтобы никто не увязался за ней, Ребекка пошла вдоль железнодорожных путей. Беквит научил ее трюку, помогавшему лучше видеть в темноте. Нужно направлять взгляд не на предмет, а мимо него, используя периферийное зрение. Правда, навык требовал практики — в чем она и убедилась, несколько раз споткнувшись.

Вдоль железной дороги тянулись хибары, в которых мерцали свечи и керосиновые лампы. В Городе Электричества не было электричества. Звуки пирушки и неумолчный грохот буровой вышки затихли вдали.

Дальше вдоль путей шла тропинка. Ребекка переключила фонарь на неяркий красный свет и пошла по тропе, погружаясь в свои мысли и наслаждаясь одиночеством. Где бы ни находилась сейчас Али, она поступает именно так, подумала Ребекка. Отбрасывает все лишнее и следует инстинктам.

Тропинка карабкалась вверх и ныряла вниз, вилась между скал. Ребекка ускорила шаг. Груз, которым были для нее все эти мужчины, спал с плеч. Легкие расправились.

Сверху послышался стук камня о камень. Ребекка остановилась и направила в темноту луч фонаря; среди камней никого не было. Просто сила тяжести сдвигает предметы — и ничего больше.

Она подумала, что нужно возвращаться. Это земля хейдлов — по крайней мере, была, — и животный мир быстро восстанавливается. Ей вспомнилась тарелка с мясом. Кто знает, какие существа шныряют вокруг. Ребекка продолжила путь, но уже осторожнее, водя фонариком из стороны в сторону.

Потом она наткнулась на первые палки. Разбросанные на каменной осыпи, они напоминали выбеленные морем обломки кораблекрушения. Интересный вопрос: для палок нужно дерево, правильно? Но палки есть. Озадаченная, Ребекка поднялась чуть выше.

Луч фонарика уперся в позвоночный столб. Ребекка остановилась. Изогнувшись, позвоночник лежал на тропинке, словно толстая белая змея, переползающая дорогу.

Позвонки были скреплены друг с другом сухожилиями. Конечно, она не специалист, но очень похоже на человеческий — как пластмассовая модель в кабинете хиропрактика. И не очень большой. Луч ее фонаря задрожал. Такой позвоночник у человека маленького роста.

«Дети!»

Это была ее первая мысль. Ребекке стало дурно. Она застыла на месте.

Способность рассуждать вернулась не сразу. Позвоночник маленький, но слишком массивный для ребенка. Ребекка начала сомневаться, человеческий ли он.

Сердце забилось ровнее. Рука с фонариком перестала дрожать. Кости принадлежали какому-то животному. Разве отец Нейла не говорил об отрядах, добывающих пищу?

Слава богу, она удержалась от крика. С тех пор как появился Беквит с куклой Барби, на которой была нацарапана просьба о помощи, страхи не оставляли ее. Шнурок в грязи, царапины на стене, мелькнувший в окне блик — все вызывало самые мрачные мысли, но объяснения всегда оказывались вполне прозаичными. Она должна вести за собой армию, а не паниковать, поднимая тревогу по любому поводу.

Оглядевшись, Ребекка все поняла. Это не палки, а кости. Вероятно, животные притащили их с какой-то свалки. Логика придала сил. Ребекка пошла дальше, твердо решив не поддаваться страху и дурным предчувствиям. Храбрости можно научиться — по меньшей мере она на это надеялась.

Поднявшись на вершину холма, она увидела углубление в том месте, где друг на друга опирались две большие каменные плиты. Из трещины между ними поднималась струя сухого и горячего воздуха. Со скалы свисала веревка. Кто-то оставил здесь ножовку.

Теперь все ясно. Это лагерь охотников. Сюда они приносят добычу — дичь, как выразился Нейл, — подвешивают и разделывают. В расщелину удобно сбрасывать потроха, а над горячим воздухом вялить полоски мяса. Животные растаскивают оставшиеся кости. Вот и вся загадка.

Ребекка гордилась собой. Она преодолела отвращение и нашла рациональный ответ. Шаг за шагом, обуздывая нервы и собственную глупость, сумела справиться со страхом. Теперь предстоящая ночь уже не пугала ее.

От тепла, поднимавшегося из расщелины, стало жарко. Ребекка вытерла пот, заливавший глаза.

И увидела руку.

Ладонь застряла в расщелине. На этот раз никакая логика не поможет. Ее отпилили чуть выше запястья и выбросили. Человеческую руку.

Совершенно верно, это охотничий лагерь. Тут разделывают добычу, только добыча — не звери.

«Мы… Они…»

Мысли путались. «Хейдлы». Ребекка обернулась, и луч фонарика вспорол ночь. Может, они рядом? Или это старый лагерь? Насколько старый? Она прижалась спиной к каменной плите.

И увидела череп, прибитый к камню. У него были выступающие передние зубы и скошенный лоб. Ее первый хейдл.

Ножовку использовали для того, чтобы сделать большой надпил на макушке.

«Дичь!»

Разве такое возможно? Колонисты из Города Электричества питаются хейдлами? И она ела. Ее угостили. Местные деликатесы. «Пещеры дают».

Ребекка замерла, не отрывая взгляда от изуродованного черепа. От жары кружилась голова. К горлу подступила тошнота.

Перед глазами стояла тарелка с мясом. Строго говоря, это не каннибализм — ведь они не питаются себе подобными? Значит, колонисты охотятся за ее врагами и убивают их. Так? Оправдания. Они лишь скрывают правду, какой бы она ни была. Ребекка не имела ни малейшего представления, что происходит в этом мире теней.

Вдруг все показалось таким шатким. Потому что если люди не лучше хейдлов, а точнее, если хейдлы не хуже людей, то все равнозначно. Похищение Сэм теряет свою силу. Девочка превращается в кусочек пищи в древнем, как мир, цикле. Мы питаемся ими, они — нами, и из-за этого нет смысла развязывать войну.

Капли пота падали на камень. Мысли Ребекки прервал какой-то шум. Она направила луч фонаря во тьму.

Перед ней стояла девочка. Лохмотья и свалявшиеся волосы делали ее похожей на сироту из стран третьего мира. Ребекка почувствовала, как замирает ее сердце.

Похищенный ребенок? Сбежала или ее отпустили? И где Сэм?

— Привет, милая, кто ты?

Ребекка запомнила имена и лица всех украденных детей, готовясь именно к такой встрече. Это лицо не вызывало никаких ассоциаций. Наверное, Сэм тоже будет выглядеть как одичавшая собачонка, пока ее не вымоешь.

Девочка не отвечала.

Ребекке хотелось позвать Сэм и собрать остальных, вывести из укрытия, в котором они прячутся. Но психологи советовали сохранять спокойствие. Вероятно, дети травмированы. Первый контакт может их напугать.

— Милая? Ты мне скажешь, где остальные?

Девочка разглядывала ее.

— Меня послала твоя мама, — сказала Ребекка. На самом деле многие матери погибли, защищая своих детей. — Скажи, как зовут твою маму?

«По возможности разговорите их. Будьте готовы к молчанию и враждебности. Некоторые могут напасть на вас».

Девочка просто стояла.

Ребекка приблизилась к ней и опустилась на одно колено. Земля была теплой. Ребекка обливалась потом.

— Иди сюда, дай мне тебя обнять.

Девочка размахнулась и бросила камень — со всей силы. Камень попал Ребекке в голову, и она выронила фонарь.

— Чужим сюда нельзя, — послышался чей-то голос.

Ребекка вздрогнула. Потом подняла фонарь. На более высокой плите на корточках сидели два мальчика. Одного она узнала.

— Нейл?

Она вспомнила, что слышала шум, когда шла по тропе. Дети преследовали ее от самого города. Сердце ее упало. Сэм тут нет.

Ребекка продолжала светить на мальчика.

— Что ты делаешь, Нейл?

Она рассердилась.

Нейл не ответил. Его глаза сверкнули. Это было веселье. Он смеется над ней.

— Уходи отсюда.

За спиной негромко стукнули камни. Ребекка направила туда луч фонаря — еще четверо детей.

— Что вы тут делаете?

Все молчали. Снова раздался звук шагов. Они окружали ее.

— Идите домой, — приказала Ребекка.

Только это и есть их дом.

Луч фонаря снова осветил верхушку камня. Ей известно, кто отец Нейла. Она расскажет. Однако мальчика там уже не было. Ребекка обвела лучом фонаря вокруг себя, считая детей. Нейл появился прямо перед ней. Всего их девять.

Ребекка увидела ножи, молотки и отвертки. У каждого ребенка было любимое оружие. Инструменты выглядели гигантскими в маленьких руках. Инструменты словно жили собственной жизнью — это они управляли детьми, а не наоборот. Ребекка попыталась отступить, но дети сжимали кольцо.

Охотники. Теперь она поняла. Это у них не впервые. Дети теснили ее к провалу. «Преследуют только хромых и отставших». Интересно, череп хейдла тоже дело их рук?

Ее прижали к самому краю.

— Прыгай.

— Нет.

Мимо головы просвистел молоток. Кто-то бросился на нее сзади и толкнул, слабо, по-детски. Ребекка стояла уже на самом краю. Ей удалось сохранить равновесие, и она направила луч на детей, рассчитывая ослепить их. Бесполезно. Тогда она перехватила фонарь, как дубинку, и принялась размахивать. Осторожно, потому что не хотела никого поранить. Они всего лишь дети.

Внезапно дети отступили. Потом, не произнеся ни слова, растворились в полутьме. Ребекка оглянулась. Даже узнав вынырнувшего из темноты Клеменса, она не смогла удержаться и испуганно вскрикнула. В луче фонаря его лицо еще больше напоминало лицо призрака.

Он увел ее от края выступа.

— Присядьте.

— Что они делают? — Ее все еще била дрожь.

Клеменс все время прикасался к ней. Пригладил волосы.

Поправил блузку. Привел в порядок, и она снова стала красивой. Его пальцы летали над ней, словно мухи.

Закончив, Клеменс сел перед ней на корточки.

— Пистолет, — сказал он. — Почему вы им не воспользовались?

Только теперь Ребекка вспомнила о пристегнутой к бедру кобуре. Пистолет Джейка.

— Он не заряжен.

— Тогда зачем он вам?

— Я все равно не стала бы стрелять.

— Дети собирались вас убить, — сказал Клеменс.

— Нет.

— Да.

— Что с ними? — прошептала Ребекка.

— Вы стали для них угрозой.

— Я пошла прогуляться.

Он смотрел на нее немигающим взглядом амфибии.

— Почему сюда?

— Тропинка привела. Мне хотелось побыть в одиночестве.

— Вы не искали одного из своих солдат?

— Что вы имеете в виду?

Он мог бы просто сказать. Но пришла пора преподать урок. Клеменс подошел к краю выступа.

— Идите сюда.

Ребекке пришлось опереться на его руку.

— Да?

— Фонарь. Посветите вниз.

На дне, куда пытались столкнуть ее, лежал мужчина.

Одна нога у него отсутствовала. Догадаться было нетрудно — с учетом того, что уже она знала и предполагала самое худшее. Дети заманили его сюда и столкнули. А Ребекка спугнула их, когда они разделывали добычу.

— Вы не знали, что он тут?

— Я даже понятия не имела, что он пропал.

— Вот об этом я вам все время твержу, Ребекка. Мы не в Канзасе. Под землей все иначе.

Ребекка отвернулась.

— Теперь главный вопрос: что со всем этим делать? — сказал Клеменс. — Убийство. Каннибализм. И нападение на вас, командующего армией. Совершенно очевидно, что виноват весь город. Они должны быть наказаны. Другого эти люди не поймут. Дети должны ответить за преступление, и их родители тоже.

— Наказаны?

Голова у нее кружилась. Ребекке хотелось лечь.

— Неприятно, но я знаю, как это сделать.

— Детей?

— Не жалейте их, Ребекка. Посмотрите, что сделали эти ангелочки. И до вас чуть не добрались. Вы в шоке. Оставьте это дело мне.

Так просто переложить ответственность на Клеменса. А что потом? Она собрала армию под знаменем пролитой крови мужа и похищенного ребенка, и если эта армия хоть на мгновение выскользнет из ее рук, все пойдет прахом — Ребекка это чувствовала.

Ее единственная надежда — и надежда Сэм — состоит в том, что власть останется у нее.

Ребекка отбросила его руку.

— Наказания не будет.

— Это ошибка, Ребекка.

— Мы не станем ничего делать.

— В наказании нуждается не только город. Если мы спустим дело на тормозах, любой шакал, отсюда до Тревиса, будет считать нас своей добычей. Мы должны отправить послание, которое услышат везде. Посмей тронуть нас, и тебе не поздоровится. Мы будем в безопасности, только когда все начнут разбегаться при нашем приближении.

Ребекку это не беспокоило. Единственное, что важно, — Сэм.

— Мы не станем ничего делать, — повторила она. — И люди не должны знать. Иначе они отомстят местным. Бессмысленно. Колонисты нам не враги.

— Враги, Ребекка.

— Утром мы уйдем отсюда.

— А он? — Клеменс указал вниз, на тело. — Что произойдет утром, когда станет известно о его пропаже?

— В такой неразберихе? — усмехнулась Ребекка. — Люди снуют туда-сюда, как муравьи. Никто не знает, где другие и не ушли ли они.

— Значит, просто забудем про него? Человек умер ради вашего дела.

— Вы знаете, как его зовут?

— Нет.

— Значит, забывать нечего?

Она самой себе удивлялась.

На лице Клеменса появилось что-то вроде улыбки. Он одобрительно кивнул.

— Я спускаюсь, — сказала Ребекка.

Пока она шла по тропинке, Клеменс следил за осыпью, чтобы удостовериться, что дети ушли. В городе пирушка затянулась на всю ночь.

Несмотря на усталость, Ребекка не могла оставаться наедине со своими мыслями и поэтому присела на груду камней и стала смотреть, как мужчины танцуют, кричат и поют. Час за часом они подходили к ней с подарками: матрасами, чтобы ей удобнее было сидеть, одеялами, чтобы согреть ее, едой, напитками, фотографиями детей, автомобилей или мотоциклов, клятвами в вечной верности. Один пьяный даже встал на колени.

Городских детей нигде не было видно. Вскоре ушли и взрослые, перешептываясь и бросая испуганные взгляды на Ребекку. Буровая установка умолкла.

Утром Ребекка увела армию из опустевшего города.

И только через несколько дней она задалась вопросом, что делал Клеменс на холме, когда спас ее.

Процедура

Выберите низкое место с мягким грунтом и плотным напочвенным покровом. Положите туалетную бумагу в карман куртки. Держите оружие и амуницию на расстоянии вытянутой руки. Выкопайте ямку. Станьте над ямкой и присядьте на корточки, спустив брюки. Бросьте использованную туалетную бумагу в ямку. Засыпьте ямку землей. Верните на место напочвенный покров с целью маскировки. Вымойте руки.

Методы

— Экскременты являются отражением рациона. Экскременты американцев пахнут не так, как экскременты врага. Минимизируйте запах, немедленно закапывая экскременты.

— Используйте противодиарейные средства, чтобы избежать дефекации. Этот метод НЕ рекомендуется врачами, но может использоваться при проведении некоторых операций.

— Выносите экскременты из зоны боевых действий в пластиковых пакетах. Некоторые операции могут потребовать этого метода для обеспечения скрытности.

Направив лодку перпендикулярно берегу, Али обернулась и подняла фонарь. Она надеялась увидеть исчезающий вдали берег, но там не было даже намека на землю. От этой всеохватывающей тьмы перехватило дыхание.

Грегорио соорудил караван из трех плотов, соединив их цепочкой. Два последних были нагружены топливом и продуктами. Обход деревень в поисках необходимого отнимал время — но в то же время дарил. Теперь они могли сами продержаться несколько месяцев, накормить детей — если посчастливится их найти — и переправить через озеро в Порт-Дилан.

Час за часом нос лодки разрезал черную воду. Али погрузилась в свои мысли. Несмотря на карту НАСА и легенды о громадности Императорского озера, никто не знал его истинных размеров. До противоположного берега может быть день пути, а может и несколько недель. Конечно, лучше двигаться вдоль берега. Но нельзя же собственную безопасность ставить выше спасения детей. Поэтому они выбрали кратчайший путь, или диретиссима, как выражался Грегорио.

Разумеется, Грегорио не признавался, что боится. Страх проявлялся в его постоянной бдительности. Не успев отложить ночной бинокль, он снова брал прибор и вглядывался в темноту. Его красивые глаза помрачнели. Будь плот побольше, Грегорио мерил бы его шагами. А так просто водил пальцами по резиновому корпусу. Получался звук, похожий на писк мыши, — миля за милей.

Чем дальше они отплывали от берега, тем сильнее напоминал о себе давний страх перед морем. Али старалась держаться в самом центре «Зодиака», подальше от воды. И без рассказов капитана о морском змее ее воображение рисовало разнообразных существ, кишащих в глубинах озера.

И еще звуки. Такое впечатление, что вода шепчет ей. Как будто там Мэгги.

«Мама», — слышала Али.

Они очищали воду для питья, которую набирали в озере. Али не любила наклоняться за борт с бутылкой. Когда-то ей довелось заглянуть в безжизненные глаза дочери — они были такими же бездонными, как озеро.

Грегорио измерял пройденное расстояние галлонами топлива.

Али — минутами.

Ей казалось, что она не может вдохнуть полной грудью. Темнота давила на нее. Али пыталась не поддаваться мрачному настроению.

На второй день она увидела горб какого-то ужасного чудовища, скользившего под поверхностью воды. Грегорио утверждал, что это игра воображения.

— Александра. — Ее имя так красиво звучало в его устах. — Тут ничего нет, кроме волн.

Чуть позже Али осветила еще одну черную шелковистую выпуклость.

— А это ты как назовешь?

— А! — Он наклонился и погладил воду. — Моя малышка Несси.

Али удивленно уставилась на него.

— Ты начиталась триллеров, — сказал Грегорио.

Шутка. Легким чтивом для нее была «Лингвистика».

— В таком изолированном месте просто не может существовать что-то большое. Забудь сказки колонистов. Они противоречат законам эволюции. Животные, изолированные в озерах и на островах, превращаются в карликов. Все дело в недостатке пищи. Вспомни о хоббитах с острова Флорес в Индонезии. Карликовые люди охотились на карликовых слонов.

— Карлики, говоришь, — покачала головой Али. — Вроде комодских драконов на Яве.

— Исключения всегда бывают.

— Как тут.

Она повела лучом фонаря влево, осветив очередную выпуклость, на мгновение поднявшуюся над водой.

Сдав вахту по управлению караваном плотов, Али спала. Сны были яркими. И цветными.

Однажды она проснулась, словно от толчка. Потом увидела в руке Грегорио пистолет. А еще он заглушил мотор.

— Что? — спросила Али.

— Тихо.

Секунду спустя что-то скользнуло поперек дна лодки. Сквозь резину Али ощущала огромный вес и силу этого существа. Она оказалась права, но чувство удовлетворения заглушил внезапный позыв в туалет.

Они покачивались на волнах. Али молчала. Тишина оставалась их единственным убежищем.

Грегорио протянул ей фонарь. Возможно, разумнее сидеть в темноте. Но они должны видеть.

Шли минуты. Озеро будто вздохнуло.

Али провела лучом по черному зеркалу воды. Там, куда почти не доставал свет, поверхность озера приподнялась на несколько дюймов. Появилось нечто похожее на обтекатель самолета. Послышалось слабое шипение.

У самой щеки Али появился пистолет.

«Не надо, — подумала она. — Не зли его».

Оно слишком велико и слишком далеко. Если Грегорио попадет в цель или даже убьет монстра, столкновения не избежать.

Спорить времени не было.

Гребень волны стремительно приближался.

Грегорио оперся на ее плечо, и Али почувствовала, как напряглись его мышцы. Выстрел оглушит ее.

Внезапно поверхность озера вновь стала гладкой.

Выпуклость погрузилась под воду. Существо проплыло под ними, задев дно лодки. Али почувствовала его ногами. Тело чудовища с шипящим звуком скользило по резине.

Али посмотрела на Грегорио.

— Слава богу, что ты не выстрелил, — шепнула она.

— Я пытался. — Он раздраженно вертел пистолет в руке. — Не вышло. Как заставить его выстрелить?

— Ты не умеешь стрелять?

— Конечно умею. — Он прицелился в воду, чтобы доказать это. На предплечье выступили жилы — впечатляющее зрелище. Ничего не произошло.

Али забыла об озере. Детали. Дьявол — или их спасение — в деталях.

— С предохранителя снял?

— Да, предохранитель, — пробормотал Грегорио, ощупывая рукоятку и ствол.

Али смотрела на него с растущим изумлением. Все эти дни ее защитник так уверенно орудовал пистолетом. А теперь, когда они столкнулись с настоящим морским чудовищем, каким-нибудь потомком динозавров, когда им действительно понадобилось оружие, Али поняла, насколько важным было присутствие оружия.

— Может, заело?

— Заело?

Грегорио был беспомощен. Им угрожает смертельная опасность, а пистолет неисправен. Это привело ее в ужас. Внезапно она увидела их как бы издалека: двое ничтожных людишек плывут по морю в утлой скорлупке, хвастаясь недействующим оружием и делая вид, что они хозяева своей судьбы. Али рассмеялась. Потом умолкла.

— Пистолет заряжен, Грегорио?

Он молча смотрел на нее.

У Али начался приступ икоты.

— Смеешься?

— Не над тобой.

— Нет? Тогда расскажи.

— Просто… не важно… твой пистолет…

— Я слушаю, Александра.

Его обиженное лицо, его сдержанность, его благородство… Она никак не могла справиться с икотой.

— Сотрудницы института называли тебя Эль Сидом.[24]

— Продолжай, Александра.

— Понимаешь, я просто подумала…

— Да?

— Ну, пистолет, который не стреляет. Сражение с ветряными мельницами.

Он вытянул шею.

— Я?

— Перестань, а то описаюсь.

— Это, — он указал на воду, — не ветряная мельница.

— Грегорио, пожалуйста…

Атака была неожиданной.

Нос лодки поднялся над водой.

Грегорио споткнулся и налетел на Али. Фонарь выпал из ее рук. Их маленький мир погрузился во тьму.

Корпус лодки с громким шлепком опустился на воду.

Удары сердца громом отдавались в ушах. Тишина — ночь — озеро. Али чувствовала себя проглоченной заживо.

— Фонарь, — прошептал Грегорио. — Где фонарь?

Они принялись шарить руками по дну. Столкнулись головами. Лодка слегка покачивалась.

— Нашла.

— Быстрее!

Она лихорадочно дергала выключатель. Ничего. Потрясла фонарь. Ничего. Отвинтила крышку в торце, вытряхнула в ладонь батарейки, вытерла о рубашку и вставила назад. Фонарь заработал.

Бледный Грегорио сидел среди разбросанных сумок и веревочных колец. Вокруг плясали тени — черные и белые. На дне плескалась вода. Пистолет исчез. Али направила луч на воду. Позади покачивались два плота.

— Посвети, — сказал Грегорио.

Шептать бессмысленно. Все равно на поверхности озера не спрячешься. Чудовище вернется за ними.

Али направила луч на руки Грегорио, не понимая, чем он занят. Ночь навалилась ей на плечи. Голодная ночь. Грегорио продолжал рыться в вещах.

— Что ты ищешь?

— Вот это.

Из сумки вынырнула его рука, сжимавшая в кулаке носок.

— Носок?

Зажав предмет коленями, Грегорио осторожно снял носок. Под ним оказался металлический оранжевый шар, похожий на апельсин. Маленький, как Клементин.

— Ручная граната.

Страх снова отступил. Али переводила взгляд с гранаты на довольное лицо Грегорио. Сначала пистолет, который не стреляет, теперь граната. Уже лучше. Грегорио раскрыл армейский нож.

— Держи. — Грегорио протянул ей гранату. Она весила не больше, чем клементин.

Что это за звук: неужели опять шипение воды?

«Не смотри».

— Грегорио?

Он перерезал веревки. Одна из лодок начала удаляться, а за ней и другая.

— Выключи свет.

Мир погрузился во тьму.

Али услышала, как вода мягко расступается. Затем что-то лопнуло. Канистры с громким стуком ударились друг о друга. Потом все стихло.

— Свет! — скомандовал Грегорио.

Второй плот исчез. На поверхности воды плавало несколько узлов и канистр. Грегорио взял у Али фонарь и бросил в третий плот. Отвлекает, поняла она. Фонарь отскочил от корпуса и упал в воду.

Их снова окружила тьма.

Послышался плеск воды — на некотором расстоянии. Али принялась нащупывать болтавшиеся на шее очки ночного видения. Вообще-то она их не любила. Теперь — другое дело. Мир стал зеленым.

На них двигалась стена воды. Али посмотрела на Грегорио.

Он стоял на коленях на дне лодки — невидящие глаза распахнуты, рот приоткрыт. Голова поворачивается из стороны в сторону в попытке уловить звук. В кулаке зажата граната.

С громким хлопком лопнул третий надувной плот. Повернувшись, Али успела увидеть соскальзывающие в воду канистры и продукты. Сдувшийся плот дергался, словно смертельно раненный зверь. Вода вспучилась, и показавшаяся над поверхностью озера спина изогнулась. Теперь их очередь.

Грегорио подвинулся. Али смотрела на него, ожидая, что он размахнется и швырнет гранату как можно дальше. Но движение оказалось слабым и робким — так бросают монетку в фонтан.

— Ничего себе! — выдохнула она.

Гребень черно-зеленой волны приближался. Али представляла, как граната уходит все глубже и глубже. Грегорио лишил их последнего шанса.

Там, на солнечном свету, где можно измерить свою тень и видеть порядок вещей, Али всегда думала, что встретит смерть с улыбкой. Она всегда жила полной жизнью — не обязательно счастливой, но наполненной чувствами. Спустилась в земные недра и выбралась наверх, на зеленую землю, потом родила ребенка. Ее сердце вмещало столько любви, сколько она могла выдержать. И Али была благодарна судьбе.

Но своим возвращением в преисподнюю она умудрилась испортить финал.

«Зачем?»

Там, наверху, достаточно открыть глаза, чтобы понять, где ты. Здесь каждую секунду ты чувствуешь себя потерянным, пытаясь рассеять тьму узким лучом света, сражаясь с ночными кошмарами, подвергаясь насилию.

Интересно, ее затащат под воду целиком или разорвут на куски? Зубами или щупальцами? Что-то схватило ее за руку. Грегорио. Она стиснула его ладонь.

Граната взорвалась.

Не было ни фонтана воды, ни гигантской ряби, ни звуковой волны. Озеро тихо вздохнуло, словно от удивления. Лодка вздрогнула.

Вздутие черной воды исчезло.

Из глубины поднялись несколько пузырей, и черно-зеленая поверхность озера снова застыла. От воды шел резкий рыбный запах.

— Ты его убил? — спросила Али.

— Не знаю.

Он высоко поднял голову, ничего не видя.

Али нашла в сумке фонарь и зажгла. Грегорио заморгал. Она сдернула очки. Оба вглядывались в воду.

Прошла минута, потом пять.

Али повела лучом из стороны в сторону. Из глубины поднималось что-то белое, похожее на желе или воск. Бесформенная масса всплывала бесшумно, словно призрак.

Чем ближе к поверхности, тем больше она становилась. Грегорио попытался завести мотор, но тот был залит водой. Тогда он стал грести. Им удалось отплыть в сторону, чтобы избежать столкновения с желеобразной массой.

— Это желудок или легкие. — Грегорио провел ребром ладони по горлу. — Монстр отправился к праотцам.

Затем озеро начало извергать из себя других мертвых тварей, больших и маленьких, убитых взрывной волной гранаты. Они блестели, словно разбитые бутылки, — зеленые, белые, розовые, но в большинстве своем бесцветные. Среди них попадались рыбы с прозрачной чешуей и угри размером с питона. И все вооружены — ядовитым шипом, клешнями или рядами острых зубов.

Плавающая на глубине десяти футов белая желеобразная масса, казалось, была готова поглотить весь «обед», включая Али и Грегорио. Но до поры до времени призрачная субстанция держалась на расстоянии, и этот мертвый зверинец был неотразим — по крайней мере для Грегорио.

— Какое великолепие!

С детской радостью он стал вылавливать ближайшие к плоту тела и вытаскивать из воды.

— Только посмотри на это. — Грегорио поднял покрытое слизью змеевидное тело. — Миксина. Очень примитивная. У нее нет челюстной кости. Видишь ее зубы? Боже, а это трилобит.

Он вытащил из воды животное размером с ладонь. Пластинчатый панцирь отливал малиновым цветом.

— В выходные отец часто брал меня с собой на охоту за окаменелостями. Его страстью были трилобиты. Мы находили их в угольных бассейнах в таких странах, как Босния и Польша.

Грегорио перевернул трилобита и понюхал желтоватое брюхо. Взрыв лишь оглушил животное. Усики и десяток ног зашевелились. Опустив трилобита на дно, Грегорио похлопал по панцирю.

Он веселился. Им удалось выжить.

Али отодвинула ноги от трилобита.

— Обед, — сказал Грегорио. — Отец, — он перекрестился, — всегда интересовался, какие они на вкус. Сегодня я это выясню.

— Никакой пищи из озера, — напомнила Али.

— Думаю, Александра, табу больше не действуют. — Грегорио махнул рукой в сторону мусора, оставшегося от уничтоженных плотов. — Большая часть наших припасов теперь на дне. Капитан был прав. Озеро нас накормит.

— Поворачиваем назад, — сказала Али.

Это ее вина. Настояв на кратчайшем маршруте, она чуть не убила их.

— Но почему?

— Неизвестно, далеко ли до берега. Мы проплыли сколько могли. И нам повезет, если мы вернемся туда, откуда начали.

— Вера, — сказал он. — Кажется, ты произносила это слово. Послушай, ведь мы убили дракона — не ветряную мельницу — и нашли еду для моего умершего отца. А еще достигли берега.

Али оглянулась.

— Какого берега, Грегорио?

Рассмеявшись, он перегнулся через борт и достал из воды мертвую лягушку.

— Вот наш лоцман. Кермит[25] — земноводное.

Грегорио ждал, пока до нее дойдет. Земноводное. Обитатель земли и воды. «Земля».

— Далеко еще? — спросила она.

— Спроси братьев и сестер Кермита.

И тут как по заказу где-то вдали ожил лягушачий хор. Грегорио даже не стал заводить мотор. Просто взял весло и начал грести. Через десять минут они достигли берега, где их ждал алеф.

В следующем:

Преступления против мира, военные преступления, преступления против человечности и другие преступные действия, а также государственные преступления в нарушение Международного договора о субтерре и законов, принятых в его исполнение.

Данные обвинения были подготовлены по требованию Китайской Народной Республики после убийства семидесяти девяти китайских граждан военнослужащими США в тихоокеанском секторе субтерры, в так называемой Зеленой пустыне…

Армия Ребекки подошла к примитивному пешеходному мосту. Изготовленный из неэластичной перлоновой веревки, которой пользуются спелеологи, он протянулся над расщелиной шириной около тридцати футов. Табличка перед мостом гласила:

Хантер приказал остановиться. Ребекка вышла вперед. Клеменс последовал за ней.

На противоположной стороне она увидела странные трущобы. Алюминиевые лестницы вели к отверстиям, усеивавшим стену пещеры, словно соты. Каждое отверстие закрывалось дверью. Между собой жилища соединялись веревочными лестницами. На горизонтальном шнуре висели бесформенные флаги, похожие на выстиранное белье. С противоположной стороны расщелины поселок выглядел безлюдным.

— Эти парни делают деньги, — сказал Хантер Ребекке, разглядывая деревню в бинокль. — Я насчитал пять винтовок, торчащих их укрытий. Значит, их там как минимум в два раза больше. Они полностью контролируют переправу. Спасибо нашей так называемой разведке.

Клеменс — их «так называемая разведка» — стоял слева от Ребекки.

— Это сюрприз, — пробормотал он.

— Не уверен, что мы переживем еще какие-нибудь сюрпризы, — буркнул Хантер. — Вчера пришлось иметь дело с соляными колоннами, о которых вы не помните. Позавчера был водопад, который вы никогда не видели. Я начинаю сомневаться, что вы вообще проходили этой дорогой.

Уродство Клеменса и странные манеры превратили его в козла отпущения для большинства участников экспедиции. Ребекка уже слышала несколько прозвищ: Головастик, Король Прокаженных, Одно Яйцо — и другие, более грубые. Он не реагировал. С улыбкой, больше похожей на шрам, Клеменс как будто радовался оскорблениям.

— Все меняется, — ответил он.

— Послушайте, Клеменс, я знаю, что вы хотите вернуться.

— То есть?

— Приспособиться. Ассимилироваться. Воссоединиться с человеческой расой.

— На что-то намекаете? — спросил Клеменс.

— Да. Это спасательная операция, а не сеанс психотерапии. Погружение в ваши кошмары нам не поможет. И я не понимаю, чем это поможет вам.

Клеменс посмотрел на Ребекку.

— Я уволен?

Один раз он уже спас ей жизнь, и Ребекка была ему благодарна. Но ситуация тревожила ее. Они доверились жестоко покалеченной жертве. Его воспоминания служили им компасом. И если этот компас сломан, они должны знать.

— Как переправлялась ваша съемочная группа? — спросила Ребекка, решив пока проигнорировать его вопрос.

Меньше всего ей нужны дополнительные сложности.

После Города Электричества, где кончалась железная дорога, они пошли пешком. Вероятно, половина армии ожидала, что война сама придет к ним. Всего за четыре дня почти пятьсот человек повернули назад и отправились домой. Расщелина и мост увеличат число дезертиров. Даже теперь люди выстроились вдоль края пропасти, бросали камни в непроглядную тьму внизу, освещали фонариками жалкое подобие моста и качали головой. Чем дольше они топтались на месте, тем слабее становились.

— В десяти часах пути в ту сторону, — махнул рукой Клеменс, — есть цепь, оставшаяся с давних пор. Я отправил к ней одного из скалолазов с веревкой, и мы организовали траверс. Переправа заняла два дня. Мы потеряли одного человека. А потом еще два дня возвращались вдоль противоположного края к тому месту, где теперь пристроилась эта милая деревушка.

— У нас нет лишней недели, — сказала Ребекка. — Переправляемся здесь. Сегодня.

— Мы у них в руках, — возразил Хантер. — Даже если у нас хватит денег заплатить, то мы лишь разожжем аппетиты других разбойников на этой дороге.

— Немного пострелять, — предложил Клеменс. — Напомнить им о страхе Божьем. Да и люди попрактикуются.

До сих пор они еще не сделали ни единого выстрела. За исключением нескольких случаев «помрачения», когда люди разнесли на куски какие-то камни, открыв пальбу, оружие оставалось в основном атрибутом настоящего мужчины. Никто даже не прострелил себе ногу.

— Мы можем их нейтрализовать, — сказал Хантер. — Возможно, всех. Огневой мощи у нас хватит. Но я даю руку на отсечение, что нам приготовили ловушку. Если веревку перережут и мост рухнет вниз, все равно придется идти к той цепи. Если она существует.

Ребекка направилась к мосту.

— Куда вы собрались?

Хантер бросился вдогонку.

— Вести переговоры, — ответила она. — Их веревка и труд кое-чего стоят. Наше время тоже. Мы сторгуемся о справедливой цене.

— Послушайте…

Она не остановилась. Хантер схватил ее за руку.

— Ребекка…

Таким тоном он с ней никогда не говорил.

Боже, подумала Ребекка. Влюбился.

— Оставайтесь с людьми. И уберите руки, мистер Хантер.

Он разжал пальцы, и Ребекка ступила на мост.

Первые несколько шагов она любовалась собой. Потом мост стал плавно раскачиваться. Тот факт, что ее армия направила лучи фонарей на мост, ничуть не помог. Зажатая между пляшущими лучами и своей тенью, метавшейся на скале на другом краю расщелины, она с трудом справилась с тошнотой.

Мост просел под ее весом, и Ребекка опустилась в расщелину. Вскинув голову, она продолжала свой жалкий спектакль. Хотя вряд ли это вдохновит людей. Наверное, уже начался массовый исход.

На середине пути, когда Ребекка уже начала подниматься, откуда-то из глубины донесся леденящий душу вой.

Что это, черт возьми? Звук испугал ее. Какой-то потусторонний. Тут, под землей, свои правила, к которым относились хейдлы, летучие мыши и насекомые. А также ледники, древние моря и даже дети-каннибалы. Но этот вой?

Мост закачался, и Ребекка схватилась за веревки. Вой смолк.

В ту же секунду она услышала металлические щелчки выстрелов. Оглянувшись, она увидела, что солдаты ее армии лежат на животе на краю расщелины и целятся в пропасть. Вниз полетели осветительные ракеты — море огня напоминало поток лавы. Ракеты падали и падали, но ни одна не достигала дна.

Странный звук повторился. Крепко ухватившись за веревки, Ребекка посмотрела вниз, вправо и влево от своих ног. То, что жило в темном провале ночи, рвалось наружу.

— Ребекка! — крикнул кто-то. — Возвращайтесь.

Назад, а не вперед. Этого она страшилась больше, чем неведомого монстра, который, похоже, все равно не мог до нее достать.

Снизу снова донесся вой, теперь жалобный. Недовольный. Голодный.

Их путь мог закончиться именно тут. Ребекка это отчетливо понимала. Путь Сэм.

Она заставила себя поднять ногу и сделать следующий шаг. Мост раскачивался и подпрыгивал. Еще один шаг, потом еще. Деревня приближалась.

Ребекка сосредоточилась на паутине тропинок и алюминиевых лестниц, на паучьих норах с дверями. И винтовках. Теперь она их ясно видела. Из ниш торчало не меньше десятка стволов. Бандиты, которых можно урезонить. Бандиты, встречи с которыми она ждала. Потому что внизу — воплощение животного голода.

— Не стреляйте! — крикнула Ребекка, с трудом преодолевая последние несколько шагов по мосту.

Ступив на твердую землю, она едва не бросилась бежать, чтобы оказаться как можно дальше от пропасти. Затем обуздала трясущиеся колени и направилась прямо в деревню.

— Эй! Не стреляйте! Эй!

Ей никто не ответил. Никакого движения, если не считать развевавшихся над головой флагов.

— Пусть кто-нибудь выйдет. Нам нужно поговорить.

Тишина. Ребекка подошла ближе.

Что-то — быстрое и тяжелое — ударило ее в поясницу. Она оказалась прижатой лицом к скале. Потом почувствовала горячее дыхание на шее, услышала тихое позвякивание амуниции. Нападавший бедрами прижал ее ягодицы, и она оказалась распластанной на каменной стене.

Сбоку мелькнули какие-то тени. Красный луч лазерного прицела заплясал у самого носа, затем отодвинулся. Звук шагов по камню. Треск открывающихся дверей.

— Чисто, — послышался чей-то голос.

— Пусто, — отозвался другой.

— Тут ничего.

Горячее дыхание и твердые бедра отодвинулись. Нападавший отпустил ее. Это был Хантер. Его люди хлынули на веревочные дорожки, словно темная вода.

Ребекка оттолкнула его.

— Я же приказала остаться.

— У вас храбрость льва, но это глупое упрямство, — сказал Хантер. — Не вздумайте повторить что-то подобное.

— Я знала, что делаю. — Ярость и облегчение переполняли ее. По щекам текли слезы, черт бы их побрал. — Переправьте людей. Нам нужно двигаться дальше.

— Не раньше, чем мы тут все проверим. И выясним, что там такое внизу.

Парни из «Зоны высадки» принялись прочесывать деревню.

— Вам понравится.

Подошедший к ним солдат протягивал кусок пластмассовой трубы. Ее конец был выкрашен в черный цвет.

— Водопроводная труба? — Хантер взял обрезок в руку. — Это и есть снайперы?

— Так точно, сэр.

— Они остановили целую армию при помощи кусков пластика?

— Ничего личного. Думаю, они отпугивали колонистов.

— Где эти чертовы шутники? — прорычал Хантер.

— Никого нет дома, сэр. Вероятно, ушли в горы.

На противоположной стороне расщелины поблескивали фонари. Ребекка пошла вслед за Хантером по узкой тропе. Наверху солдаты карабкались по веревочным переходам.

— Обыщите это место, — приказал Хантер. — Переверните все вверх дном.

Ботинки застучали по ступеням лестниц.

— Что мы ищем, сэр?

— Если бы я знал. Плюшевых медведей, зубные скобки, плееры, костюмы для Хеллоуина — все, что могло быть у детей в ночь похищения. Тщательнее.

— Вряд ли вы тут что-то найдете, — сказала Ребекка.

— Почему?

— Потому что мистер Беквит нашел куклу Барби в другом туннеле.

Неуловимый Беквит, подумала она. В этом мире резких теней или полного их отсутствия он то появлялся, то пропадал, хотя чаще пропадал. После той вечеринки у губернатора Ребекка видела снайпера всего два раза.

— Тогда почему мы не спускаемся по тому туннелю?

Хантер явно терял терпение.

— Потому что, по утверждению мистера Клеменса, этот путь короче.

На висках Хантера вздулись вены.

— И вы со мной не посоветовались?

— Я руководствовалась интуицией.

— Послушайте, — сказал Хантер, — вы доверились не тем людям. Беквит ни на что не годен. Преисподняя его сломала. Он ничем не лучше Клеменса — еще один призрак оперы. Если бы я захотел, то получил бы солидное вознаграждение за его голову. Он в розыске. Только это не входит в мои обязанности.

— Беквит принес нам куклу, — напомнила Ребекка. — Единственное свидетельство, что дети живы.

— Именно этим я сейчас и занимаюсь. Свидетельствами. Если мы идем не той дорогой, нужно вернуться и найти нужный туннель.

— Мы не можем повернуть.

— Почему?

Она не осмеливалась признаться, но построенный ею карточный домик уже начал рушиться.

— Просто переправьте их сюда.

— Я не собираюсь этого делать, Ребекка. — Хантер понизил голос. — Эти люди здесь чужие. Да и в любом случае они не заслужили неверных догадок и нелогичных рассуждений. Если следов детей не найдется, мы прикрываем аттракцион.

— Я сама их поведу.

Хантер преградил ей путь.

— Нет, Ребекка. При всем уважении, вы перестанете убивать себя и их, вернетесь назад, в свой мир, и попытаетесь справиться с потерей.

Вот он. Мятеж. Конец.

— Прочь с дороги!

— Миссис Колтрейн, я здесь в качестве наблюдателя и советчика, и моя задача — минимизировать ваше влияние и защитить жизни американских граждан. У меня есть полномочия при необходимости ввести военное положение и насильственно эвакуировать…

Ей хотелось зажать уши, зажмуриться, заставить его исчезнуть. Хантер олицетворял Соединенные Штаты Америки. Но не только. Реальный мир, разбивающий мир грез.

— Сэр! — окликнул один из солдат. — Поднимитесь сюда.

Они собрались у бельевой веревки со странными флагами.

— Вы должны на это взглянуть, сэр.

Хантер не пригласил ее, но Ребекка увязалась за ним. Они карабкались по лестницам мимо дверей, которые вели в маленькие пещеры и узкие норы.

— Что тут у нас? — спросил Хантер.

— Думаю, мы нашли мальчиков.

Ребекка оглянулась.

А девочек?

Солдат указывал на бельевую веревку с флагами. Ребекка нахмурилась. Потом увидела лобковые волосы. Человеческая кожа, шелестящая на ветру.

— Это может быть кто угодно, — сказал Хантер.

— Нет, сэр, точно они, — возразил солдат.

Он держал в руке небольшую брошюру с именами, фотографиями и подробной информацией о каждом из пропавших детей.

Родимое пятно, шрам от операции на колене, татуировка с названием коньков и именем подружки — все свидетельствовало, что это останки мальчиков. Ребекка изо всех сил старалась не выдать облегчения. Судьба девочек пока не ясна. У Сэм еще оставалась надежда.

На каждой коже хейдлы оставили отметины — своеобразная почесть, если верить Клеменсу.

— Это молитвы, — объяснил он. — Всякий раз, когда флаги хлопают, молитвы улетают к небесам.

Ребекка предложила выделить почетный караул, чтобы доставить останки (свернутые, словно ковры) на поверхность. Вызвались больше ста человек. Они все равно ушли бы, а похоронная команда позволила сохранить лицо.

Получив доказательства, Хантер присмирел и удалился к своим товарищам из «Зоны высадки». Клеменс оказался прав. Похитители шли этим путем.

От жителей деревни, бравших плату за проход по мосту, не осталось и следа. Нетрудно догадаться, куда отправили их хейдлы. Пока армия переправлялась по веревочному мосту, доисторическое существо в расщелине продолжало завывать. Ребекке казалось, что оно требует добавки.

ИЗОБРАЖЕНИЕ ПЛАВНО ПРОЯВЛЯЕТСЯ:

НАТУРА. КРУТОЙ СКЛОН ГОРНОЙ ГРЯДЫ. Бездорожье в Скалистых горах. «Форд-150» поднимается по неровным склонам. Череда кадров: летящие камни, проскальзывающие и цепляющиеся за грунт покрышки, раскачивающееся шасси.

Али покинула могилу Грегорио под карстовой воронкой, убившей его. Остановившись на безопасном расстоянии, оглянулась, чтобы попрощаться. Груда камней выглядела маленькой и одинокой. Сердце Али разрывалось.

«Останься».

Она явственно слышала его голос.

Али бежала от смерти Грегорио — по крайней мере, пыталась. Но Грегорио нашел ее.

И не только он.

«Мама? — Ветер принес голос Мэгги. — Помоги мне, мама».

Али вскинула на плечи рюкзак. Она решила не поддаваться безумию. Туннель вел вниз. Сила тяжести на ее стороне. Но дувший в лицо ветер и голоса, звучавшие у нее в мозгу, превращали спуск в бесконечный подъем.

Капли с потолка пещеры и клочки тумана словно лизали ее. Все здесь имело температуру человеческого тела, даже тьма. Словно Али пыталась влезть в собственную кожу.

Найти выход можно только впереди, в неизвестности. Прежде чем упасть, Грегорио отвязал веревку. Али ни за что не подняться по отвесной стене. Пути назад нет.

В то же время она не могла сказать, что продвигается вперед. Прошлое наступало со всех сторон — спереди и сзади.

«Александра, — умолял Грегорио, — останься со мной».

«Мама, мне плохо, — плакала Мэгги. — Найди меня».

Подгоняемая и одновременно удерживаемая мертвыми, Али погружалась в каменные джунгли. Она не стала придумывать способы измерения глубины. Просто шла.

Незадолго до того, как сели батарейки фонарика, она наткнулась на след. Под каменным выступом скалились выцарапанные на камне инициалы, заросшие красным и желтым мхом.

— Макнаб, — произнесла Али, ведя пальцем по буквам. Она искала другие следы, но не нашла ни алефа, ни подписи Айка, ни каких-либо предметов. Тем не менее Макнаб прошел этим путем. По какой-то причине он спускался именно здесь. Али испытывала к нему бесконечную благодарность.

Налобный фонарь погас внезапно. Луч не терял силу постепенно, а просто исчез.

Она должна была это предусмотреть. И думала, что предусмотрела. Спелеологи всегда берут с собой запасной источник света, а иногда два или три. Грегорио упал прямо на ее рюкзак и разбил карбидную лампу. А запасной фонарь она не могла найти.

Тьма обступила ее со всех сторон. Забиралась под одежду. Вместе с воздухом проникала в легкие. Рюкзак вдруг показался неимоверно тяжелым, словно весил не меньше тонны.

Али знала медицинский термин для охватившей ее паники: диссоциированная истерия. «Блэклок», как выражались колонисты, пещерное помешательство. Люди сходили с ума. Им казалось, что кто-то ползет у них по коже. Некоторые бросались в пропасть или в реку.

Али заставила себя успокоиться. Не можешь стоять — сядь. Сбросила рюкзак. Села. Колени перестали дрожать. Потом стала вслух считать пульс. Это помогало связать чувства с внешним миром, заняться чем-то осмысленным.

«Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…»

Вокруг нее словно материализовался кокон. Слова сдерживали тьму.

Поставив рюкзак между колен, Али принялась на ощупь перебирать его содержимое.

— Носки, — громко произносила она. — Ложка. Зубная щетка.

Каждый произносимый звук был кирпичиком в стене. В боковом кармашке рюкзака Али нащупала полиэтиленовый пакет с запасными батарейками. Удивительно, но ни одна не подошла к налобной лампе. Торопясь уйти как можно дальше от Грегорио, она оставила там фонарь.

Вглядываясь во тьму, Али уговаривала себя.

«Терпи. Ты должна выдержать. Выжить».

Она снова сложила вещи в рюкзак, вспоминая, где лежала каждая. Права на ошибку у нее не было. Потом встала, надела рюкзак. Вытянула руки вперед, сделала осторожный шаг, еще один. Наткнулась на стену туннеля.

«Победа».

Касаясь пальцами стены и нащупывая путь, Али двинулась вперед.

Айк часто повторял, что видеть можно не только на свету. Главное тут — время. Чтобы привыкнуть к подземному миру, человеческому глаза требуется время — или новейшие лекарственные средства. Современные колонисты отдавали предпочтение препаратам, повышавшим концентрацию светочувствительного вещества родопсина, или зрительного пурпура, в глазу. Другие делали себе уколы витамина А или пользовались глазными каплями, увеличивающими количество палочек в сетчатке. За неимением лекарств Али могла надеяться только на время.

Придерживаясь за стену, она шла навстречу ветру. Сидеть и ждать в темноте — не для нее. Тем более что голоса становились громче. Если это следствие сенсорной депривации, значит, она становится все более беззащитной.

Грегорио взывал к ней из могилы. Мэгги умоляла.

«Привет, малыш, — говорил отец. Знакомый голос любителя сигарет „Лаки страйк“. — Боже, как я по тебе скучал. Я жду тебя внизу».

«Я помню, как вынашивала тебя», — шептала мать.

Если голоса — всего лишь обрывки воспоминаний, почему они такие несчастные? Причем несчастье не объединило их. Каждый требовал ее внимания. Это пугало Али. Они казались голодными.

«Помнишь, как ты сломала руку? — говорил отец. — Я возился с тобой».

«Я полюбила тебя еще раньше, чем придумала тебе имя. — Убаюкивающее воркование матери. — Ты была моей исполнившейся мечтой. И остаешься ею. Найди меня».

«Мама, помоги».

«Александра».

По спине пробежал холодок. Неужели они борются между собой за нее?

— Семьсот семьдесят девять, — вслух произнесла Али, считая шаги.

Спускаясь все ниже, она мысленно разгадывала кроссворды. Пела песни. Что угодно, лишь бы заглушить их мольбы.

Она устроила привал в темноте, нащупав ровную площадку. Среди камней шуршали какие-то животные. Этот звук прибавился к голосам. Али нанесла ответный удар, начав называть состав шоколадного батончика.

— Коричневый сахар, — объявила она. — Овсянка. Арахис.

Голоса не исчезали, преследовали ее даже во сне. Сон был таким приятным, что просыпаться не хотелось.

Она ехала на лошади вместе с матерью. Вдыхала аромат отцовского одеколона «Брут». Строила с Мэгги замки из песка. Целовала Грегорио.

Сны были совершенными, словно сотворенными специально для нее.

А затем стали появляться провалы. Они разрывали ткань сна, как пустые кадры фильма. Только не совсем пустые. Али пыталась убежать от них. Там что-то было. Неприятное. Дурное. Али совершила ошибку. Заглянула в провал.

И почувствовала, что падает.

До нее дошло.

Она падает.

«О боже!»

Падает в черную пустоту и одиночество. Ей никогда не было так плохо. Так одиноко. Какое мучительное одиночество.

Вскрикнув, Али проснулась и сразу же потянулась к лампе, потом вспомнила, что та мертва. Смерть. Вот что она пережила во сне.

Лицо было мокрым от пота и слез. На губах вкус пота. И желчи. Ее вырвало. Горло саднило. Она плакала — нет, выла от горя.

Внезапно исчез страх перед озерной болезнью. А что, если голоса реальны? Что, если эти истощенные люди, которых они с Грегорио видели на берегах озера, на самом деле разговаривают с мертвыми? Что, если затерянные души действительно существуют и подземная «преисподняя» и есть настоящий ад?

Что, если души нуждаются в ней, чтобы обрести свободу?

«Мэгги!»

Али вскочила. Ветер ударил в лицо. Вихрем закружились голоса.

Теперь их стало больше. Слух Али обострился. Тьма наполнилась голосами. Она слышала обрывки шепота. Звуки древних языков. Щелчки, трели, утробное уханье. В этой какофонии присутствовали и наречия хейдлов, знакомые ей по плену. Латынь. Язык майя. Что-то вроде китайского — тональный, но более грубый предшественник пекинского диалекта.

Души умерших? Запертые в чреве планеты? Проклятые?

Нет, она не могла в это поверить.

Немыслимо.

Мэгги? Проклята? Ребенок? Приговоренный вечно скитаться в этой пустыне?

А вдруг правда?

Может, удастся спасти хоть одну душу?

— Мэгги? — позвала она.

Голоса обрушились на нее океанской волной, все сразу. Шепот, жалобы, безутешное горе. Без конца. Они рассказывали ей о вечности.

— Прекратите! — приказала Али.

Голоса смолкли.

Окруженная непроглядной тьмой, она ждала; страх переполнял ее. Голоса вернутся. Они словно волки, окружающие оленя. Но грозит ли ей опасность? Обладают ли души мертвых какой-либо силой в реальном мире?

Что-то коснулось лица Али.

Она отмахнулась. Потом почувствовала прикосновение к волосам. Отдернула голову.

Тишина наполнилась звуками животного мира. Шелест. Топот маленьких лап. Хруст гальки.

Али была не в силах оставаться тут даже минуту. Нащупав стену, она снова стала спускаться навстречу ласковому ветерку.

Невидимые прикосновения и поцелуи возобновились. Али отряхивала лицо, волосы, тыльную сторону ладоней.

В какой-то момент до нее дошло, что это бабочки, за которыми гнался Грегорио. Их легкие крылья гладили ее щеки. В памяти всплыл черный с оранжевым узор.

Али выставила палец, и в темноте на него села бабочка. Еще несколько опустились на руку и волосы. Лишь только она останавливалась, бабочки слетались к ней. Как и предполагал Грегорио, тут где-то их инкубатор. Теперь уже совсем близко.

Али уперлась руками в колени. Голова кружилась. Подземный мир, несмотря на все свои чудеса, убивал ее. Затерянные души и ночные бабочки. Скорбь и голод. Наручные часы остановились. Их светящиеся стрелки застыли.

Смерть побеждает.

Али пробиралась вдоль стены. Казалось, прошло много дней.

Наконец глаза начали приспосабливаться в темноте.

Сначала замелькали неясные тени. Она подумала, что это происходит внутри глазного яблока. Потом проступили контуры. Появились цвета.

Следующим утором Али уже могла видеть зачатками того, что колонисты называли сенсорным зрением. Картина получалась странная, скорее размытая, чем резкая, не дневная, а ночная. Совсем не похоже на обычное зрение на поверхности земли. Тем не менее она видела!

Али пошла быстрее.

К ней прилетали бабочки и садились на волосы, плечи и руки — тихо хлопали крыльями, словно благодарные зрители. Неяркий черно-белый узор теперь казался почти белым. Али старалась не помять их. Потом почувствовала легкие уколы и увидела стекающую по рукам кровь. Бабочки питались ею. Здесь всем правит голод.

«Да будет воля Твоя».

Али пробивалась сквозь шквал бабочек и голосов. Боролась с ними при помощи кроссвордов, арифметики и песен. Размахивала руками, отгоняя назойливых насекомых. В какой-то момент у нее закончилась еда. Она почти не заметила.

Поднимающийся снизу поток воздуха приносил ароматы кедра, апельсиновых цветов, лаванды и сырой земли. В хор терзающих ее голосов вплелось воркование голубки.

Наконец Али увидела свет в конце туннеля.

«Бедняжка, — подумала она. — Ты сходишь с ума».

Признаки жизни — бабочки, запахи, птичье пение, а теперь светящаяся дыра впереди — пугали ее. Она больше не владела собой. Тьма победила.

Миновав очередной поворот туннеля, Али вскрикнула и опустилась на колени.

Перед ней простиралась огромная пещера, такая светлая и прекрасная, что Али почувствовала себя раздавленной. Оказалось, у бездонной ямы есть дно. Вот он, источник, мелькнуло у нее в голове.

На протяжении тысячелетий человечество прятало все свои страхи в самом глубоком погребе. Но перед ней предстал не ад на земле, а величественный рай. Прямо в центре пещеры сиял прекрасный оазис.

Она почти поверила в оазис с кедровым лесом и зарослями бамбука. Природа полна случайностей и противоречий. Вполне возможно — хотя и маловероятно, — что несколько семян и побегов попали сюда с поверхности земли, каким-то образом укоренились и размножились в лишенном солнца месте.

Но над верхушками деревьев возвышалась башня — дворец, крепость, — и это уже не поддавалось разумному объяснению. Построенная из белого камня и наполовину разрушенная, башня сначала показалась ей близнецом Тадж-Махала. Потом Али увидела широкую лестницу и вспомнила о дворце Потала в Тибете — только увенчанном куполом. Заметив спиралевидную конструкцию, она подумала о Вавилонской башне. А может быть, Тадж-Махал, дворец Потала и Вавилонская башня были построены в подражание этому сооружению? Или все это галлюцинация? Потому что каждый раз, когда Али отводила взгляд, а потом снова смотрела на башню, та несколько меняла форму, словно подстраиваясь под идеал.

Али больше не могла сражаться с фактами. Ее путешествие закончилось. Разум оставил ее. Она погрузилась в безумные грезы.

В отчаянии Али легла на землю, свернулась калачиком, словно животное, и заснула.

Армия Ребекки остановилась в том месте, где река разделялась на два рукава. Если верить Клеменсу, левый рукав вел к морю и городу Хинном. Правый рукав нырял в неизвестность. Клеменс настаивал, что их путь лежит именно туда.

— По нашей информации, детей ведут в город, — возразил Хантер. — Город в центре. Город Сатаны.

— А наш друг хейдл сказал, что нет. Не в Хинном. Совершенно точно. Это был арьергард. Дети в основном отряде. Они направлялись в город, но другой — город Быка. Таурус, так он его назвал. Нужно искать рога. Начал рассказывать дальше, а потом его голова вроде как испарилась прямо у меня на глазах.

Беквит — вот кого он имел в виду. Кудесник оптического прицела.

— Рога. — Клеменс указал на левый рукав реки. — Мы со съемочной группой выбрали этот путь. Спустились к морю, обогнули его и попали в Хинном. Отсюда не меньше трех недель пути. — Он махнул в сторону правого протока. — Нам сюда, в город Быка. Хейдл сказал, до него несколько дней.

— Нужно разделить армию на две части, — предложил Хантер Ребекке.

— Это сделает нас вполовину слабее, — возразил Клеменс.

— Зато мы охватим в два раза большую территорию.

— И станем слишком слабы, чтобы сражаться.

Ребекка жевала никотиновую жвачку. Черный кофе и жвачка стали ее главной опорой. Она заставила мужчин еще немного помучиться в ожидании окончательного решения.

— Время дорого, — сказал Хантер.

— Не распыляя силы, мы…

Их пререкания становились смешными. Исчерпав аргументы, соперники обратились к клише. Ребекка продолжала жевать жвачку. Она научилась объявлять решения — неважно, правильные или нет — без малейших сомнений в голосе.

— Передайте приказ, — сказала она. Хантер и Клеменс прекратили спор. — Мы поворачиваем. Идем по правому рукаву.

— Все? — спросил Хантер.

— Вся армия.

— По моей информации…

— У вас свои источники, мистер Хантер, а у меня свои.

Она едва не истекла кровью, пытаясь узнать этот маршрут у хейдла. Разрезанная рука — не самая веская причина, чтобы предпочесть одно голословное заявление другому. Однако насилие придало ему непосредственность, которая ассоциировалась с истиной. Кроме того, Клеменс прав. Разделившись, они потерпят поражение.

К этому моменту флотилия резиновых шлюпок и надувных плотов растянулась на три дня пути — по приблизительным оценкам. Радиосвязь с большей частью армии отсутствовала. Ребекка понятия не имела, сколько людей у нее осталось и что — остров, континент или воды Тихого океана — находится у них над головой на поверхности земли. Стрелки компасов вели себя словно пьяные. Часы были ненадежны, и синхронизировать их не представлялось возможности. Положение очень серьезное.

— Я так решила, — сказала Ребекка. — Отсюда поворачиваем в правый рукав к другому городу.

Хантер проиграл спор. К его чести, он не стал дуться и не отвернулся. Просто кивнул. Подчинился.

Клеменсу тоже нечего было сказать. Он удалился своей подпрыгивающей походкой и исчез в темноте. Ребекка осталась с Хантером одна.

— Разрешаю вам плыть дальше, — сказала она. — Если вы так уверены, берите своих людей и отправляйтесь в Хинном.

— Это вежливый способ избавиться от меня?

— У меня нет времени на вежливость. Я предоставляю вам свободу действий. Делайте что хотите. Выбирайте свой путь или идите со мной. Поступайте так, как считаете правильным.

Хантер подчинялся ей, скрипя зубами, но не уходил. Ребекка не знала, восхищаться такой верностью или сердиться. Каждый день она видела, что Хантер удивляется выбору маршрута, ее одержимости, демократической манере обращения с людьми и особенно снисходительности к преступлениям и дезертирству. Нельзя сказать, что его расстраивало дезертирство — сам он считал этот процесс похожим на слив туалетного бачка. Скорее, он был убежден, что каждого дезертира, вернувшегося в их ряды, следует выпороть из принципа. Более того: выпороть, чтобы продемонстрировать твердую руку. И начинать нужно с Беквита, убеждал Хантер Ребекку.

Теперь у него появился шанс самому принимать решения — по крайней мере, отчасти. Он мог идти в Хинном.

— Неужели вы не видите, что пытается сделать Клеменс? Вбивает клин между нами.

— Мистер Хантер, он пытается удержать нас вместе.

— Только для того, чтобы разделить нас. Лучше оглохнуть, онеметь и ослепнуть, чем следовать за ним.

— Тогда не делайте этого. Куда бы он ни повернул, идите другим путем. Отправляйтесь в Хинном. Держитесь от него подальше.

— Тогда у него будут развязаны руки, — сказал Хантер. — Куда бы ни пошел этот прокаженный, я следую за ним. Он знает больше, чем говорит.

— Я думала, вы считаете, что Клеменс просто заблудился. Кстати, мистер Хантер, он не прокаженный.

— Хейдлы изменили его. Мы понятия не имеем, кто он теперь. Дикая собака. Вопрос лишь в том, на чей свист он отзовется. Наш или их?

— Прокаженный и собака. Еще что-нибудь прибавите?

Хантер смахнул с винтовки невидимую пыль. Потом поднял взгляд на Ребекку:

— Вы мужик, Ребекка.

— Плевать.

Он ответил одной из своих полуулыбок. Ничем не прошибешь, подумала она. Хантер и его парни снова оказались в незавидном положении.

Они задержались у развилки еще на тридцать часов, собирая первую волну плотов, сплавлявшихся по реке. Казалось, этому не будет конца. Борясь с нетерпением, Ребекка вымыла голову, обрезала ногти и, повинуясь внезапному порыву, покрыла их ярко-красным лаком. У мужчин своя боевая раскраска, у нее своя.

Наконец их набралось больше ста двадцати. Ребекка оставила пятерых, чтобы они собрали следующих пятьдесят человек и направили вслед за основной группой, потом еще пятьдесят и так далее. Однако после недолгих размышлений вернулась и приказала прикрепить к стене стробоскопический фонарь в качестве указателя.

— Оставьте им записку рядом с фонарем, — сказала она. — Пусть следуют за нами. Нельзя терять ни минуты. В правый проток. Скажите, пусть поторопятся, а иначе мы закончим войну без них. Потом вернемся домой.

— А мы? — спросил один из пятерых.

— Найдите лодку, — ответила она. — Вы идете с нами. Мне нужен каждый из вас.

Это воодушевило армию. Новость быстро распространилась. Ребекка дорожит каждым бойцом. Они нужны. Война почти закончена. Люди начали грузиться в лодки.

К Ребекке подошел Беквит. Она не заметила, как снайпер высаживался на берег. На самом деле она не видела его уже много дней, после того неудачного выстрела в деревне на берегу старицы. Ей казалось, что Беквит мог дезертировать. Тем не менее он здесь, и, несмотря на его непоколебимое упрямство, она была ему рада.

— Хорошо, что вы с нами, — сказала Ребекка.

В отличие от остальных мужчин, составлявших ядро ее армии, Беквит мылся и брился. И поэтому казался моложе — или остальные выглядели старше. Винтовка, как обычно, убрана в чехол. Снайпер напоминал ей мальчишку с гитарой. Мальчишку, поняла она, немногим старше ее. Неприятная мысль. Ребекка сжилась с ролью «суперматери» и теперь с трудом вспомнила, что ей не исполнилось и двадцати семи.

— Да, мэм.

Ребекка ждала. Он молча стоял рядом.

— Вы что-то хотите, мистер Беквит?

— Разрешите взять лодку, мэм?

Видеть покидавших ее людей — все равно что наблюдать заход солнца. Этот хотя бы спрашивает разрешения.

— Вы уверены, что не хотите еще немного побыть с нами?

— Я хочу пойти в город, — ответил Беквит. — В Хинном.

Ребекка умолкла.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Кто-то должен проверить его.

— Все данные указывают на правый проток, — заметила Ребекка.

— Возможно, я ошибаюсь. Уверен, что не в первый раз.

— И все равно считаете, что это необходимо.

Страдальческое выражение его лица поразило ее. Человек явно мучается.

— Я не знаю, что еще можно предпринять.

— Идите с нами, — посоветовала она.

Пальцы Беквита сжали чехол винтовки. Ребекка увидела, как напряглись мышцы.

— А если детей там нет?

Мир, казалось, содрогнулся. Ребекка управляла событиями, но и события управляли ею. Может, она зря доверяет Клеменсу и не доверяет Хантеру? Почему монстр лучше наемника, или как там его называть? Может, она совершила ошибку, не отправив половину армии в Хинном? Может, нужно остановиться и начать все сначала? Как поступить? От этого зависит жизнь ее ребенка.

Вокруг сновали тени, слышалось звяканье металла. Сталкиваемые на воду лодки скрежетали по камням. Армия пришла в движение. Уже поздно что-то менять.

«Будь сильной».

— Вы останетесь один.

Беквит улыбнулся. Он уже один. Женщина давала ему шанс.

— Мы их найдем, — сказал снайпер.

Ребекка отвела взгляд.

«Еще один, кого я никогда не увижу».

— Берите лодку, — сказала она.

Снайпер повернулся, намереваясь уйти.

— Подождите, мистер Беквит. — Он остановился. Ей хотелось сказать ему что-нибудь доброе. — Надеюсь, вывернете лодку.

Снайпер вздернул подбородок, словно на голову ему вылили пригоршню чистой воды. Движение было непроизвольным. Ребекка застала его врасплох. Это длилось секунду или две, но она увидела, что на Беквита словно снизошло благословение. Ребекка вздрогнула. Неужели ей дана такая сила?

Беквит опустил голову. Удивленно посмотрел на нее. По крайней мере, на него эта сила действует.

Вокруг заметались лучи фонарей, замелькали тени. Беквит начал что-то говорить. Потом на него кто-то налетел. Он попрощался с ней кивком — как ковбой в бесчисленных фильмах — и нырнул в темноту, в сторону другого рукава реки.

Ребекка не стала его задерживать. Она забралась в лодку, где ее уже ждали, и отряд двинулся по правому протоку. Лучи света с лодок впереди и позади ее освещали путь.

Ребекка сидела, выпрямившись, на корме лодки, чтобы все могли ее видеть и брать с нее пример. Лучи света остановились на ней, осветили руки. Ребекка раскрыла ладони, и они наполнились светом. Не мигая, она смотрела на яркий свет.

Ее охватило странное чувство. Если она благословила Беквита, то и он благословил ее. Заставил увидеть собственную силу, о которой сама не подозревала. Теперь все ясно. Объяснение может быть только одно. Бог на ее стороне.

Ребекка больше не думала о Беквите. Он выполнил свое предназначение. Теперь ей открылся путь. Сэм будет спасена.

Армия Ребекки сплавлялась по реке еще два дня.

Ничто не предупредило их о провале, в который обрывалась река, — ни рев водопада, ни усеянное камнями мелководье. Река просто соскальзывала в безмолвную черную дыру. Они потеряли плот и трех человек, прежде чем маленькая флотилия сумела пристать к берегу.

Целый день ушел на то, чтобы из моряков снова превратиться в солдат. Разбив лагерь на берегу реки, они набили рюкзаки припасами и амуницией, сколько были в состоянии унести, и приготовились к тому, что могло ждать их впереди. Час за часом они смотрели на реку, ожидая, когда покажутся новые плоты с сотнями людей на борту. Никто так и не появился.

Ребекку изумляло — но уже не расстраивал о, — что из армии в тысячу триста человек у нее осталось всего сто десять. То есть коэффициент отсева составлял девяносто процентов. Непонятно, почему она уже давно не повернула назад. Непонятно, почему кто-то еще остался с ней. Оставалось лишь предполагать, что пути Господни неисповедимы.

— Мы не можем ждать вечно, — сказала Ребекка Хантеру и Клеменсу.

Они сидели перед круглой стеной из поставленных друг на друга камней. Рядом тихо струилась река, а затем обрывалась в бездну. Они добрались до конца света.

— Лучше тронуться в путь, не дожидаясь их, — предложил Клеменс. — Мы избавились от лишнего жира. Остались лишь выносливые боевые машины.

— У тебя хорошее настроение, черт возьми, — заметил Хантер.

— Почему бы и нет? Возвращение домой, как сказала Ребекка. Я собираюсь вернуться.

Потери подстегнули их. Ребекка считала жизнерадостность Клеменса проявлением силы духа. Он обретал форму, словно освобождающаяся из камня статуя. Он не ударил в грязь лицом.

— Мы уже близко, — сказал Клеменс.

— Откуда ты знаешь? — спросил Хантер. — Кажется, ты здесь никогда не был.

Клеменс подошел к стене и похлопал по знаку — возможно, это было схематичное изображение животного, — вырезанному на поверхности скалы. Все повернулись, чтобы посмотреть. На камне заплясали лучи фонарей.

— Судьба, — произнес Клеменс. Потом задрал футболку. Среди шрамов и геометрических узоров на его груди имелся такой же знак. Кончиком пальца он обвел знак на своем теле, затем на камне. — Видите рога?

— Рога дьявола, — послышался чей-то голос.

— Рога Быка, — поправил Клеменс. — Таурус. Его город. Дети там.

Раздался крик. Воины Ребекки — профессионалы, охотники на оленей, резервисты — окружили ее лесом винтовочных стволов. Момент настал. Пора открыть шлюзы.

Ребекка забралась на камень и окинула взглядом ввалившиеся глаза, спутанные волосы, всклокоченные бороды, бейсболки, косынки, береты, шлемы, амулеты, четки, смазанную маскировочную краску. Они ждали от нее каких-то слов, чего-то напыщенного, как в голливудских боевиках. В фильмах Джейка в такие моменты гладиатор, горец или тренер произносил воодушевляющую речь.

— Мы пришли победить дьявола, — наконец произнесла Ребекка. — Вперед, к победе.

Слабо, подумала она. Очень слабо.

Они ждали. Ребекка продолжала стоять.

— Аминь.

— Аминь, — повторили они.

Ожидание затягивалось. Ребекка лихорадочно подыскивала нужные слова. Потом протянула руку. Люди придвинулись ближе, накрыв ее ладонь своими.

— Драться! — выкрикнула она. — Драться! Драться!

Эти слова достигли цели.

— Вперед! — ответили они и бросились в туннель, гремя амуницией, с оружием на изготовку.

Они привязали лодки в ряд, словно машины на общественной парковке. Словно это был еще один день в череде будней. Ребекка оставила записку отставшим: «Поторопитесь».

Клеменс, как обычно, шел один. Хантер, как обычно, отправил несколько своих волков из «Зоны высадки» вперед, чтобы они проверили туннель. Остальные потащили тяжелую поклажу по тропе. Ребекка вскинула на плечи рюкзак и присоединилась к основному отряду.

Одним из преимуществ сокращения армии было то, что она ближе узнала людей. Это была странная близость. Ребекка дотрагивалась до них, а они не смели прикоснуться к ней. Она знала их, но все меньше и меньше по именам. Их лица сливались в один яркий образ. Армия превращалась в единое существо. Принадлежащее ей.

У одного были мощные бедра фулбэка.[28] Другой отличался выносливостью. Этого парня отличал типичный чикагский юмор, поддерживавший товарищей в самые тяжелые дни. А у того болевой порог как у камня. Она мысленно продолжила список. Хотя это уже не список.

Когда они двигались, как единое целое, когда она управляла ими, словно одним организмом, у нее возникало ощущение, что движется ее тело. Они стали ее пальцами, проникающими в эту дыру. Их пот был ее потом. Ребекка любила их как саму себя — то есть не здесь, не сейчас, когда-нибудь потом. Все зависит от Сэм.

Три дня они шли по разбитой тропе. С десятью тоннами на спинах это был тяжелый крестьянский труд. Никто не жаловался. Никто не зачехлял оружие.

На третий день отряд догнал Клеменса.

— Город здесь, — сообщил он. — В нескольких часах ходьбы.

— Город? — переспросил Хантер. — Он на самом деле существует?

— Еще как.

Ребекка протиснулась вперед.

— А дети?

Клеменс протянул длинный гладкий камень. Ребекка нахмурилась.

— Нашел под скалой, — пояснил Клеменс. — Тампон.

Ребекка озадаченно посмотрела на него. Ногтем большого пальца он сколупнул с камня засохшую корочку.

— Кровь?

— Не тревожьтесь, — успокоил Клеменс. — Это менструальная кровь.

Хантер шагнул к ним.

— Может, она принадлежит животному?

— Исключено. — Клеменс коснулся засохшей чешуйки кончиком языка. Его большие выпученные глаза уже не казались чистыми и честными. — Человеческая кровь. Женская. Ей несколько дней. Женщина использовала этот голыш, чтобы остановить кровотечение.

— Камень лежал под скалой? — спросил Хантер. — Ты заглядывал под скалы?

— Я живу под скалами, — ответил Клеменс.

У осады крепости несколько стадий. Это Ребекка знала на примере Аламо. Закрепившись в оплавленной цитадели, люди будут надеяться, молиться и ждать. Когда помощь не придет, их охватит отчаяние. Затем они примирятся с Богом, посчитают патроны и будут сражаться до последнего человека.

Но в каждой бойне есть выживший — по крайней мере, в Аламо был. И если кому-то суждено вырваться из этой переделки, то именно Ребекке. Сэм близко. Она не остановится ни перед чем, чтобы найти дочь. Все очень просто.

Взобравшись на уступ, Ребекка снова направила бинокль на остров. Никакого движения. Потом заметила инфракрасную точку высоко в воздухе и сосредоточилась на ней. Человек, вскарабкавшийся на вершину пирамиды, до сих пор сидел там. Ребекка совсем забыла о нем.

Одинокий страж тронул ее. Вдохновил. Его трюк удался, по крайней мере пока. Он прячется на самом виду, в гуще врагов. Возможно, хейдлы совсем не супермены. Возможно, их сила имеет предел. Возможно, она тоже научится быть невидимой.

Внизу вода в болоте плескалась о каменный берег. Хор лягушек затянул свою песню. Ребекка вспомнила слова Клеменса, что в преисподней возможен покой, но нужно пройти через ад, чтобы обрести его.

Крики начались несколько часов спустя. Они отражались от поверхности воды, словно пущенная сильной рукой галька, такие тихие, что кваканье лягушек практически заглушало их. После резни, устроенной хейдлами на острове и на мосту, Ребекка даже не подумала о пленниках. Хантер бросил в болото камень, и лягушки умолкли. Ради поддержания боевого духа лучше бы они продолжали свой концерт.

Ребекка никогда не слышала, чтобы так кричали от боли. Тональность звуков менялась, как при настройке музыкальных инструментов.

— Что они делают с этими людьми? — спросил кто-то.

— Развлекаются.

— Возвращайтесь на свои посты, — приказал Хантер.

Но куда бы они ни пошли, едва слышные крики преследовали их. Словно комариный писк.

Крабы не давали спать.

На третий день осады они услышали негромкий стук, как будто в окно барабанят капли дождя.

— Наполнитель для кошачьего туалета, — засмеялся пулеметчик. — Они бросают в нас кошачий наполнитель.

Он зачерпнул горсть хрупких комочков и просеял сквозь пальцы.

Через несколько часов у пулеметчика начался кашель.

Подобно ночным насекомым, часовые следили за обстановкой, прильнув к инфракрасным приборам видения и снайперским прицелам. Одна группа сканировала местность радаром. Химические осветительные патроны окрашивали помещения крепости в зеленые и оранжевые тона.

В искусственных сумерках вовсю разыгрывалось воображение. Они видели то, чего не существовало, и не замечали реальных вещей. Их преследовали призраки и вампиры, на поверку оказывавшиеся скалами или клочками тумана. Кто-то взорвал противопехотную мину, уничтожив ни в чем не повинную статую.

— Хиггинс, ты убил садового гнома, идиот.

Легче поверить, что им нечего бояться, кроме самого страха.

Странная осада, почти воображаемая. Они были окружены, но не ордами варваров с катапультами, а разнообразными оттенками тьмы и тишины. Лягушками, тенями и средневековыми демонами. Ощущение, что вокруг никого нет, было таким сильным, что один из «киногероев», желая реабилитировать себя, вызвался сходить в разведку.

— Может, они ушли. И мы можем возвращаться.

— Хорошая идея, — сказал один из охранников.

Волонтер выбрался через окно и исчез в темноте. Больше они его не видели. Надгробное слово было кратким и грубым.

— Тупая задница, — сказал кто-то.

Этой же ночью умер «киногерой» с резаной раной.

Теперь, когда армия столкнулась с врагом, со всей очевидностью проявилась бесполезность Ребекки. Она ничего не знала о тактике боя, не умела обращаться с оружием, и ее так называемое руководство сошло на нет. Она завела их в тупик.

Ребекка взяла на себя мелкие дела. Хантер поручил ей распределять еду и доставлять на посты. А еще она вела список погибших — насколько позволяли воспоминания оставшихся в живых. Большинство добровольцев просто исчезли, забрав в небытие и свои имена. Сама она отчетливо помнила только Клеменса. Порождение двух миров, чужой для всех, монстр, который наконец обрел покой в этой гигантской каменной темнице.

Первая атака началась после полуночи. Ребекку разбудили щелчки выстрелов. Затем громко бухнула противопехотная мина. Ракеты осветили болото. Ребекка выглянула наружу, перегнувшись через подоконник. Она ожидала увидеть тысячи наступающих врагов. Не больше десятка тел лежали на мосту и плавали в воде.

После этой атаки в воздухе постоянно висела одна осветительная ракета. Теперь, когда они снова перестали видеть в темноте, рассчитывать приходилось только на освещение, которое в конце концов погаснет. Люди хотели дать бой врагу.

— Проклятье! В гроб я, конечно, попаду, но, черт возьми, не собираюсь в нем умирать, — сказал один из солдат.

— Спустите нас с цепи, — ответил другой.

Ребекка молчала. Во-первых, это люди Хантера. Во-вторых, им некуда идти. Тут их Аламо.

Вторая атака больше походила на соревнование скалолазов.

— Смотрите, что там, — сказал один из часовых.

Внизу, у подножия утесов за крепостью, они увидели бледную полоску, похожую на морскую пену, выстилавшую стены над городом. Пена поднималась выше.

— Поджарьте их! — приказал Хантер.

Они выпустили вниз ракету с зарядом белого фосфора. Она ударила в стену, словно комета. Яркий белый шар осветил лабиринт шпилей и переходов. Из центра шара вырвались лучи фосфора. При контакте с воздухом каждая частичка раскалялась до температуры в пять тысяч градусов по Фаренгейту.

Огненная шрапнель очистила стены. Ребекка видела крошечных белых обезьян, размахивающих руками и исчезающих в дыму. Следующие полчаса охранники Хантера бросали вниз гранаты и камни, словно забавляющиеся с петардами дети. Они тщательно целились, стараясь нанести врагу максимальный ущерб.

— Как сельди в бочке, — радовались они.

Настроение у всех улучшилось. Появились предположения, что осада прорвана. Хедди нанесен сокрушительный удар. Оставшиеся в живых попрячутся по норам.

— Мы почти выбрались.

Хантер приказал не выходить из крепости.

— Это было бы слишком просто, — предупредил он.

— Послушай, на дворе двадцать первый век. А они пещерные люди. Все кончено.

— Все только начинается, — возразил Хантер. — Акрополь — наш единственный шанс.

Ворча, они разбрелись по местам. Осада продолжалась.

Что ж, остаться не значит голодать. Трем солдатам разрешили затащить внутрь ближайшие тела. Час спустя крепость наполнилась запахом жареного мяса.

Ребекка уже поборола искушение. Ее организм привык к медленному умиранию от голода. Она достигла просветления. Все виделось очень ясным и четким. Она ощущала себя легкой словно перышко.

Каждая осветительная ракета висела в воздухе тридцать пять минут. Эти новейшие модели были крошечными, с наночастицами краски. Они не опускались на парашютах, а висели на воздушных шарах. Ребекка надеялась, что Сэм и дети тоже видят эти плывущие над болотом и городом шары.

Прошел еще день.

На девятое утро Ребекка обнаружила, что у половины солдат из глаз и ноздрей сочится кровь. Люди, спотыкаясь, бродили по коридорам. Они кашляли кровью, везде оставляли кровавые следы. Здоровые сторонились больных, забаррикадировавшись в комнатах и на постах.

— Эбола, — сказал Хантер. — Я видел такое в Индии. Но почему они заразились, а мы нет?

Ребекка все поняла. Эти зомби с кровоточащими глазами первыми попробовали мясо врага. Вероятно, тот хейдл заразил себя, а потом доставил свою плоть прямо к их порогу. Люди стали жертвами собственного аппетита.

Сохраняй чистоту, говорил Клеменс. Он знал. Ребекка не стала ничего говорить Хантеру. Он тоже ел мясо — она видела — и, значит, тоже обречен; нет смысла повторять приговор.

Развязка подкралась незаметно, босая, с золотистыми волосами.

— Будь он проклят… — выдохнул Хантер.

Далеко внизу к ним приближалась крошечная фигурка. Ребекка нащупала бинокль, навела резкость.

— Сэм… — прошептала она.

Из своего укрытия на склоне холма Али наблюдала за ангелом, Измаилом. Он спустился в ущелье, подобно стремительному потоку воды, скользя между груд камней, которыми были завалены пленники и кости. Ни разу он не опустил взгляд, чтобы посмотреть, куда ступает нога. Создавалось впечатление, что ангел помнил, где лежит каждый камень.

Остановившись возле завала, он принялся разгребать его, расшвыривая валуны с такой легкостью, словно это мелкая галька. Через несколько минут геркулесовых усилий открылось отверстие пещеры. Ожидая, что оттуда цепочкой потянутся девочки, Али задумалась. Как они найдут путь домой? Кто будет заботиться о них? Чем они будут питаться? Единственный выход — пойти с ними. Но отпустит ли ее это существо?

Измаил — Старше-чем-старый, или как он там себя еще называл, — просунул руку в нору и что-то схватил. Али наблюдала за борьбой. Тот, кто был замурован внутри, явно не хотел выходить.

Словно помогая при родах, ангел медленно извлек на свет сначала одну ступню, затем другую, потом бедра, туловище и наконец всклокоченную голову человека. Где же дети?

С такого расстояния Али с трудом различала детали. Мужчина был высоким и худым, как скелет, но свирепым. Лишь только Измаил опустил его на землю, пленник вскочил и ринулся в бой. Ангел отшвырнул его, тот снова бросился на своего спасителя. На этот раз удар Измаила был такой силы, что зашатались скалы. Али слышала, как они заскрежетали и застучали друг о друга. Прежде чем освобожденный пленник успел подняться, ангел схватил его за горло и прижал к земле.

Один из солдат Ребекки, подумала Али. Или хейдл, хотя и это не объясняет его необузданную силу. Человека обстругали — в буквальном смысле — до первобытного состояния. От него осталась лишь примитивная злоба. Ей казалось, что этот пленник имеет отношение к костям, усеявшим склоны. Нетрудно представить, как он разрывает могилы — вампир во плоти. При чем тут освобождение детей?

Удерживая пленника одной рукой, Измаил влил ему в рот какую-то жидкость. Потом наклонился и что-то сказал. Мужчина тут же замер. Как от выстрела в голову. Измаил погладил седую гриву пленника. Потом убрал руку с горла мужчины и отступил.

С минуту человек не шевелился. Али даже подумала, что Измаил убил его.

Наконец по телу пленника пробежала дрожь. Кошачьим движением он вскочил на ноги и выпрямился. Теперь Али увидела татуировки, покрывающие истощенное тело. Ни грязные волосы, ни выпирающие ребра, ни прошедшие годы не помешали Али узнать его.

— Айк?

Имя едва слышным шепотом непроизвольно слетело с ее губ.

Айк мгновенно присел. Повернул голову к склону холма, где пряталась Али. Странная реакция, склонность к насилию, появление из могилы — все это испугало Али.

Его голова дергалась вперед и назад, как у гиены, которая ушами и носом пытается уловить то, что не видят глаза. Измаил оглянулся на укрытие Али, затем пнул Айка под ребра. Снова ударил, требуя внимания к себе.

Али была потрясена. Больше десяти лет назад она похоронила этого человека. После того как его облик и голос — призрак, душа или что-то еще — явились к ней через Измаила, она не сомневалась, что Айк мертв. А теперь он снова воскрес.

Али с трудом удержалась, чтобы снова не позвать его, на сей раз громко. Он придет за ней. Выведет из бездны — как в прошлый раз.

Но еще оставались дети или хотя бы призрачная возможность, что они действительно живы. Али поняла: Измаил взял ее с собой, чтобы испытать. Подав голос, она спасет себя. И обречет на гибель детей, если они еще живы. Молчанием она может спасти детей, а может и не спасти, и уж точно погубит себя.

Измаил ждал, повернувшись к ней спиной. Выбор за ней. Одна дорога ведет к солнцу, другая уводит в глубь преисподней. Он самоутверждался, но в то же время заставлял самоутверждаться ее. Али вздохнула. Молча попрощалась с солнцем.

Айк перестал искать ее. Снова стал ходить взад-вперед. Возможно, он посчитал, что ее голос принадлежит призраку, еще одной потерянной душе. Измаил оглянулся на убежище Али, затем ухватил Айка за волосы и поставил на ноги. Указал куда-то вдаль.

В воздухе разнесся крик. Через провал в стене Али увидела, как Айк вприпрыжку побежал по ущелью.

Измаил поднялся по склону. Али лежала там, где он оставил ее.

— Меч извлечен.

— Что ты ему сказал? — спросила она.

— То, что его вдохновит. Сказал, что среди этих детей его дочь.

— Она умерла.

— Как мало в тебе веры, — произнес ангел.

Ребекка с трудом карабкалась вверх, преодолевая завалы. В самом центре комплекса пирамид раскинулась широкая площадь. Залитая кальцитом, засыпанная обломками алебастра и заросшая толстыми лианами, она была похожа на лес без деревьев. В дальнем углу под самой большой пирамидой виднелась более-менее расчищенная площадка. Ребекке вспомнилась требующая ремонта развалюха, которую купили они с Джейком. Тяжелый труд, тонны краски, мили обоев — и хибара превратилась в уютный домик.

Она посмотрела на маленькие фигурки, которые очищали верхние части пирамид и убирали камни. Кому-то в голову пришла верная мысль — тому, кто обладал властью. Наверное, король. Или — если это Египет — фараон. Она разыщет этого парня и спросит дорогу на Остин, а затем заберет Сэм, и они отправятся в путь.

Ребекка заблудилась среди мешанины опрокинутых обелисков и торчащих из трещин в земле лиан. Спину саднило. Она чувствовала себя слабой, как котенок.

— Мама.

Ребекка направилась к гигантской пирамиде. Рабочие трудились на уходящей ввысь грани. Вниз с грохотом катились камни. В воздухе висела пыль. Чуть дальше к вершине поднималась крутая лестница.

Из-за стены на нее смотрел мужчина с усами и густыми баками. Откуда-то в памяти всплыло его имя.

— Мистер Джонсон, — сказала она и подошла, чтобы спросить, как чувствует себя его больная диабетом жена.

Это была всего лишь голова на каменном выступе. Ребекка слегка растерялась. Она надеялась, что мужчина ей поможет.

— Сэм?

Здесь произошло нечто такое, что не хотелось вспоминать, — как в запрещенных для детей фильмах. Неподходящее место для ребенка.

Едва заметная тропинка петляла меж недавно откопанных статуй. Они изображали гротескных существ, наполовину людей, наполовину животных. Похоже на персонажей сказок, вырезанных из камня: Медуза Горгона, Бэтмен, крылатая обезьяна из страны Оз. Самой большой и внушительной была статуя Минотавра.

— Мой архангел, — послышался сзади чей-то голос. — Наконец-то вы решили нанести нам визит.

Ребекка обернулась. Еще один гоблин, но немного отличавшийся от других. Бледная кожа все-таки имела какой-то оттенок, а ужасная болезнь съела нос и веки. Поверх набедренной повязки он носил кольчугу. Взгляд выпученных глаз остановился на ее груди.

Хорошо, что тут нет няни, подумала Ребекка. В ее книжках леди не носили белых туфель до Пасхи или после Дня труда. И леди уж точно не разгуливали голыми по пояс. А если и разгуливали, то у джентльменов хватало такта не пялиться. Хотя это чужая страна. У всех свои обычаи.

— Мы знакомы?

Гоблин приблизился и заглянул ей в глаза.

— Боже милосердный.

— Сэр?

— Может, оно и к лучшему, — пробормотал он.

Ребекка его смутно помнила — эту веселую лупоглазую жабу. Наверное, выпрыгнул из какой-то книжки, которые читали Сэм перед сном. Без лишних слов он протянул руку и приподнял ее грудь, словно спелый фрукт. Стиснул, потом отпустил.

Ребекке, наверное, следовало возмутиться, но ей не хотелось уподобляться «отвратительным американцам», которые вечно закатывают сцены и нарушают местные обычаи.

— Я ищу дочь, — сказала она. — Ее зовут Сэм.

— Знаю. Ее унесли, пока вы спали.

— Что вы имеете в виду?

— Ее нужно немного привести в порядок, Ребекка.

Разумеется, они должны были спросить разрешения.

— Скажите, кто тут главный?

— Вы действительно меня не помните?

— Прошу прощения. Вы король?

Это позабавило его.

— Почему бы и нет. Я всегда говорил, что мечтать нужно о большом.

— Мне нужно домой.

— Сюда, Ребекка.

Гоблин повел ее по дорожке. Он сильно хромал. С каменных выступов на нее смотрели знакомые лица. Некоторые были причесаны и украшены, словно домашние любимцы. Она старалась не давать воли своим мыслям.

Показался какой-то лес.

Вокруг нее в воздухе висели люди. Нет, не висели. Парили. Как по волшебству. Не видно ни проволоки, ни веревок. Вытянувшись по стойке «смирно», обнаженные тела парили в нескольких футах над землей. Двое подняли головы. На их лицах и шее вздулись вены. Глаза вылезли из орбит. Один тихо застонал. Ребекка вспомнила о курах, несущих слишком крупные яйца.

Она не хотела ничего видеть. Это не ее дело. Заберет Сэм и уйдет отсюда. Но воображаемые шоры спали. Безумие отступило. Она увидела.

Встревоженные хейдлы сбегали по ступеням или карабкались на стены, а один даже выполз из акведука, но их встречала пустота. Затем появлялся Айк — отделялся от дверного проема или высвобождался из-под предыдущих жертв, — и они застывали на месте, пораженные видом священных доспехов. Хотя причиной их смерти становился не только шок.

Пребывание в склепе изменило восприятие Айком времени. Он не стал двигаться быстрее, но каждое движение связывалось со следующим, и эта связь позволяла видеть брешь. Айк уподобился мяснику из буддийской легенды, нож которого с каждым ударом становится все острее.

В пустотелых шпилях засвистел ветер. Айк воображал себя этим ветром, несущимся среди шпилей и ульев. Он не слышал собственного крика, не чувствовал запаха крови. Его путь был чист.

Он забирался все дальше, в центр города. Хейдлы преследовали его, собирались группами, ошеломленные и взбешенные. И испуганные. Это их территория, и численностью они превосходят врага. Айк должен был стать легкой добычей. Но на нем доспехи Бога. Либо он убил Бога, что невозможно, либо Бог опять ополчился на них.

По большей части они встречались ему по одному и по двое. Клинки отскакивали от нефритовых пластин, однако находили незащищенную плоть рук и ног. Раны горели. В его сознании это были не раны, а языки пламени. Объятый пламенем, он жег город, опустошая его.

Айк с девочкой миновали раму с парусами странной формы, наполненными ветром. Это была человеческая кожа, аккуратно растянутая на подпорках. Кое-где виднелась татуировка, которую явно оценят новые хозяева. За углом Айк увидел тех, кто последними носили эти украшения.

Длинный ряд мужчин, с которых живьем содрали кожу и насадили на кол. Исходив преисподнюю вдоль и поперек, Айк уже ничему не удивлялся. Теперь их души освободились и — хотелось бы верить — очистились страданиями. Основную работу сделала сила тяжести. У некоторых под подбородком вышли острия кольев. Других пустили на ветчину: живым или уже мертвым отрезали одну или две ноги, чтобы употребить в пищу.

Приблизившись, Айк увидел, что один из пленников поднял голову; в его взгляде не было ничего, кроме боли.

— Хватит, — сказал Айк и одной рукой остановил сердце человека с содранной кожей.

— Кретины, — сказала девочка.

Она смотрела на солдат.

— Они пришли спасти вас.

— Они не смогли спасти даже себя.

Трупы смотрели на статую Минотавра. Лицо ее выветрилось и стало почти неразличимым. От бычьих рогов остались обломки. Эту помесь человека и быка можно трактовать двояко. Либо дикая природа цивилизовалась, либо цивилизация одичала.

Айк поднимался вслед за девочкой по крутым ступеням пирамиды. Их было несколько сотен. Отдыхая на середине пути, он окинул взглядом сумрачные долины между пирамидами. Пустые. Даже трупы убраны, унесены соплеменниками для вторичного использования. Живые и мертвые, подумал он. Все убежали. Вулкан готов взорваться.

Поднимались они медленно. Казалось, ветер твердо решил занести эти рукотворные пирамиды песком. Крупинки царапали лицо. Сил у Айка почти не осталось.

— Смотри, — сказала девочка.

Внизу, на широкой площади, образовался гигантский смерч. Вихрь метался из стороны в сторону, подхватывая все, что только можно. В мгновение ока он проглотил тела солдат на кольях. Потом стал подниматься вверх по грани пирамиды, передумал, соскользнул вниз и распался.

— Сюда.

Они достигли площадки на вершине пирамиды. Полуразрушенное куполообразное сооружение окружал небольшой лес статуй. Купол напомнил Айку буддийскую ступу — гигантские, почти женские глаза смотрели в вечность, а на месте носа красовался вопросительный знак. Входом служил рот. Девочка нырнула внутрь.

Айк остался снаружи. Она была наживкой. Это ловушка. И возможно, уже захлопнувшаяся.

Площадка, по всей видимости, использовалась для человеческих жертвоприношений. Тут стоял алтарь с желобками для крови. Вдоль стены тянулись цепи и ножные кандалы, ожидавшие пленников; ветер посвистывал в их звеньях. В углу, свернувшись, словно младенец, лежал человеческий позвоночник с остатками мяса и нервов.

Позади лестница круто обрывалась вниз. С высоты Айк увидел другие пирамиды, в беспорядке разбросанные вокруг самой высокой, и понял, что это облицованные камнем острова. Архипелаг, ждавший следующего потопа.

Знак быка, вырезанный у него на ладони, повторялся на камне над входом. Второй символ тоже связывал Айка с этим местом — он был вырезан на спине и напоминал букву «N». Душой и телом Айк принадлежал этому месту. У него не оставалось иного выхода, кроме как войти.

Айк осторожно продвигался вперед. Ноги, казалось, весят по тонне. Ветер продолжал тревожить раны. Айк обогнул статуи богов и богинь, наполовину животных, наполовину людей; некоторые были повалены землетрясениями и неумолимым временем, но большинство устояло. Медуза Горгона, гарпии с женской грудью и крыльями, змея с руками и ушами.

Человек-рептилия вдруг ожил на пьедестале.

Айк почувствовал движение у себя за спиной. Затем сокрушительный удар повалил его на землю. Сквозь заливавшую глаза кровь он увидел изувеченного раба и сразу узнал его.

— Клеменс.

Давным-давно Айк участвовал в массовке на съемках боевика. Каждые несколько дней в сценарии появлялся большой пробел, озаглавленный «Сцена драки», и им приходилось тузить друг друга. Теперь, похоже, предстоит еще одна «Сцена драки».

Клеменс снова ударил его. Дубинкой. Она сломала Айку ногу.

В отличие от кино тут не было остроумных ремарок. Это убийство. Медленное. Дубинка вновь поднялась и опустилась.

Айк пополз за статую. Клеменс снова достал его. Он не торопился наносить решающий удар.

Айк откатился в сторону. Если не избавиться от дубинки, игра проиграна. Дочь останется в плену.

Он встал, опираясь на здоровую ногу, и поднял руку. Раскрылся. Клеменс замахнулся, словно бейсбольной битой. Дубинка обрушилась на нефритовые пластины. Айк услышал, как затрещали ребра. Застонав, он резко опустил руку и схватил дубинку.

Потом Клеменс совершил еще одну ошибку. Он потянул дубинку, пытаясь высвободить оружие. Не сопротивляясь, Айк подался вперед, позволил Клеменсу притянуть его к себе, затем резко толкнул его и схватил за горло.

Второй рукой нащупал костяной футляр, спрятанный внутри доспехов. Вытащил шип с нервным токсином. Одна царапина, и «Сцена драки» закончится.

Перехватив шип, словно нож, он вытягивает руку.

В это мгновение его запястье словно взрывается. Айк хмурится, и тут его накрывает волна боли. Проваливаясь во тьму, он видит летящую в воздухе ладонь, которая все еще сжимает перо.

Ангел оставил ее и отправился «на охоту».

Али нашла пустую комнату и устроилась в ней, позаимствовав все необходимое со «склада». Постелью ей служил спальный мешок. Она надела стеганую куртку эпохи Мао и штаны для альпинистов фирмы «Грамиччи», а на стены повесила гобелены, принадлежавшие цивилизации, которая погибла десять тысяч лет назад.

Здесь начиналась новая для нее жизнь. Со временем она сольется с окружающим ее миром, станет слышать его голоса, проникнет в сознание людей, о существовании которых никто даже не подозревал. Теперь Али поняла смысл врученного ей шелкового кимоно. Она невеста и королева — по крайней мере, пока не разочарует его и, вероятно, ни днем позже того дня, когда добьется успеха.

Каждая новая эпоха начинается с первого шага, который и делает ее новой. Сфера Али — знания. Но для того чтобы заявить о себе, она не стала открывать книгу или разворачивать рукопись.

Али уселась на пол, скрестив ноги и выпрямив спину; мысленно она повторяла имя ребенка. Закрыла глаза и вызвала образ. Затем наклонилась вперед и кончиками пальцев коснулась пола.

Ангел научил ее этому трюку — в качестве награды, — если она захочет увидеть Мэгги.

Али вызывала не дочь.

«Саманта».

Не было ни вихря, ни дыма — ничего необычного. Но Али почувствовала, что пространство перед ней наполнилось. Она дала направление, идею, стимул, и ощущение присутствия исчезло с быстротой мысли. Пространство перед ней снова стало пустым. Довольная, Али оторвала пальцы от пола.

И только потом развернула свиток, с которого должна была начать. Греческий перевод «Гимна Атону», ставшего прообразом Книги Псалмов. Текст нанесен на шкуру страуса способом бустрофедон, при котором одна строчка читается слева направо, другая — справа налево и так далее. «Бустрофедон» в буквальном переводе означает «поворот быка» — строчки текста имитируют движение быка, вспахивающего поле.

Здесь ее алеф, ее бык, ее инструмент. Али не знала, куда он приведет ее через год. И сосредоточилась на тексте.

СМЕНА КАДРА:

Экипаж китайской субмарины в белой форме вытянулся по стойке «смирно». Камера показывает их бесстрастные лица. На заднем плане ждет самолет.

Подходит американский офицер. Китайский капитан делает шаг ему навстречу.

В этот момент из рядов журналистов выскакивает человек. Он достает пистолет и кричит: «Билли, сынок, я иду!»

Треск выстрелов. Капитан падет на землю.

Еще один выстрел. Убийца выстрелил себе в голову.

Вокруг все было неподвижным. Дети дремали. Или умерли. Беквит сжимал в руке винтовку. Незнакомец спал рядом со свернутыми доспехами. Ребекка встала и подошла к нему. Доспехи вызывали у нее отвращение — они пахли смертью. Но ей требовалась защита от собственного ребенка, который преследовал ее. В этой древней броне она почувствовала такую необходимую ей энергию.

Ребекка подняла доспехи, и нефритовые пластины загремели, будто живые. Они оказались слишком большими для нее и весили, наверное, тонну. Зато, застегнув крючки, Ребекка почувствовала себя невидимой. Внутрь не проникнут ни демоны, ни воспоминания. Она вдруг поняла, что может похоронить себя в этом каменном саване. Больше не будет боли. Не будет безумия. Мир не дотянется до нее.

Время остановилось. Ребекка не сразу заметила это. Рев реки стих.

Посмотрев вниз с уступа над рекой, Ребекка увидела, что вода застыла. Течение словно замерзло, превратившись в длинные черные косы. Капли воды сверкающими бриллиантами висели в воздухе.

Пещера превратилась в хрустальный оазис. Водоворот застыл молочно-белой спиралью. В водяном тумане сверкала радуга.

Прежде Ребекка воспринимала подземный мир как жуткую, прожорливую утробу. А теперь вдруг погрузилась в эту скрытую от глаз красоту. Такую мирную. Такую гостеприимную. Почему она раньше не видела этого мира?

Река несла к ней ароматы земли.

«Что еще прячется там, в глубине?»

Ребекка придвинулась к краю обрыва.

— Мама.

Словно писк комара над ухом. Ребекка не отвечала. От хрустального мира кружилась голова.

— Уходи отсюда. Я не шучу.

Оглянувшись, она увидела Сэм. На этот раз Ребекка встретила ее во всеоружии. Теперь ее ничем не прошибешь. Она снова посмотрела на реку. Прекрасную реку.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказала Сэм.

— Иди домой.

— Без тебя не могу.

— Это так…

Ребекка не могла подобрать слово, описывающее восторг, который заполонил ее сердце. Она восхитительна, эта бездна.

— Нет, мама.

— Я больше не боюсь, — сказала Ребекка.

Она справилась с бурей, с яростью и страхом. Ей дано обрести душевный покой.

— Ты должна забрать меня домой.

Отчаяние Сэм испугало Ребекку. Она смотрела на призрак дочери, на пробитый лоб, на утратившие невинность глаза. Теперь во взгляде девочки читались одиночество и пустота. Во взгляде ее ребенка.

— Уже скоро, малышка.

— Спаси меня, мама. Пожалуйста.

— Я пыталась.

— Попробуй еще раз. Я исправлюсь, обещаю тебе.

Ребекка вздрогнула.

— Что?

— Я больше никогда не буду плохой.

— Ты не была плохой, Сэм.

— Тогда почему ты уходишь? Я больше не хочу быть одна.

По щеке Сэм скатился бриллиант. Слеза. Закрыв глаза, девочка обхватила себя руками и принялась раскачиваться взад-вперед. Губы ее шевелились, и Ребекка поняла, что дочь молится. Молится за мать. Мать, к которой нельзя прикоснуться. На щеке появился еще один бриллиант.

Ребекка заморгала. А вдруг она ошиблась? Что, если это не призрак?

«Выбирай, — подумала он. — Убей это существо. Или люби ее».

— Сэм? — произнесла она.

Глаза девочки распахнулись. Радость на лице пробила доспехи. Пронзила сердце Ребекки.

— Ты правда настоящая? — прошептала Ребекка.

Сэм выставила палец. Ребекка затаила дыхание. Потом протянула руку через пустоту. Сэм прикоснулась к ней.

— Динь-динь, — пропела девочка, как в прежние времена.

Ребекка смотрела во все глаза. Рана на лбу дочери затягивалась сама собой. Глаза засияли. Она раскрыла объятия.

— Сэм!

Дочь не двигалась.

— Выбрось это, мама.

Взгляд Ребекки упал на зеленые доспехи.

— Они нам могут понадобиться.

— Уже нет.

Сэм права. Уже нет. Больше не будет страха. Не будет сомнений. Они покидают страну мертвых. Ее война закончена. Вот ребенок, за которым она пришла.

Ребекка расстегнула крючки, и доспехи соскользнули с плеч. Она почувствовала себя свободной, словно птица. Размахнувшись, швырнула броню с обрыва.

Доспехи расправили зеленые крылья, будто собирались улететь. Внезапно ожившая река взметнулась вверх и с громким плеском слизнула нефритовую броню, увлекая за собой, в забвение.

Неистовый мир вернулся. Река завывала. Водоворот бурлил. Ребекка отпрянула от бешено кружившегося зверя. На четвереньках она отползла от края уступа и ложных обещаний реки. Сэм всегда была смелее. Она помогла матери подняться.

Они обнялись.

Сердце Сэм билось рядом с сердцем Ребекки. Она впитывала тепло детского тела, гладила волосы дочери, вдыхала знакомый запах за ушком — это ее Сэм. Из плоти и крови. Разве такое бывает?

— Бывает, — сказала Сэм.

— Что? — прошептала Ребекка.

Ребенок может читать ее мысли? Или девочка живет только в ее сознании?

Сэм похлопала ее по спине.

— Слишком много вопросов, мама.

Ребекка вглядывалась в глаза дочери, ища малейшее отличие от Сэм, какой она была или должна была быть. Но видела лишь невинность собственной плоти и крови.

— Теперь мы можем пойти домой?

— Да милая. Но сначала я должна у тебя кое-что спросить. — Ребекка умолкла, собираясь с духом. — А папу мы можем взять с собой?

— Нет, мама, он не может пойти. — Голос Сэм был едва слышен. — Только я.

— Сэм! — Ребекка сомневалась, можно ли настаивать. И что вообще за всем этим скрывается. — Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Ты уверена? Может, попробуем?

— Нам нужно уходить.

— Ты не хочешь попрощаться?

— Нет, мама.

— А я хочу.

— Если мы останемся, он найдет нас.

Сэм пристально смотрела на нее.

— Чудовище?

— Хуже.

Ребекка решила не настаивать. Кое-что следует просто принимать на веру.

— Хорошо, Сэм. Пойдем домой.

Держась за руки, они поднялись к лагерю.

— Разбуди этих сонь, — сказала Сэм, потом повернулась к мужчине без руки. — И не бросай его, что бы ни случилось.

— Мы никого не оставим.

— Его особенно.

— Ладно, Сэм.

— Поторопись, — сказала девочка.

— Куда нам идти?

Ребекка не узнавала это место. Река была не похожа на ту, по которой они спускались, и этот лагерь она видела впервые. Похоже, они здесь не проходили.

— Уже близко, мама.

Ребекка осторожно ступала между оборванных и грязных Белоснежек и Спящих Красавиц. Сколько они тут лежат?

— Вставайте, — сказала она и принялась трясти их за плечи и тянуть за ноги, вырывая из объятий глубокого сна.

Наконец открылись несколько пар глаз. Девочки смотрели на нее с неподдельным изумлением.

— Мы идем домой, — объявила Ребекка.

— Оставьте меня, — пробормотала од на из девочек. Теперь саму Ребекку принимали за призрак. — Уходите.

— Осталось немного, — сказала Ребекка. — Мы спасены.

Беквит пошевелился.

— Они пришли за нами? — спросил он.

— Да. Один.

— Один?

— Нам больше и не нужно.

Беквит попытался сесть.

— Где он?

Ребекка махнула в сторону камня, на котором сидела Сэм. Беквит недоуменно прищурился.

— Вы ее не видите?

— Ее?

— Сэм.

— Ох, Ребекка.

Голова Беквита упала на грудь. Ощетинившись, она едва не накинулась на снайпера. Девочки смотрели на нее полным жалости взглядом, и на мгновение Ребекка вновь засомневалась, не сошла ли она с ума. Фигурка Сэм дрогнула. На лбу девочки опять открылась рана. Затем Ребекка взяла себя в руки.

— Еще одно мое привидение. — Она улыбнулась. — Теперь у меня появился нюх на них.

Сэм издалека подала ей тайный знак, которому когда-то научил ее Джейк. «Так держать». Теперь они одна команда. Вместе они справятся.

— Я знаю путь наверх.

— Выхода нет, — пробормотал Беквит. — Мы заперты.

— Доверьтесь мне.

— Не мучай нас, Ребекка.

— Вставай, Иен. — Теперь она могла его так называть. Могла войти в их мир. Потому что ее миру уже ничего не угрожало. — Я знаю дорогу.

— Откуда? — спросил Беквит.

— Помню.

— Что помните? Мы шли другим путем.

Ребекка встала.

— Просыпайтесь, — сказала она. — Мы идем домой.

Во вьючном мешке обнаружилась походная кухонная плита и немного еды. Роясь в скудных запасах, Ребекка выбрала для начала порошок какао. Пока ее маленькое племя будет пить горячий шоколад, она сварит котелок лапши. Сахар и углеводы — вот что поставит их на ноги. Надежда поможет идти.

— Сходи за водой! — крикнула она Сэм, но вовремя сдержалась, чтобы не произнести имя. Девочки вновь с подозрением посмотрели на нее. — Кто пойдет? — спросила она. — Никто? Ладно, не надо. Вы пока собирайтесь, а я сама наберу воды.

Подхватив связку пластиковых бутылок и большой котелок, Ребекка спустилась по скользкой тропинке к кромке воды. Теперь река неистовствовала. Уже не манила и не искушала, а с ревом набрасывалась на нее, вырвав из рук две бутылки. Река изо всех сил старалась утащить ее, но Ребекка не поддалась и с наполненными водой сосудами вернулась в лагерь.

Беквит встал. Девочки со стонами бродили рядом, разминая затекшие руки и ноги.

— Вижу, вид у вас неважный, юные леди, — сказала Ребекка. — Ладно, не волнуйтесь. Горячая ванна, поход в супермаркет — и вы снова станете сами собой.

Она зажгла плиту.

Память постепенно возвращалась к ней. Где бы они ни находились, Сэм выведет их. Там, впереди, должны быть поселки. Люди приютят их, накормят, выведут из тьмы. Двери распахнутся. Солнце раскрасит их лица. Солнце! Мудрое светило.

Голубое пламя с ревом вырывалось из печи, заглушая жалобы девочек. Одна за другой они подходили, чтобы посмотреть на огонь. Верить, подумала Ребекка. Верить, что наша ночь закончится.

Во второй попытке Айк увидел под собой реку окаменелостей. Мимо плыл сверкающий вихрь раковин; плавники и тонкие ребра выглядели очень красиво. Потом он услышал стук колес по рельсам, почувствовал плавное покачивание и обнаружил, что лежит лицом вверх на железнодорожной платформе, которая едет по туннелю. Окаменелости были не внизу, а наверху, вмурованные в каменный свод. Мимо проносились сотни миллионов лет давно угасшей жизни. Айк закрыл глаза и вернулся к размышлениям.

«Темная сторона Луны на самом деле не темная. Половину времени ее освещает Солнце. Что написано там, где наша слепота не позволяет видеть?»