АННОТАЦИЯ

Украденная и проданная на черном рынке реликвия библейских времен оказалась вместилищем вируса-убийцы, и теперь он вырвался на свободу. А поскольку иммунитет был утрачен в незапамятные времена, человечеству угрожает полное вымирание. Счет потерь идет на миллионы, и единственную зыбкую надежду дает проект "Год зеро" - он располагает всем необходимым для клонирования людей, погребенных две тысячи лет назад. Возможно, останки, найденные на Голгофе, сохранили в себе генетический след, по которому можно воссоздать спасительные антитела. И вот клоны рождены и выращены до полной зрелости. В сущности, это просто лабораторные крысы в человеческом обличье. Но один из них ведет себя очень странно. Кажется, он помнит далекое прошлое. И он утверждает, что его зовут Иисус Христос.

Моему отцу,протянувшему руку в азиатской полуночии спасшему меня

Терпеть, любить; и так желать блаженства,

Что Солнце вспыхнет сквозь туман

И обессилеет отрава…

Иерусалим

Полет был настоящей мукой.

Пристегнутый поясным ремнем, Натан Ли Свифт сидел в чреве грузового вертолета вместе с дюжиной разносортных архангелов и пытался рассмотреть внизу то малое, что осталось после землетрясения. Города и деревни просто растворились в облаках пыли. Даже руины, в которых он работал, исчезли. Появилось новое белое пятно на карте.

Зной, духота. Горизонта нет, пески растянулись в серую дымку.

Натану Ли казалось, будто он прикован цепью к сидящему рядом гиганту — Дэвиду Оксу, профессору, у которого учился когда-то. Жутко не хотелось уезжать, а сейчас не хочется возвращаться. Стартовав с военной базы США и взяв курс точно на юг, они летели параллельно разлому[1]. Словно колоссальный плот, соскользнувший с берега в океан, Африка отделилась от Евразии. Ничего нового в планетарном масштабе будто и не произошло. На сделанных из космоса снимках новое геологическое образование было едва заметно. Даже сквозь обшарпанные плексигласовые иллюминаторы разрушения казались совсем незначительными. Земля просто разверзла пасть, а потом захлопнула ее.

Натан Ли попытался высмотреть какие-нибудь ориентиры. Всего несколько недель назад там, внизу, он просеивал почву древнего Алеппо, предвкушая скорое окончание полевых исследований. Руины канули, а с ними и диссертация. Только любовь, скорее даже похоть, уберегла его от катастрофы. Не загляни Лидия Окс в его палатку однажды ночью пять месяцев назад, он бы погиб в песках. Выходит, случайным своим спасением он обязан плодовитой утробе младшей сестры профессора.

Она появилась в Алеппо с братом без предупреждения во время зимних каникул. Профессор решил навестить своих аспирантов и окончательно определиться с грантами, останавливаясь на пару дней то в одном, то в другом месте, а Лидия без всякой цели сопровождала его в поездке. До этого Натан Ли никогда ее не видел. Он стал для Лидии чем-то вроде случайной добычи, по крайней мере так ему показалось. Трофей пустыни. Ее гималайский скалолаз в песках. Но затем она прислала письмо из Миссури, в котором сообщала, что уже пять месяцев беременна. Десять дней назад они поженились, и все новоиспеченные родственнички трубили о его чудесном избавлении. Сказано чересчур сильно: в случившемся повинно скорее не провидение, а бюстгальтер «вандербра», полная луна и бутылочка пьянящего молодого божоле. Но сути дела это не меняло.

Натан Ли все еще не оправился от потрясения, вызванного внезапной переменой в жизни. Обручальное кольцо на его коричневом от загара пальце казалось неким странным новообразованием. Двадцать пять — такой еще молодой. Ему только предстоит найти свою судьбу, сделать имя, увидать край света… и увидать еще раз. Не то чтобы ему не нравился свой облик в зеркале: серьезный молодой человек в круглых очках, как у Джона Леннона, с крепкими плечами и негустой растительностью на груди. А вот цельности формы недоставало. Такое ощущение, будто его молекулы все еще на пути к согласию.

Может, все дело в том, что последние два года он работал в песках почти в абсолютном одиночестве. Порой Натану Ли казалось, будто следы его шагов исчезают уже через минуту, а тень постоянно меняет форму. Не исключено, впрочем, что всему виной его всю жизнь скитавшиеся родители, обретшие вечный покой столь далеко друг от друга: мать — в Кении, отец-альпинист — в Канзасе. Это обстоятельство словно раз и навсегда лишило его ориентиров. Он был волен отправиться куда глаза глядят. Стать кем угодно. А сейчас он только начинал писать докторскую диссертацию, был по уши в долгах, да еще с ребенком на подходе.

Беременность жены не вызвала у него протеста. Ведь он антрополог, к тому же с присущими только ему суевериями. Натан Ли не мог отрицать, что ребенок уже однажды спас ему жизнь. И имя будущего малыша, что называется, в самую точку: Грейс[2]. Имя это выбрала Лидия.

— А скажите-ка мне, друзья, — ворвался в его размышления голос специалиста по сносу зданий из Багдада. На голове инженера красовался серебристый защитный шлем. — Что заставило двух американских антропологов столь срочно отправиться в зону катастрофы? Да к тому же с единственным багажом — мешками для трупов? Если я правильно догадался, вы судебные эксперты?

Ящики с мешками для трупов, притянутые стропами к болтам в полу вертолета, занимали весь проход. По двадцать мешков в каждом ящике, экономичная модель — белый винил без ручек. Четырнадцать долларов штука. Мешки эти непредвиденным образом ускорили процедуру вылета. Сказка о миссии спасения была их зыбкой легендой. Окс взял это на себя. Платы за перевозку груза не потребовали, а статус лиц его сопровождающих повысили из любезности до первого класса. Более того, компания TWA задержала рейс аэропорт Хитроу — Афины, чтобы американцы успели сделать пересадку. Стюардесса с длиннющими ногами битый час просидела на подлокотнике кресла Натана Ли. Мол, она всегда старалась творить добрые дела. А они такие отважные. Настоящие гуманисты. На том и стоим, сказал ей в ответ Окс.

— Мы археологи, — ответил инженеру профессор. Его плечи, руки и фальстафовское брюхо, казалось, вот-вот разорвут футболку с этикеткой «Рэйзорбэкс» размером XXXL. Люди в этой части света по обыкновению ассоциировали гиганта с Всемирной федерацией рестлинга. Голос Окса перекрывал рев двигателя. — Университет Джорджа Вашингтона. Моя специализация — библейская археология периода правления Адриана и до него.

Эта была ложь из тех, что зовутся правдой по недосмотру или обмолвкой. До последнего семестра профессор Окс занимал пост заведующего кафедрой в университете Джорджа Вашингтона. Но сколько веревочке ни виться… Прошлое настигло его. Один из студентов подал на профессора в суд, обвинив в сексуальных домогательствах. Окс, и без того обремененный грузом сплетен о контрабанде артефактов, камнем пошел ко дну. Отсюда и Иерусалим, и новоиспеченный шурин за компанию. Натан Ли думал, что самое тошнотворное он уже преодолел. Куда там: в душе все восставало против их миссии. Будто утопающий, которого пытаешься спасти, тянет и тянет его за собой…

— Библейская археология… — Инженер уцепился за ниточку. — Проект «Год зеро»! Поиски Иисуса Христа.

Окс невозмутимо ответил:

— Некоторым образом мы связаны с проектом. Но боюсь, вы неверно понимаете его смысл. «Год зеро» основан на базе скрупулезных научных исследований. Его рождению способствовала находка свитков Мертвого моря. Смитсоновский институт и фонд Гейтса опубликовали подробный обзор и фотографии коллекции артефактов и органических материалов возрастом в две тысячи лет.

— Органических материалов, — подхватил смышленый инженер.

— Пыльца. Ткань. Кости. Мумифицированные ткани тела. — Окс пожал плечами.

— Кость и плоть, — сказал инженер. — Отлично понимаю.

— Определение «Года зеро» было абсолютно произвольным — привязка к западному летоисчислению.

— Случайный выбор. — Инженер снисходительно улыбнулся. — Святые земли на заре христианства.

Как истинный левантийский мусульманин, он был смущен. Крестоносцы так и не успокоились. На этот раз Запад вооружился кайлами и мастерками.

— Дата дразнит и притягивает воображение широкой публики, — сказал Окс. — А также фондовых агентств. Отбросив все связанные с нею дискуссии и предрассудки, мы всего лишь заблаговременно собираем факты. К сожалению, нет предела человеческому воображению. В результате появилась вся эта чушь о поисках исторического Иисуса.

— Чушь?

— Судите сами. Истинные верующие отрицают «кости Христа» как явное противоречие и логическую несообразность. Коль тело вознеслось на небеса — какие уж тут останки? Что касается атеистов — им все равно.

Кстати, несмотря на обширные научные познания Лидии и ее брата, корни клана Оксов уходили к пятидесятникам со всеми их трясками, «говорением на иноязыках» и прочим. Натан Ли не ведал, насколько глубоко. Неудивительно, что об аборте и речи быть не могло. Свадьба в Миссури была словно отзвук Гражданской войны Севера и Юга: кружева, черное сукно с шелковистой отделкой и недожаренные кости.

— А вы из каких будете, сэр? — поинтересовался инженер. — Верующий, который не верит, или атеист, которому все равно?

Окс увернулся, не желая отвечать:

— Спросите лучше моего студента. Он вообще утверждает, что Иисус — колбаса.

Черные брови инженера взметнулись к козырьку каски в поддельном изумлении. Он явно забавлялся.

Натан Ли обронил на арабском:

— Иногда язык мой — враг мой…

— Колбаса… Однако! Вот так образ.

— Человеческая кожа, — пояснил Окс, — битком набитая мифами и пророчествами.

Инженеру сравнение явно понравилось.

— И тем не менее вы оба решили посвятить себя «Году зеро»?

— Профессор периодически берет меня с собой, — сказал Натан Ли. — В фокусе моей докторской северная Сирия седьмого века. Я выясняю причины исчезновения римских семейств из так называемых мертвых городов[3]. Римляне долго жили и процветали там. Имели виллы с мозаичными полами и окнами с видом на оазисы. И совершенно неожиданно люди исчезли.

— Может, война? — спросил инженер.

— Нет ни следов насилия, ни слоев пепла.

Инженер показал на ландшафт за иллюминатором.

— Землетрясение?

— Виллы остались нетронутыми. Пастухи держат в них коз.

— Что ж тогда стряслось?

— Да может, сущий пустяк. Сбой в жизненном ритме. Неурожай. Ирригационный канал, например, разрушился, пришла слишком холодная зима или засушливое лето. Нашествие насекомых или появление крысы с блохами — разносчиками какого-нибудь экзотического гриппа. Цивилизации так хрупки.

Кто-то по ту сторону прохода крикнул: «Дамаск!», и все повернулись к иллюминаторам. Никакой разницы с Халебом[4], Хомсом и другими городами по маршруту. Если глядеть с высоты полета, думал Натан Ли, и не брать в расчет внешнее кольцо лагерей беженцев, можно предположить, что город вымер на века. Он напоминал тысячу других левантийских телей[5]: еще одна такая же серая куча истории и праха.

— Аллах иррахамхум, — провозгласил один из иракских медиков. — Да смилуется над ними Всевышний.

Дамаск остался позади. Инженер возобновил разговор.

— А почему летите сейчас, когда катастрофа еще так свежа в памяти? — спросил он. — И почему в Иерусалим?

Натан Ли отвел глаза в сторону.

— Ужасная правда, — торжественно объявил Окс, — в благоприятном для нас стечении обстоятельств. В вывернутом наизнанку городе прошлое как на ладони. Мы, в некотором смысле, едем проводить вскрытия.

— То есть работать с останками? — спросил инженер. — Это же очень опасно. Повторные сейсмические толчки. Вспышка заболевания. Прошло всего-то семь дней. Собаки там сейчас совсем осатанели. И опасно будет до тех пор, пока специалисты не сровняют все с землей.

— Именно поэтому мы и торопимся туда, — сказал Окс. — До того, как вы управитесь.

Инженер принял это за комплимент.

— Понятно, — сказал он. — А мешки для трупов?

— Наш скромный подарок, — ответил Окс.

— Но вам не стоит чувствовать себя виноватым, — сказал инженер Натану Ли.

— Виноватым?

— Это у вас на лице.

— Да не обращайте на него внимания, — посоветовал Окс.

Но инженер был добрая душа и проникся симпатией к Натану Ли. Он показал жестом на остальных пассажиров:

— Каждый из нас обладает определенными способностями. Одни едут кормить людей, другие лечить, третьи позаботятся о мертвых. Я еду довершить разрушения с помощью бульдозеров и пластичных взрывчатых веществ, дабы ускорить начало возрождения города. А вы — чтобы отыскать некий смысл в древних останках. Будьте тверды, юноша. Великая любовь нужна, чтобы понять суть мщения Божьего.

Натан Ли не нашелся, что ответить.

— Спасибо, — проговорил он.

По мере приближения к Израилю условия полета изменились. Мощные потоки теплого воздуха поднимались над песками пустыни. Пилоты тщетно пытались уклониться от самых опасных. Винты разрубали лопастями потоки, которые вновь и вновь врезались в корпус машины. Вертолет трясся и взбрыкивал, временами жутко кренясь. Далеко внизу вздымались спонтанные смерчи, вычерчивая на песке таинственные иероглифы.

В поиске спутной струи[6] среди течений восходящего воздуха пилоты попытались уйти в сторону — бесполезно. Потоки то подбрасывали машину к солнцу, то швыряли ее вниз, так что приходилось с огромным трудом вновь набирать высоту. Надежно пристегнутые пассажиры тяжко страдали от жестокого приветствия Святой земли. Окса стошнило на пол. Натан Ли не проявил сострадания. Черт их сюда принес. Это была идея Окса. Вскоре пол стал скользким от содержимого измученных желудков.

Натан Ли поправил дужку очков на переносице и прикрыл глаза. Он думал о Грейс. Тошнота отпустила. На кого она будет похожа? Внешне — на золотоволосую Лидию, молил он. Себя он не считал привлекательным мужчиной. Лицо тонкое, глаза узкие. До сих пор он ломал голову, с чего вдруг в ту ночь Лидия выбрала его палатку. Вероятно, все дело в полной луне, а может, она просто хотела добавить кочевника к своей коллекции. Даже среди чудаков-антропологов, расположившихся на ночлег в палатках, Натан Ли пользовался дурной славой, оттого что любил разделывать убитую на охоте дичь неолитическими кремнями.

Натан Ли очень надеялся: их дочь что-то возьмет для баланса и от него. Немного чугуна, чтобы умерить ртуть Лидии — ее язвительность. Медовый месяц закончился. Его пылкая в пустынных ландшафтах романтическая возлюбленная оказалась женщиной холодной и вполне современной. Выяснилось, что ей для существования постоянно требуется 110 вольт — то для фена, то для зарядки мобильника. Брачная ночь была посвящена дискуссии на денежную тему. Она выбрала MBA[7]. Он выбрал… Иерусалим.

Наконец они достигли Голанских высот, оставив позади восходящие потоки пустынного зноя. Но как только нырнули в широкую и длинную котловину рифта Мертвого моря, Натан Ли понял, что разрушения — еще только начало. Любой школьник знал из телерепортажей, что землетрясением было высвобождено 800 000 мегатонн энергии, в 1600 раз больше, чем мощность ядерных взрывов за все военные и мирные времена, вместе взятые. Удары цунами стерли сектор Газа. Как древняя Александрия, Тель-Авив лежал под толщей средиземноморских вод. Галилейское море ушло, переполнив реку Иордан. Дно Мертвого моря опустилось на пятьдесят футов. Его разлив остановился на полпути к заливу Акаба.

Грузовой отсек вертолета не был оборудован кондиционером. Между стен из грубого известняка они постепенно опустились ниже уровня моря. Справа и слева дороги и тропы обрывались прямо в воздухе. В этих краях была весна. Деревья зазеленели. Ягнята жались к матерям. Наконец машина повернула на запад и взмыла ввысь, выбираясь из ущелья.

Перед ними распахнулись руины Иерусалима. В отличие от городов Сирии, он еще корчился в предсмертной агонии. Чернильный смог завис над развалинами. В местах, где перебило газопровод, столбы пламени пронзали небо.

Окс, ликуя, хлопнул огромной, как у медведя, лапой по колену своего спутника. А Натан Ли пребывал в шоке.

— Харам, — пробормотал молодой человек.

В этой части света это выражение было в ходу. «Запретный» или «печальный». В обыденном употреблении оно означало могилу.

Инженер услышал его. Их глаза встретились. Что-то побудило его благословить юношу.

— Да останется там ваше сердце чистым.

Натан Ли отвернулся.

Подавая световые сигналы, вертолет скользил вдоль внешней границы разрушенного города. Белые палатки под ними вспыхивали красными крестами и полумесяцами. Крыши из нежно-голубого ооновского пластика трепетали от потоков воздуха, гонимого лопастями.

Совершенно неожиданно машина нырнула к земле. Окс вцепился Натану Ли в руку. Они жестко сели на брюхо близ южной вершины Масличной горы.

Никто не встречал их. «Самаритяне» буднично выгрузились в ослепительный зной. Дорога бежала поверх города. Иерусалим едва виделся за пеленой черного нефтяного дыма. Израильские коммандос в камуфляже для пустыни и беретах поднялись из желтой пыли сопроводить их в лагерь 23.

Выгрузили ящики с мешками для трупов. Окс открыл один, вытащил несколько мешков и, бросив ящики на дороге, повел Натана Ли прочь от их троянского коня. Трюк удался. Они в игре.

Пока Окс преодолевал во сне десинхроз, Натан Ли бродил по обширному лагерю, пытаясь сориентироваться, охотясь за слухами, впитывая информацию. До заката оставалось несколько часов.

Шесть дней назад здесь не было никакого лагеря 23. Нынче он бесформенно разросся, наползая на склоны Масличной горы, палестинского сборного пункта. До землетрясения местные ездили по извилистой дороге, чтобы выбрать место для пикника и заодно полюбоваться с высоты на город. Теперь же 55 000 призраков остались в развалинах, окутанных пеленой зловещего черного дыма. Те, кто уцелел, никак не могли отмыться, припорошенные белой цементной пылью. Их глаза приобрели кроваво-красный оттенок от содержащейся в цементе извести. Плач тысяч людей напоминал звон цикад. «О Аллах, Аллах, Аллах», — стенали они. Женщины выли.

Они протягивали грязные руки. Натан Ли старался не встречаться с ними глазами. Он был на грани отчаяния. Ему нечего дать им. Некоторые скоро умрут. Под ногами хлюпала жидкая грязь. Не от дождя — от нечистот. Вот-вот могла разразиться холера. Все гуманитарные работники пророчили это.

Натан Ли позаимствовал две каски у бригады тощих «крысиных» поисковиков[8] из Западной Виргинии. Парни выглядели изможденными. У одного из них сломанная рука покоилась в пластиковой лангете. Эти ребята вели отсчет времени не календарными днями, а часами: для них он начался в момент первого сейсмического удара, 171 час назад. Их опыт свидетельствовал, что через сорок восемь часов после катастрофы шансы обнаружить живых испарялись. Их работа здесь окончена. Они уезжали. Натан Ли спросил, что бы они им посоветовали.

— Не ходите вниз, — сказал один. — Стоит ли дразнить богов…

Он презрительно цедил, как бывалый солдат в разговоре с салагой. Мол, если вам здесь не место, то и нечего было сюда соваться.

Его партнер добавил:

— А как насчет львов? Вас предупредили о львах?

— Вы серьезно? — спросил Натан Ли.

Видимо, местная легенда. Здесь скорее драконы.

Парень сплюнул:

— Из зоопарка.

— В Армянском квартале нашли тело, — сказал первый. — Разорвано в клочья. Одной ноги нет. Это значит, нас распробовали. Теперь они людоеды.

На закате дым окрасился в цвет бронзы.

Натан Ли нашел Окса в палатке на койке по пояс голым. Небось, видел во сне себя — молодого полузащитника, поднимавшего в жиме лежа 400 фунтов. Адонис на стероидах. Натан Ли опустил взгляд на бесформенную глыбу с большим пивным животом. Бусинки пота блестели в волосах на груди цвета соли с перцем.

— Подъем, — сказал Натан Ли.

Окс издал стон. Брезент и дерево скрипели, когда он поднимался с койки.

— Мы совершили ошибку, — сказал Натан Ли. — Здесь слишком опасно. И комендантский час от заката до рассвета. Стреляют на поражение.

— Да погоди ты… — прорычал Окс.

— Это зона военных действий. Никто ни за что не отвечает. Все готовы друг другу глотку перегрызть. Хамас, и Хезболла, и АЮЛ[9], и армия Израиля, и милиция кибуцев.

Окс сердито глянул на него.

— Привыкай, пострел. А чего ты ждал? Девять и одна десятая по шкале Рихтера. Отсюда до Стамбула сплошной «омлет».

— Не нравится мне это.

— А кому нравится?

Окс покрутил головой из стороны в сторону, как разогревающийся боксер. Позвонки хрустели.

— Завтра в это время будем уже на пути домой. Считай, что это стартовый вклад в фонд колледжа. Для обучения твоей будущей дочки, — добавил он, — а не тебя, конечно. Пора выходить за пределы своих академических амбиций.

Еще не рожденный ребенок сделался заложником Окса. Натан Ли не знал, как положить этому конец. Тайный сговор брата с сестрой все больше пугал его.

— Да я-то вам не нужен, — резко бросил он.

— Еще как нужен, — сказал Окс. — Не забивай себе голову. Ты молод и амбициозен. Не дури. Мы же в одной команде, малыш.

— Это не «матч футбольной чаши» [10], — возразил Натан Ли. — Мы посягаем на саму историю. На ее легенды. Каждый наш шаг может изменить важнейшие исторические факты, внести сумятицу в религиозные доктрины. Неизвестно, какого джинна мы выпустим из бутылки.

— С каких это пор ты обрел Бога? Так или иначе, у тебя есть обязанности.

— Вы же сами говорили мне о неприкосновенности раскопок.

— Когда это было.

— Вы хотите отомстить мне, — сказал Натан Ли.

— Я просто хочу денег, — парировал Окс. — А ты, Натан Ли, похоже, заскучал тут.

Они вошли в палатку-столовую, едва не до отказа набитую спасателями, пребывающими в различных стадиях изнурения. Стоял вавилонский гомон. Спасателей кормили лучше, чем спасенных. Вместо белковых батончиков и бутылок с водой им предлагались тушеная баранина с рисом, кускус и сласти. Окс прямиком направился за порцией кофеина.

Натан Ли выбрался наружу с бумажной тарелкой и уселся на землю. Окс нашел его.

— Хорош метаться. Или да, или нет.

Натан Ли не сказал ни «да», ни «нет». Именно это Оксу и требовалось.

Они оставили лагерь 23, когда всходила луна.

Их амуницию составили марлевые маски, нагрудники с символикой Красного Креста, шлемы и ботинки для джунглей эпохи войны во Вьетнаме. Каблуки подбиты железными пластинами для защиты от острых кольев ям-ловушек. Окс когда-то обнаружил эту обувь на окраине Джорджтауна, в магазине, торгующем излишками армейского имущества.

Теоретически лагеря были закрыты в темное время суток. Однако Натан Ли узнал, что, несмотря на колючую проволоку, мешки с песком и свирепых израильских парашютистов-десантников на входе, задней стены у лагеря 23 просто не существовало. Ворота были показухой. Натан Ли и Окс преспокойно отправились вниз по склону, и лагерь растворился в темноте за спиной.

«Солнечные» прожекторы, дизель-генераторы и очереди за едой остались позади. На темных окраинах им то и дело встречались сумасшедшие и умирающие. Примерно таким Натан Ли представлял себе последний круг ада.

Пологий склон горы пересекали террасы. Натан Ли шел первым. Каски были с фонарями, но их пока не включали. Ему припомнились восхождения в Гималаях и еще раньше — на Монблан, с отцом. Альпинисты называют это высокогорным стартом. Подъем начинается, пока гора еще спит. При этом пробуждаются незнакомые доселе чувства: обостренный слух, способность видеть в темноте, ощутить малейшее движение под ногами. Окружающее теряет границы, разбегаясь от тебя вширь. Суставы земли похрустывают в глубине, как косточки. Подземный мир пульсирует у тебя под кожей. Вот и этой ночью так же. Тяжелые шаги Окса гулко бухают по земле. Кажется, даже звезды вздрагивают.

Натан Ли поднял голову. Над полоской смога нависла белая глыба выползшей из-за далекой пустыни луны. Впервые он видел ее такой огромной и отчетливой.

— Не беги, — просипел Окс.

Натан Ли слышал, как профессор с трудом догоняет его. Это под горку-то. Плохо дело. Ночь еще только началась. Окс дышал как загнанная лошадь. Натан Ли не стал дожидаться его, стараясь при этом не уходить слишком далеко.

Спуск продолжился с выключенными фонарями: Натан Ли по-прежнему шел впереди, Окс неуклюже ковылял следом. Он начал спотыкаться, затем потребовал передышки. Натан Ли вынудил его просить трижды и лишь тогда остановился. Окс нагнал его, сел на камень и принялся клясть поврежденные при игре в футбол колени и заданный Натаном Ли темп.

— Пытаешься вымотать меня. Не выйдет.

Они двинулись дальше — вниз, через рощицы фиговых и фисташковых деревьев: на них виднелись россыпи набухших бутонов. Ветки олив казались замерзшими, словно скрюченными судорогами. Сквозь марлевую маску Натан Ли ощущал аромат цветов, поблескивавших, как украшения рождественской елки. Но запах этот не заглушал смрад гниющего мяса даже на таком расстоянии.

Они вошли в облако дыма от горящей нефти. Луна будто съежилась, окрасившись в коричневый цвет. Еще ниже они пересекли христианское кладбище с поваленными надгробиями и крестами. Добрались до нижней части черного облака, и перед ними выросли очертания Старого города.

Завеса облака скрывала другой мир. Зеленые и оранжевые сполохи перечеркивали низкое небо и, стремительно пронзая снизу вверх черный смог, медленно опадали из небесной темени. Ночью языки пламени походили на библейские огненные колонны. Натан Ли оглянулся на Окса: его белая маска почернела от копоти, а сам он стал похож на гиену, рыскающую на пепелище.

Вечный город Иерусалим лежал раздавленный и бездыханный. Строили его на склоне холма, поэтому Натану Ли и Оксу были видны за городскими стенами лишь верхние кварталы. С первого взгляда Иерусалим казался расплавленным — неким единым бесформенным пятном. Затем Натан Ли стал различать в руинах отдельные составляющие города. Там, где раньше были улицы, тянулись освещенные мелькающим светом артерии. Древние силы зла пришли в движение. То здесь, то там меж расплющенных жилых домов выгибались ленточки трассирующих пуль. Каждый был сам за себя — милиция, сектанты, мятежники, грабители.

Натану Ли стало страшно. Это совсем не напоминало контролируемый выброс адреналина во время долгого восхождения на скалу или ледник. Нечто куда более коварное и всепоглощающее. И было в нынешней ночи еще одно очень важное для него отличие: он скоро станет отцом. Его жизнь выросла в цене.

А в отдалении, словно паря над неровной линией горизонта, как ни в чем не бывало поднимался Купол Скалы. Вид мечети завораживал. Странное дело: как правило, при землетрясениях в очень старых городах современные сооружения рушатся, а древние здания остаются невредимыми. Примерами тому могут служить Национальный кафедральный собор в Мехико и храм Святой Софии в Стамбуле. И вот теперь — мечеть на вершине Храмовой горы. Купол тускло отражал вспышки света, будто упавшая на землю золотая луна.

Они спустились в Кедронскую долину, преодолели подъем и достигли основания нависшей над ними стены. Окс похлопал ладонью по огромным квадратным блокам известняка.

— Мы на месте, — проговорил он. — Чувствуешь?

Вдоль стены они дошли до ее южной оконечности, повернули к западу, обходя стороной очаги наиболее напряженной стрельбы. За стенами мусульманского и еврейского кварталов что-то беспрестанно грохотало. Там без устали, с боями люди шли прямиком к своему Армагеддону. Над головой, злобно шипя, летели с Храмовой горы пули и шрапнель.

Через двадцать минут Натан Ли и Окс вышли к разрушенному монастырю. Пройдя еще немного, они достигли его южной оконечности и взяли вправо вдоль древней византийской стены.

Разрушение пригородов было сокрушительным. Распотрошенные остовы высотных зданий кренились над могильными курганами обломков. Бульдозеры еще не достигли этих районов города. Ни одной целой улицы не осталось. Натан Ли шел по едва различимой дорожке, петлявшей меж гор обломков. Эта тропа, протоптанная то ли ногами людей, то ли лапами животных, едва заметно светилась.

Через арку Яффских ворот они вошли в Старый город и первым делом избавились от своей маскировки. За этими стенами спасатели — всего лишь соблазн для снайперов. На землю полетели нагрудные знаки Красного Креста и маски. Окс заранее предусмотрительно размалевал лицо камуфляжной краской.

Недавно возникшие руины сменились древними. Среди развалин вились тропки, убегая вперед и возвращаясь, предлагая на выбор путнику множество ответвлений. Окс хоть порой и высказывал свое мнение, но всякий раз полагался на интуицию своего спутника.

Натан Ли чувствовал себя как дома. Он следовал своей теории: в незнакомом месте нельзя заблудиться — можно лишь найти дорогу. Люди, родившиеся и выросшие здесь, изначально привязаны к знакомым уличным углам, фасадам магазинов и домов. У него таких ориентиров не было. Для них же, как и повсюду в мире, современном или древнем, руины остаются родным городом. Ключ — в твоей голове. «Начни сначала…» Этому трюку обучил его отец — горный проводник.

Остальное Натан Ли унаследовал от матери, приматолога. В отличие от братьев и сестер, он вырос в стае павианов в естественных условиях — на воле. «Если хочешь познать что-то, — говорила мама, — загляни внутрь». Она и ее муж-скалолаз были типичными представителями своего поколения — одержимыми страстью к перемене мест, всегда имевшими наготове изречение из дзен и абсолютно реалистично смотревшими на жизнь. Отец и мать научили его различать в мире большом миры малые.

Окс то и дело спотыкался. Их ноги цеплялись за телефонные провода и клетчатые куфии. Глыбы известняка шатались под ногами. Профессор дважды едва не проткнул себя торчащими прутьями арматуры и обломком медной трубы. Ему, как видно, были необходимы более частые передышки.

Они шли мимо нового и старого. Рядом с раздавленной «тойотой» лежали останки лошади, обглоданные хищниками. Минареты преграждали путь, как поваленные космические корабли. Пяти- и шестиэтажные дома рухнули в провалы, и Натан Ли очутился словно в рощице телевизионных антенн, некогда установленных на крышах.

Из теней вдруг возникла старушка, напугав их до смерти. В этот момент Натан Ли впервые увидел у Окса оружие — дешевый карманный пистолет. Профессор направил его на женщину. Та обругала их на русском и убралась прочь.

— Откуда это у вас? — спросил Натан Ли шепотом.

— Не надо было отпускать ее, — сказал Окс. — Она нас выдаст.

— Да она ж сумасшедшая. Вы видели ее глаза?

— Ты водишь нас кругами, — прорычал Окс.

С пониженным содержанием сахара в крови, еще не оправившийся после многочасового перелета, он становился опасным.

Натан Ли поднял руку, призывая к молчанию.

Окс оттолкнул его, и тут сам услышал или почувствовал.

Натан Ли ощутил под ногами колебания почвы. Руины подрагивали: кто-то приближался — патруль, бандиты или милиция. Убийцы. Ночные ангелы.

Натан Ли не стал ждать, когда они подойдут ближе. Он бросился вверх по куче обломков, от одной лунной тени к другой. Окс — за ним, хрипя и оскальзываясь. Натан Ли видел серебристую игрушку, пистолет в его кулаке. Забравшись на вершину кучи, молодой человек остановился.

Внизу виднелся храм Гроба Господня. Они добрались до христианского квартала.

Натан Ли бывал здесь и раньше. Это место буквально пронизано историей. Гробницы крестоносцев теснятся вокруг церквей в византийском стиле, построенных на развалинах римского храма Венеры. Здесь буквально под одной крышей находятся легендарные вехи гибели Иисуса — от Голгофы до гробницы его Воскрешения. Кое-какие из зданий остались нетронутыми, сохранились даже маленькие кресты на куполах соборов.

Окс догнал его и увидел церковь.

— Ты видишь? — ахнул он. — Нет, ты видишь?

Тут до слуха Натана Ли донеслись голоса внизу. Не говоря ни слова, он нырнул в щель между обломками. Окс втиснулся рядом.

— Целехонька! — не унимался Окс. — Как Си-эн-эн и показывала.

Натан Ли отполз дальше в тень, прижался щекой к бетонной плите и сомкнул пальцы на арматурном прутке, торчащем из камней. Шаги приблизились. Руины вокруг задрожали. От Окса разило потом.

И тут появились они. Натан Ли видел не самих людей, а их очертания — огромные тени, плывущие по остаткам стен, блики на стволах их винтовок. Они попирали развалины, как бесшумные машины.

Из темной ниши на него смотрели огромные белые глаза Окса. Щеки разукрашены черными и оливковыми полосами. Он поднял пистолет.

Убийцы прошли.

Окс поднялся:

— Идем.

Натан Ли остался стоять на четвереньках.

— Здесь внизу что-то есть, — проговорил он.

Рядом с ботинком Окса торчал какой-то предмет. Натан Ли решил было, что это декоративное карликовое деревце в горшке, высотой не более десяти дюймов. Он склонился, чтобы разглядеть получше. И крякнул, испытав шок.

Это была рука.

Веточками оказались увядшие пальцы, длинные, гибкие. Тонкое запястье с женскими часиками. Ногти с рубиновым маникюром. Золотое обручальное кольцо, блестящее, новенькое. Как бы он хотел, чтобы это была рука манекена! Но знал, что это не так.

— Смотрите, — сказал Натан Ли.

Окс включил фонарь.

— Женщина.

Всю ночь им в ноздри лез запах смерти. Он сочился из-под развалин. Натан Ли уже было подумал, что они управятся, не увидев ни одного мертвого тела.

— Ну ладно, нашел так нашел, — сказал Окс. Он старался говорить спокойно. — Идем.

Натан Ли не поднимался с колен. Огни сигнальных ракет расцвечивали руины то зеленым, то красным. Кисть руки бессильно повисла, указательный палец чуть приподнят, как у Адама на фреске Микеланджело, принимающего искру жизни из Божьего перста. Кончики красиво накрашенных ногтей обломаны, под ними темнеют полукружья грязи. Она раскапывала себе выход из могилы. Не захотела сдаваться.

— Слышите: скребется?

После того как они вошли в город, звуки приходили в основном из-под земли. Неясные шумы, шепот, крики, стук, царапанье. Они почти преуспели, внушая себе, будто это всего лишь звуки города, пытающегося жить дальше на собственных развалинах. Натан Ли больше притворяться не мог.

— Тебе послышалось, — сказал Окс. — Она мертва. Город списан со счета. Пошли.

Натан Ли прижался ухом к земле. Что-то там явно скреблось. Может, камни шептались друг с другом. Или ногти легонько царапали грунт.

— Собаки роют, — сказал Окс, — пытаются выбраться. Или домашние кошки. Говорят, они еще хуже собак. Обожают жрать лицевые мышцы.

Натан Ли принялся снимать верхние камни.

— Ты что?!

— Там может быть ребенок.

— Ты в своем уме? Ее ребенок?

— Не исключено.

Натан Ли вывернул большой камень, но на его место тотчас скользнул другой. Он попробовал снять его, но обломки вновь сдвинулись. Головоломка, не поддающаяся решению. Руины не желали отдавать добычу.

— Ничего уже не изменишь, — сказал Окс. — Здесь и так опасно.

В отдалении затрещал пулемет.

Натан Ли приподнял ладонью пальцы мертвой женщины. Они были податливы, но жутко холодны. Он слегка сжал их.

— Черт. Пощупай пульс, — сказал Окс. — И заканчивай с этим.

Он потянулся и шлепнул пальцами по запястью.

Пальцы дрогнули. Рука из-под обломков ухватила кисть Натана Ли.

— Господи! — воскликнул он, пытаясь высвободиться. Но она держала цепко. Медленно-медленно хватка ослабела. Натан Ли уставился на свою ладонь.

— Сокращение нервов, — констатировал Окс.

— Откуда вы знаете?

— У мертвых лягушек так же.

Окс слегка потискал запястье, рука сжалась и раскрылась, словно безмозглая марионетка.

— Стойте, — скомандовал Натан Ли. Он вновь взял ее руку, но на этот раз она не ответила на пожатие. Он прижал пальцы к запястью. Пульс или вибрации почвы? Едва уловимое тепло прошедшего дня? Он вновь принялся ворочать тяжелые камни. — Помогите же.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал Окс. — Если нас не добьют повторные толчки, это сделают звери или солдаты. Ты ведь не собираешься искать свою совесть в этой грязи?

Издалека долетел человеческий вопль и тут же оборвался. Безумный крик, порожденный отчаянием или ранением в живот.

— Идите, — сказал Натан Ли. — Вон ваша церковь. Я останусь здесь. Без вас не уйду.

— Ты нужен мне там, внизу, — сказал Окс. — Шахта слишком глубокая.

«Какая еще шахта?» — удивился Натан Ли.

Окс не оставил своей жертве ни одной ниточки, кроме названия самой церкви.

— Ну так помогите, — повторил Натан Ли, ухватившись за очередной камень.

— Ладно, — согласился Окс. — Только сначала ты мне окажешь услугу. Сейчас идем в церковь. Возьмем там что надо. На это уйдет час, не больше. После вернешься сюда и будешь копать хоть до посинения.

Его зубы сверкнули красным и зеленым.

— И вы будете помогать, — уперся Натан Ли.

— Буду. Если кто спросит, что у нас в «трупном» мешке, мы скажем правду. Человеческие останки.

Еще одна ниточка, подумал Натан Ли. Он отметил впадину альпинистским условным знаком — пирамидкой из камней. Затем повел Окса вниз, к ровной площадке выложенного плитняком внутреннего двора.

Одна створка массивных деревянных зеленых дверей была распахнута наружу. Из хаоса руин они шагнули за порог, в царство относительного спокойствия. Изразцы там и здесь вспучило. Под ногами хрустело цветное стекло витражей. В остальном интерьер казался неповрежденным.

Будто во сне двигался Натан Ли среди алтарей и темных ликов икон, тянувшихся вдоль стен. Ему показалось, что вокруг ротонды места больше, чем обычно, наверное, из-за отсутствия паломников. Их окружали колонны и арки. Вспышки освещали куски витражного стекла. Ни души не было в этом безопасном раю.

— Что я тебе говорил! — радовался Окс. — Все наше. — Мирный интерьер привел его в благодушное расположение духа. — Гробница Иисуса, — торжественно объявил он, подходя к похожему на ящик предмету в центре ротонды.

Мрамор за многие столетия был отполирован прикосновениями пальцев и благоговейными поцелуями. Натан Ли знал: внутри небольшой часовни есть крохотные воротца, из которых с трудом просматривается обломок скалы, покрытый белым и розовым растаявшим воском. Не за ним ли пришел Окс? Если да, то это объясняет привезенные им геологический молоток и зубило для извлечения окаменелостей, но не «человеческие останки».

— Зачем мы здесь? — спросил Натан Ли.

Он чувствовал себя потерявшимся. Каменные лестницы убегали то вверх, то вниз. В луче его фонаря металлические подсвечники чуть покачивались на толстых цепях. Земля все еще ворочалась.

Окс медлил. Он обошел ротонду, Натан Ли — за ним. Окошко, вытянутое по горизонтали, открывало вид на уродливый растрескавшийся валун.

— Место распятия, — провозгласил профессор. — Голгофа, по-арамейски. Или, как говорят, пещера Главы Адамовой, его черепа. Холм, где принял смерть Иисус.

— Я был здесь на экскурсии, — сказал Натан Ли.

Обломок скалы примерно в сорок футов высотой из бледного известняка, именуемого «mizzi hilu», или «сладкий камень», фаворит каменоломен железного века. Его оставили здесь, на своем месте, поскольку трещина, что идет по его вершине, относится к временам неизмеримо более ранним, чем начало христианской эры. Неужели Окс пришел за этим сувениром — куском библейской скалы? Но какой музей купит подобное?

— Смотри, какая маленькая вершина, — деловито заметил Окс. — Еще для двух крестов места нет, как считаешь? И крутая. Видел чертеж в разрезе Гибсона и Тейлора? Уступ выдается с задней стороны. Может, такой скалолаз, как ты, и забрался бы на вершину с крестом на спине. Но человек, которого только что высекли до полусмерти? Говорят, крест должен был весить пару сотен фунтов. Даже если Иисус тащил одну поперечину, это значит — добрых пятьдесят фунтов, а то и больше. В Евангелиях не сказано, что Иисус был распят на холме, — там упомянуто слово «topos», то есть на каком-то определенном месте. Согласно Иерониму, «голгофа» — общее обозначение мест проведения казней распятием. Череп — это намек на непогребенные останки. Неудивительно, что ученые не признали это место. Я, кстати, тоже.

— Некогда рассуждать, — напомнил Натан Ли.

Он осмотрел все вокруг, надеясь обнаружить что-нибудь небольшое и ценное, но, похоже, вокруг были одни безделушки. Непонятно, что привлекло сюда Окса.

— Одно точно, — не унимался Окс. — Чем бы Голгофа ни была, за долгие годы она послужила местом множества других казней. В четвертом году до нашей эры Вар распял более двух тысяч человек, Флор — почти в два раза больше еще до начала Первого еврейского восстания. Через несколько лет Тит казнил таким же образом по пятьсот человек в день. Дальше — больше. Но задай себе вопрос: где останки всех этих мертвецов? Сохранилась ли хоть часть их черепов, костей? Во всех наших раскопах вокруг Иерусалима удалось обнаружить лишь один скелет распятого человека.

Натан Ли знал, что это за скелет. Мужчина по имени Йоханан, рост — пять футов пять дюймов, двадцати пяти лет от роду. Не исключено, что из мятежников. Возможно, маленькая дочка была убита на его глазах, в то время как он висел на кресте. Так или иначе, ее косточки были найдены вперемешку с его останками. Гвоздь, пробивший сбоку пяточную кость, застрял, и Йоханана так с ним и похоронили на северной оконечности города.

На мгновение Натан Ли почувствовал невольный интерес.

— Кости убрали, когда расширяли границы Старого города, — сказал он. — По Галахе, трупы животных, сыромятни и могилы должны были выноситься за пределы города, не ближе пятидесяти кубитов.

— Это общепринятое мнение, — сказал Окс. — Но не евреи контролировали рост города. Балом правили римляне. И плевать хотели на иудейские нормы.

— Ну, значит, кости обратились в прах. Не знаю. Их нет, и все. Какая разница-то?

— Молодой человек! — с досадой бросил Окс.

Кусочки головоломки сложились вместе.

— Выходит, останки здесь?

— Да, буквально под нашими ногами.

— А почему я об этом до сих пор не знал?

— А потому что их обнаружили всего месяц назад, — ответил Окс. — Группа ученых из Францисканского библейского института. Люди Ватикана. Сам знаешь, как они все засекречивают.

— Как же тогда вам удалось узнать?

Окс задумчиво потер пальцы.

— Презренный металл. Да, да, ты, конечно, выше всего этого, Натан Ли. Но даже ты имеешь свою цену.

Натан Ли покраснел. Окс повел его на один пролет каменных ступеней вниз, под часовню, а затем — к решетчатым воротам с U-образным титановым велосипедным замком.

— Пещера Обретения Животворящего Креста, — сказал он, направляя луч фонаря в глубь помещения.

Как гласит легенда, подлинный крест был найден на этом месте в 327 году н. э. недавно окрещенной Еленой, матерью императора Константина. Она была в некотором смысле археологом: выкапывала артефакты, собирала отрывочные сведения о Страстях Господних — истории смерти Иисуса. Именно она решила, что эта скала — Голгофа, эта гробница — Его гробница и что крест Иисуса погребли именно в этой пещере. Деревянный крест давно утрачен. Дважды он пропадал во время мусульманских нашествий: сначала персов, затем великого курдского полководца Саладина. Каждый раз крест восстанавливали лишь для того, чтобы правоверные христиане покромсали его в щепки. Если «дерево» Иисуса когда и существовало, нынче оно рассеяно по свету в шкатулках для реликвий.

Окс пару раз встряхнул решетку и снял свой рюкзак. Монтировке велосипедный замок не поддался. Профессор напоминал гигантскую крысу, глодающую дверь.

— Так, а мы его долотом… — проговорил он.

Натан Ли скинул свою ношу. Болты в петлях были хилые. Он срубил шляпки. Ворота открылись.

Даже с верхних ступеней Натан Ли ощутил запах свежераскопанной земли. Они спустились в помещение с алтарем у самой стены. Рядом с ним распахнул зев узкий туннель. На полу подземной часовни — кучи земли на кусках брезента. У решетки аккуратно сложены квадратные сита, мастерки и другие орудия для раскопок.

— После тебя. — Окс направил свет в туннель.

Натан Ли включил фонарь на шлеме. Надежный, бережно хранимый, он принадлежал отцу.

«Соберись», — приказал он себе.

Пришлось согнуться, чтобы продвигаться по туннелю. Бригада францисканцев скрепила стены и свод подпорками и балками. Каким-то образом все это выстояло во время подземных толчков. Натана Ли мучила клаустрофобия, которую не развеивал даже светивший сзади фонарь Окса.

— Там дальше осторожней. Туннель в двенадцати метрах отсюда поворачивает вправо и обрывается вниз на девять метров.

— Вниз? Я полагал, мы на коренной породе.

— Вот-вот, все так думали. Но с помощью гидролокатора из часовни наверху обнаружили не известную доселе впадину. Никто и представить себе не мог, что древняя каменоломня уходит так глубоко. Иди вперед.

С потолка свисал крепеж. Окс не умолкал.

— Когда римляне начали строить на этом месте храм Венеры, им пришлось засыпать пустоты. Валили туда все, что было под рукой. Землю, мусор, глиняные черепки и…

Натан Ли был уже у ямы с укрепленными подпорками стенами.

— …человеческие кости, — договорил Окс.

Вдоль кромки ямы тянулся узкий бортик. Веревочная лестница опускалась в черную глубину. Окс втиснулся рядом с Натаном Ли. Фонари высветили переплетения костей, торчащих из стены внизу.

— Годы уйдут на то, чтобы сделать грамотный раскоп пещеры, — сказал Окс. — И еще годы, чтобы собрать кости в скелеты. Единственное, что им пока удалось, — вырыть вот эту разведочную шахту. Но даже по тем скудным материалам, что были обнаружены, они сумели датировать останки и определить их пол. Все мужчины. Большинство — первый век или раньше. Ну а причина их смерти вопросов не вызывает.

— Те самые ненайденные распятия… — пробормотал Натан Ли.

— Это один гигантский плотно уложенный оссуарий. По грубым подсчетам, тут десятки тысяч фрагментов костей. Здесь нашли также куски дерева, гвоздей, веревок. Даже пузырьки для слез, оставленные скорбящими. Забудьте о той скале, где свершилась казнь. Голгофа была здесь всюду: она начиналась сразу за старыми воротами и тянулась вдоль Яффской дороги, так что каждый путник мог воочию убедиться в силе гнева Рима.

Шахта, разинув пасть, словно поджидала их.

— Потрясающе… — проговорил Натан Ли. — Ведь это может полностью изменить наше понимание истории.

— Как и свитки Мертвого моря, — сказал Окс. — Сколько десятилетий Ватикан скрывал их! И только благодаря ученому-одиночке, раздобывшему фотокопии, мир о них узнал.

— Выходит, мародерство — услуга обществу?

— Такова общая тенденция.

— Но вы же уничтожите само место археологических раскопок!

— На этом основана археология. Копать — значит уничтожать. Однако все может так же погибнуть из-за повторных толчков.

— А если кто заметит?

— Никому не известно, что здесь раскоп. Как можно знать о том, чего нет?

Окс протянул Натану Ли пластиковый мешок для трупа.

— Давай по-быстрому. Наполняй.

— Но какой смысл? Кто купит кучу костей?

— А кто, по-твоему, платит за то, чтобы ты ползал под землей? Университет? А деньги откуда? Фонды? Что за фонды? Аристократия, элита. Принимайся за работу. Аристократия — движитель археологических раскопок. Частные коллекции, музеи, cognoscenti[11]. Без них артефакты просто-напросто обратятся в пыль.

Спорить больше смысла не было. Натан Ли полез по веревочной лестнице. Плетеная пенька скрипела под его весом. Никогда он не казался себе таким тяжелым. Очутившись на дне, он принялся выпускать на волю мертвых.

Было почти четыре утра, когда Натан Ли закончил. Кости дребезжали в мешке. Они отправились в обратный путь: прошли через церковь и поднялись к пирамидке из камней, которой Натан Ли отметил место, где завалило женщину.

Рука исчезла.

Он поискал вокруг. Возможно, ее отгрыз зверь или засыпало камнями. Но крови не было. Натану Ли почудилось, будто женщина просто втянула руку обратно, в свой подземный мир. От него подальше.

Четыре года спустя

Остров Корфу, Греция.

Март

Двое пожилых мужчин вошли в просторную комнату, следом — их жены. Никос подвел всех к стеклянной стене. Дом располагался на высоком утесе, окна смотрели на запад. Сверху открывался чудесный вид на опускающееся в море солнце. Хирург из Египта и его супруга, не подготовленные к такому зрелищу, невольно отступили на шаг от застекленного обрыва, на мгновение ощутив себя на краю бездны. Египтянин понял: Никос все точно рассчитал, чтобы добиться максимального эффекта. Красота, совершенная красота — именно она вела по жизни его друга. Это главное, что нужно было знать о Никосе. Его торговый флот, и импортно-экспортный картель, и банки — первопричиной всего этого были не деньги или власть, а вот этот закат.

Хирург обвел взглядом комнату. Страсти Никоса выражались в типично спартанской манере. На стене висела картина Джеффа Кунса, феерическая и непристойная. Блюдо с апельсинами — яркое пятно у окна. В углу — бесценный бронзовый щит, по слухам, времен Троянской войны. И главное — его жена. Раза в три моложе и просто неземной красоты. Потрясающие серые миндалевидные глаза. Египтянин отметил, что его собственная супруга, утонченная, грациозная дама, потрясена и, как видно, будет еще долго сплетничать по этому поводу. Никос же был человеком ничем не примечательным.

— А где же золотые посмертные маски? — продолжил разговор египтянин. — Стелы и амфоры? Торс Ахиллеса? Мечи и фрагменты боевых колесниц?

— Оружием больше не занимаюсь, — ответил хозяин тихо, с несвойственной ему скромностью. — Пусть другие убеждаются в исторической точности Гомера. Я открыл для себя более важную мифологию, претендующую на реальность.

— Вот как, более значительную, чем у Гомера? — поддразнил египтянин старого друга.

Глаза хирурга остановились на Никосе. Его плечи моряка были по-прежнему широки, он все так же давил в кулаке грецкие орехи и с удовольствием уплетал мясо. Но на покрытых шрамами руках и толстых предплечьях под серебристыми волосками виднелись коричневые пятнышки возрастной пигментации. И следы от мази из оксида алюминия после рака кожи, который зажгло воспетое им солнце. Позвоночник Никоса согнуло влево. Так мощную красивую статую убивает время.

— На какое же новое приключение ты отважился в этот раз? — поинтересовался египтянин.

Коллекционер искоса глянул на него.

— А придержать свой голод еще на часок ты в состоянии?

Египтянин переглянулся со своей женой:

— Как тебе будет угодно.

— Отлично! — Похоже, Никосу это было важно. — А дамы пока прогуляются. Медея?

Дальнейших инструкций молодой женщине не требовалось. Взяв жену египтянина под руку, Медея грациозно повела ее за дверь. Никос подошел к задней стене и сдвинул секцию панелей, поднимавшуюся от пола до потолка. За толстым стеклом оказалась скрыта комната. Египтянин улыбнулся этому показному жесту: мол, святая святых, женщинам вход воспрещен. Гость коснулся пальцами стекла — оно отозвалось холодом. Потайная комната Никоса охлаждалась кондиционером. Внутри виднелись витринные шкафы из нержавеющей стали с подсвеченными сзади стеклянными полками. Египтянин попытался рассмотреть, что лежало на полках, однако изнутри стекла витрин покрывала искрящаяся изморозь. В иной обстановке он принял бы это за камеру хранения медицинских препаратов или предметов искусства. Трудно было сказать наверняка, что именно содержалось там. Но он был уверен, что это диковинки природы или человека.

Открыв дверь, Никос ступил внутрь, коснулся выключателя, и свет залил стекло и металл комнаты.

— Входи, — пригласил он.

Комната была битком набита христианскими реликвиями. Их было не счесть. Египтянин не мог избавиться от ощущения, что его обманули. Выходит, источник нового вдохновения — вот эти безделушки? По-видимому, старый пират ударился в религию.

— Впечатляет, — наконец проговорил он.

Слово материализовалось, задержавшись перед лицом облачком пара.

— Не крути. Ты хотел сказать: «Никос, твой “дружок” совсем размяк».

— Мы с тобой старики. — Египтянин дипломатично пожал плечами. — Нам позволительно иметь богов.

На лице Никоса вновь появилась лукавая, загадочная ухмылка. Он еще не все рассказал.

— Тогда что это? — спросил египтянин, почувствовав облегчение.

Никос медленно, словно крадучись, приближался к замерзшим стеклянным полкам:

— Угадай.

Пронзительный белый свет заливал комнату — она напоминала уголок хрустального леса. Блестели стеклянные полки и их металлические каркасы. Мощи будто парили в воздухе.

— Ты знаешь, чьи они? — спросил хозяин.

— Такие штуки я видел в коптских церквях в Александрии и Каире. Святые реликвии. В них хранят останки мучеников… обломки костей, фрагменты мумифицированной плоти.

— Не исключено, а может быть, и нет. — Никос снял с полки восьмиугольный сосуд с прозрачными стенками и протянул его другу. — Мне пришлось вызубрить новый словарь. Целиком. Этот особенный вид хранилища называется «монстранция» или «остенсорий». Типа медальона. Общий термин — domus, что означает «дом». Своего рода смотровое отверстие, чтобы разглядывать святыни одним глазком. Чаще всего они изготовлены из драгоценных металлов и усыпаны жемчужинами, — объяснял он. — Но подлинный приз находится внутри. Видишь стеклянную капсулу? Этот симпатичный серебряный домик был построен специально для того, чтобы хранить ее в нем. Но это тоже не главное. В капсуле заключена душа. Она-то и является реликвией.

Никос коллекционирует мертвые души? Египтянин поднял монстранцию на уровень глаз и присмотрелся к заключенной внутри капсуле.

— Там есть что-то. Кость святого?

— Или собаки.

Хозяин убрал монстранцию и взял в руки крестообразный сосуд. На этот раз египтянин заметил маленькую красную наклейку на стекле. Крест был помечен номером 127.

Никос со щелчком, как сигарный ящик, откинул его крышку на петлях. Внутри покоился небольшой локон темных волос.

— Когда в Иерусалим хлынули крестоносцы, они перенасытили рынок подделками. Наводнили Европу дрянным, ничего не стоящим хламом. Вот почему я целиком и полностью завишу от науки. Все мои образцы отправляются в лаборатории Тель-Авива, Штутгарта, Парижа, Токио и Глазго для датировки и определения генотипа. А итальянцам я больше не доверяю: очень уж они легковерны. Стоит только шепнуть: «Мученик» — и их величайшие ученые начинают рыдать над микроскопами. Результаты их проб не более чем молитвы. Пустышки.

Египтянина впечатлила непочтительность Никоса, чья коллекция казалась ему теперь еще более непостижимой. Агиография — хобби новообращенного, но не те грандиозные разыскания, которыми похвалялся Никос, и не созданная им мифология, что бы она ни означала.

— Источники образцов варьируются. — Никос продемонстрировал различные артефакты. — Что-то от тел людей или животных, что-то непосредственно с места, где были приняты последние страдания. Ex ossibus означает, что проба взята из кости, ex carne — из плоти, ex pelle — из кожи, ex praecordis — из желудка или кишечника.

Никос показал на прядь черных волос:

— А это — образец, взятый из волос, то есть ex capillis. Он принадлежит женщине франкского или римского происхождения. Локон срезали, когда ей было предположительно двадцать лет. Результаты генетического анализа свидетельствуют, что она жила в пятнадцатом столетии.

— И конечно же, это «кусочек» Жанны д’Арк, — учтиво предположил египтянин.

Он надеялся, что друг не станет обращать его в свою веру. Это было бы скучно.

— Жанна д’Арк! Пятнадцатый век! — Никос захлопнул крышку. — Я в большой игре!

Египтянин был заинтригован. Они медленно двигались среди плодов странного урожая, и Никос рассказывал, как однажды во сне его посетила идея создания такой коллекции. С той поры он настойчиво шел к своей цели.

— Поначалу я был будто слепой котенок. Впрочем, как и всякий начинающий собиратель, — говорил он. — Тратил бешеные деньги на фальшивки, древние и современные. Меня нередко обманывали. Единственным моим утешением было то, что даже продавца индульгенций в «Кентерберийских рассказах» Чосера одурачили, продав ему кости свиньи. Теперь я намного искушеннее. Фальшивки распознаю сразу. И дельцы более осторожны в своих предложениях.

— Ты хочешь сказать, что существует рынок вот этих кладбищенских сувениров?

— Да еще какой оживленный! — воскликнул Никос. — Реликвии стали доступны. Проходят аукционы, закрытые для посторонних и крайне ожесточенные. Цены неустойчивы. Мои главные конкуренты — не церковники, а японцы, а в последнее время — китайцы, в основном дети маоистских военачальников. Из-за них цены на аукционах становятся космическими. Я решил использовать другие методы. Развернул сеть агентов в Восточной Европе и России, где политическая нестабильность вынуждает православные монастыри и церкви продавать свое имущество по сниженным ценам. Содержимое большинства усыпальниц разобрано. Остался в основном хлам: черепа, пузырьки с грудным молоком Богородицы да ампутированные пальцы известных святых. Мои лучшие приобретения осуществляются под покровом ночи.

Египтянин ухмыльнулся. Его друг — старый пират.

— Воруешь святые мощи?

— Вовсе нет. Я приобретаю сирот, — с улыбкой признался Никос. — Практика древняя, как сами реликвии. Furta scara[12] называется. Воровство святых мощей — проверенная временем традиция. Более тысячи лет монахи и епископы, рыцари и простые миряне перетаскивали реликвии из одного места в другое. В некотором смысле, воровство возрождает ценность этих полуистлевших тканей и обломков костей. Оно заявляет о новом предмете вожделения.

И Никос стал описывать причудливый мир трупов, черепов, высушенных сердец. Этот мир чудес, как полагал египтянин, закончил существование еще в Средневековье. Впрочем, ему, выходцу из страны мумий и заспиртованных в склянках внутренностей, не было чуждо болезненное влечение людей ко всякого рода патологии. Теория Никоса, по которой воровство позволяет осуществить самое страстное желание, была, пожалуй, не лишена смысла. Ничего не стоящие мумии тысячелетиями мирно покоились в своих гробницах, и лишь в последние несколько столетий европейцы восстановили их значимость, вытаскивая на свет божий, чтобы выставить в музеях или покрошить на медицинские снадобья.

Никос открыл картотечный шкафчик в конце длинного ряда. На каждый артефакт было заведено отдельное досье. Никос вытянул несколько наугад. В нескольких папках содержались официальные церковные документы — свидетельства «аутентичности», которые подтверждали подлинность реликвии. Фиксировалась также дата ее вложения в медальон, полый крест или монстранцию. Иногда «сертификаты подлинности» отсутствовали. Египтянин предположил, что в этих папках хранится информация об украденных реликвиях. Каждый артефакт обладал собственной историей, и Никос вдобавок ко всему добросовестно документировал любой относящийся к нему слух или анекдот. В папки также были вложены отчеты международных лабораторий, очень напоминавшие истории болезни.

— Церковь подразделяет реликвии на три группы, — продолжал Никос. — К первой относят органические артефакты, источником которых являлось тело как таковое. Во вторую входит одежда мученика либо предметы, которых он касался. Третья группа включает менее значимые реликвии — клочки ткани, входившие в соприкосновение с объектами первой или второй группы.

— А твой интерес, — догадался египтянин, — сфокусирован, разумеется, на первой группе. На теле как таковом.

Глаза Никоса сверкнули:

— Боюсь, это покажется ересью, учитывая мою добычу.

Египтянин удовлетворенно крякнул. Никос относится к останкам как к ереси? Гость обожал загадки.

— А! Святой Грааль.

— Да не существует никакого Грааля, — твердо заявил Никос. Сейчас он демонстрировал свою ученость. Он ценил уважение египтянина. — В Библии о Граале ни слова. Это всего лишь плод воображения отшельника, которого в семьсот семнадцатом году посетило видение. Но идея обрела такую бешеную популярность благодаря поэмам, романам, а теперь и Голливуду, что люди безоговорочно в нее верят. Я научился остерегаться легенд.

— Ни Граалей? Ни вуалей?[13] Ни святых яслей?

Никос ухмыльнулся.

— Предмет моих разысканий — орудия пыток и умерщвления. У них тоже своя классификация. Ex stipite affixionis — так именуется по-латыни позорный столб. Терновый венец называется Coronse spinse. Колючий кустарник и сейчас произрастает в горах Израиля и Ливана. На языке ботаников это Zizyphus bulgaris lam, кустарник, достигающий в высоту двадцати футов. Шипы у него растут парами. То, что мы называем венцом, по-видимому, закрывало всю верхнюю часть головы. Предположительно в том венце, что достался Иисусу, было шестьдесят или семьдесят шипов. После того как он был найден матерью Константина, большинство шипов были обломаны и разошлись как реликвии. Она раздавала их, как конфеты, шипы передавались от поколения к поколению. Имеется историческое свидетельство о том, что император Юстиниан дал один шип Германусу, епископу Парижскому, в пятьсот шестьдесят пятом году. Мария, королева Шотландии, даровала несколько штук некоему графу. Восемь шипов принадлежали собору в Овьедо до Гражданской войны в Испании. Лишь пять шипов сохранились. — Никос понизил голос. — И два из них сейчас у меня.

Египтянин пытался разложить по полочкам услышанное. Никос создал здесь целую систему — такой напрашивался вывод. Но египтянин никак не мог этого осмыслить. Никос хотел урвать свою порцию сакрального искусства и лакомых кусочков мученичества, стремился добраться до первооснов. А может, все дело было лишь в страстном влечении антиквара к древностям и эталонам?

Никос продолжил экскурсию, обращая внимание гостя то на одну, то на другую реликвию. Вот эта досталась ему от британского коммандос, который стянул святыню из собора, когда служил в Северной Ирландии. А вон ту Никос заполучил из музея в Берлине сразу же после падения Стены. В его коллекции имелись кости, которые умыкнули из Армянской церкви в Иерусалиме после катастрофического землетрясения в зоне разлома Мертвого моря; были и образцы, украденные из знаменитого собрания проекта «Год зеро». Страшные природные бедствия и рукотворные схизмы питали эту коллекцию.

Египтянин отметил и другие особенности сокровищницы Никоса. Все контейнеры были открыты. Казалось, их содержимое извлекли наружу, а потом второпях вернули обратно. Иногда и вовсе оставили лежать рядом с контейнером. Множество флакончиков и разноцветных капсул были вскрыты и выложены на небольшие квадратики стерильной марли. Они напоминали коконы диковинных насекомых. Позади каждого хранилища располагалась маленькая стойка пробирок с красными либо желтыми пластиковыми затычками и ярлыками лабораторий. Внутри этих стеклянных трубочек были помещены фрагменты костей, дерева, волос вперемешку с пылью и щепками. Египтянин отчаялся угадать, что двигало Никосом.

— Не понимаю… — сдался он. — Твоя осведомленность о раннем христианстве впечатляет. Ты собрал артефакты, которым две тысячи лет, а затем разделил их на кусочки. — Он взял в руки хрустальный сосуд, отделанный золотом, отверстие в его задней стенке зияло как рана. Внезапная догадка ошеломила египтянина. — Постой-ка. Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил его Никос. — Я охочусь за Иисусом.

Египтянин кашлянул. Он был удивлен и обрадован. Затем содрогнулся от холода. Ну и безрассудство! Только Никос мог до такого додуматься.

— Твоя добыча — Христос?

Никос потряс пальцем:

— Не Христос, а Иисус.

— Какая разница!

— Не скажи. Христос — это вера. Иисус — история. Я намерен пробиться сквозь две тысячи лет суеверий, мифов и религиозных побрякушек и найти его истинные следы.

— И такое возможно?

— Люди утверждали, что Троя — миф, Агамемнон и Нестор — вымысел. Теперь уже не утверждают.

— Да, но от них остались руины и золото. А что может сохраниться после крестьянина, который…

Египтянин внезапно замолчал.

— Кровь, — пробормотал он.

— Да, — согласился Никос. — ДНК Бога.

Египтянин вновь окинул взглядом усыпальницу и остро ощутил все кощунство этой затеи. Артефакты, следы крови, лаборатории. Он ужаснулся вызову, брошенному Никосом, и почувствовал, что сам летит в темную бездну. Тысячи вопросов тотчас обступили его.

— Тут надо действовать очень осторожно, — растолковывал Никос. — Иисус — ловкач. Он упрятал себя за легендами, сочинявшимися два тысячелетия. А мне нужны веские доказательства.

После некоторой паузы Никос снял со стеллажа примитивный оловянный сосуд времен раннего христианства с гравировкой по внешней стороне.

— Мое едва ли не самое первое приобретение. Я так ему радовался… — сказал он, поднимая крышку. Крохотный грубоватый крест, дюйма два высотой, был вырезан на донышке. — Предварительные анализы позволяют допустить, что он, возможно, изготовлен из того самого Креста. Дерево датируется первым столетием нашей эры. К тому же сосна этого вида произрастает только на высоте тысячи футов над уровнем моря. Плюс следы крови — вот здесь, видишь? Генотип жителя Леванта. Семитический. К сожалению, женский. Увы, у Иисуса не могло быть груди и матки, двойной Х-хромосомы… Так что мой маленький сувенир оказался подделкой. Век живи — век учись.

— Но как вообще можно признать подлинность крови, даже при наличии ее следов?

— Неужто не знаешь? — удивился Никос. — У Иисуса была четвертая группа крови.

— Шутишь.

— По преданию, в восьмом веке, — с невозмутимым видом пояснил Никос, — в монастыре Святого мученика Лонгина вино и облатка на глазах у всех превратились в настоящие кровь и плоть. Монастырь был назван в честь римского сотника, пронзившего Иисуса копьем, чтобы прекратить его страдания. Кружок плоти высох, став тонким диском, а кровь свернулась в пять шариков. В тысяча девятьсот семидесятом году двум профессорам анатомии человека разрешили провести анализы реликвий. Каково же было их заключение? Диск из плоти оказался тканью поперечно-полосатой мышцы стенки человеческого сердца. Кровь относилась к четвертой группе. — Он сделал паузу, его губы скривились в ухмылке. — Разумеется, профессора были итальянцами.

— И все же я повторю вопрос. Даже если ты обнаружил следы крови Иисуса на деревянной щепке, как ты узнаешь ее подлинность?

— Никак, — чуть нахмурился коллекционер. — Но, по крайней мере, распознаю подлог.

Египтянин опять почувствовал себя сбитым с толку.

— Может, проще объявить все фальшивками и покончить с этим? Оставить видения и чудеса верующим и не портить церковную утварь?

— А вот ученый меня поймет, — ответил ему Никос. — Осквернение есть знание. Сомнение есть вера.

— Да, в том случае, если пытаешься найти центр Вселенной или постичь строение атома.

— Этим я и занимаюсь, дружище.

— Но ты же сам сказал. Даже если найдешь, что искал, — в подлинности уверен не будешь никогда.

— Но даже тогда не оставлю попыток.

Египтянин чувствовал, что сбит с толку, не зная, как все это понимать. Он был рационалистом и скептиком, но всегда с азартом искал скрытую подоплеку событий.

— Ты противоречишь сам себе, — сказал он Никосу.

Хирург понимал, что ему следовало ожидать чего-то подобного. Как там у Гомера или Теннисона, попытался припомнить он. Одиссей отправляется в путь с веслом на плече — на поиски приключений, конца которым не предвидится. Он взглянул на Никоса. А спустя минуту обронил:

— Я замерз.

— Ох, прости. — Никоса разозлила собственная неучтивость.

По пути из комнаты Никос остановился напротив небольшого деревянного контейнера у двери.

— Новое приобретение, доставили два дня назад. Невероятно древнее. Что-то потрясающее. Я только одним глазком взглянул и решил пока не препарировать его. Думаю, оно тебя заинтересует. Не поможешь? Вынесем его отсюда в комнату, там тепло.

Египтянина тронуло его великодушие. Он придержал дверь, пока Никос выносил контейнер. Прощальные лучи заходящего солнца наполнили помещение теплым светом, поднимая настроение. Никос поставил контейнер на стол у окна. Затем включил свет, и они уселись на стулья. В выдвижном ящике стола хранились инструменты и набор необходимых препаратов. Египтянин оценил, насколько хорошо оснащен хозяин.

Вместе они аккуратно вытащили из чрева контейнера четырнадцатидюймовый серебряный, с позолотой крест. С помощью баллончика с аэрозолем для очистки оптики Никос удалил пыль и положил крест на лист белого пенопласта.

— Он из сербской церкви в Косово, разграбленной солдатами АОК[14]. Сначала просили миллион восемьсот тысяч долларов. Мой агент сбил цену до ста двадцати пяти тысяч, на том и сошлись. Они понятия не имеют об истинной цене. Я, кстати, тоже.

— Выглядит роскошно, — прокомментировал египтянин.

Никос был более сдержан в своих оценках. Он делал пометки в блокнотике с отрывными страницами. На каждой поперечине креста с обеих сторон были двухмерные изображения святых в ранневизантийском стиле: примитивные, на грани комичного, с серебряными нимбами. Их фигуры выделялись на золотом фоне, выгравированные линии были заполнены черной эмалью. Исходя из особенностей отделки Никос определил возраст креста: приблизительно 300-й год нашей эры. Особого впечатления крест на него не произвел.

— Будем надеяться, что начинка как минимум на пару веков старше, — сказал он.

В отличие от большинства других артефактов, у этого отсутствовало крохотное оконце, открывающее взору вложенную в него реликвию. Египтянин взвесил крест в руках, и ему показалось, что тот абсолютно полый.

— А что, если внутри пусто? — спросил он.

Никос положил карандаш на стол.

— Тогда мы приступим к обеду гораздо раньше, — весело ответил он и развернул к кресту штатив с увеличительной линзой.

— Ну-ка, — обратился к реликвии Никос, — покажи нам, где вход в твой лабиринт?

Он повернул крест несколько раз. На тыльной стороне, в самой середине, красовалось багровое восковое пятно с оттиском епископской печати. Никосу она показалась незнакомой. Маленьким фотоаппаратом он сделал несколько снимков, затем по кусочкам сковырнул воск. Поверхность под ним оказалась сплошной.

— Никогда не знаешь, где сыщется дверь, — проговорил он. — Зачастую хранилище крепится на петлях сбоку или сверху, иногда в поверхность встроена потайная крышка или в тыльной части делается наглухо закрытая полость. Но некоторые бывают особенно замысловатыми. Умельцы в давние времена мастерили настоящие клетки-головоломки.

Вооружившись инструментами ювелира, Никос обследовал крест, касаясь его в различных местах. Он нажимал на драгоценные камни, усеивавшие крест спереди, словно на кнопочки дверных звонков.

— Едва ли не все старинные хранилища имеют скрытые замочки, тайники, даже ложные капсулы, — объяснял он. — У меня был горький опыт. Моя неуклюжесть погубила несколько древнейших реликвий. Здесь главное — иметь терпение и размышлять, как создатель головоломки. Это игра. Он против нас.

Никос поднял глаза на египтянина:

— Хочешь? Попробуй, найди задвижку, наборный диск или точку нажатия.

Египтянин с радостью согласился.

— А вдруг сломаю?

— Значит, и я наверняка сломал бы. Ты же хирург, а я всего лишь старый моряк.

Египтянин взял стоматологический зонд и иглу для анатомического препарирования и склонился над лупой. Он увидел на аметисте в центре вертикальной поперечины креста едва заметный налет ржавчины по краям, совсем не похожий на свинцовый припой, чуть проступавший вокруг других самоцветов.

— Что ты скажешь об этом? — спросил он.

Никос вгляделся из-за его плеча:

— Ты гений. Похоже, там что-то есть.

— Ну, тогда принимайся за дело.

— Почему, это твое открытие.

Египтянин обрадовался. Он буквально упивался расследованием и, приступая к разгадке реликвария, ощущал себя шахматистом. Он снял чешуйки ржавчины. Очевидно, под аметистом находится какой-то железный механизм. Он осторожно нажал на камень — ничего не произошло.

— Может, я что-то не так делаю?

— Кто ж его знает? Эти «коробки» бывают такими хитрыми. Некоторые внутри напоминают сложные устройства. Продолжай.

— Отлично, — выдохнул египтянин.

Ювелирным инструментом он хотел поддеть фиолетовый камень, но тот сидел прочно. Египтянин сдался. Он никогда не простит себе, если повредит сокровище друга.

— Лучше ты, — попросил он. — Пожалуйста.

— Давай вместе, — сказал Никос.

Он взял шприц, заправленный графитовой смазкой, и ловко заключил аметист в кольцо из черных капелек. Дожидаясь, пока смазка медленно просочится в заржавленный механизм, Никос продолжил рассказ:

— Ты, наверное, знаешь: иудеи, как и протестанты, решительно отрицают все, что касается священных реликвий. Но в Книге Царств Ветхого Завета описывается чудесное воскрешение мертвого воина, после того как его тела коснулись кости пророка Елисея. Древние израильтяне приписывали чудесные силы своим умершим святым — пророкам — еще за столетия до рождения Иисуса. Это навело меня на кое-какие мысли.

Он умолк и затем предложил:

— Попробуй снова.

Египтянин приложил кончик стоматологического зонда к шероховатости на поверхности камня. Чуть надавил — никакого эффекта. Никос вновь взял шприц и окружил камень еще одним кольцом смазки.

— Искусство — суть подражание. — Он показал на картины на стене. — Кунс подражает Рубенсу, который, в свою очередь, — более ранним художникам. «Погребальное» искусство не стало исключением. Я пришел к выводу, что ранних христиан создавать такие вот миниатюрные гробницы вынуждала среда обитания. Они жили во времена Римской империи. Умельцев из десятков стран забирали в Рим. Из твоей страны, кстати, тоже. Их древние навыки распространялись в тех самых краях, где христиане подвергались гонениям.

Египтянин коснулся креста.

— Думаешь, его изготовил один из моих предков? — спросил он, пораженный этой идеей.

— Ну, не обязательно именно этот крест, — ответил Никос. — Но от кого-то же христиане научились мастерить «клетки-головоломки». У некоего умельца высочайшей квалификации в отмирающем искусстве консервации мертвых. Это объясняет, отчего некоторые из самых ранних реликвариев так сложны. Как «мины-ловушки» в ваших гробницах и пирамидах, они препятствуют непрошеным гостям.

Египтянин взглянул на Никоса.

— Боюсь, мы позабыли секреты нашего искусства, — сказал он. — Твоя головоломка мне не по зубам.

Никос улыбнулся. Перевернув карандаш тупым концом вниз, он пристукнул по аметисту. Розовый ластик ударил прямо в его центр. Камень чуть просел в оправе, внутри щелкнул металл. В верхушке креста отскочила маленькая крышка.

— Получилось, — сказал Никос.

Они напоминали двух мальчишек, колдующих над моделью самолета, только они не созидали, а разрушали. Ни тот ни другой не обращал внимания на темноту, медленно обволакивающую гомеровское море цвета темно-красного вина. Поставив крест вертикально, они сняли крышку и посветили внутрь. На донышке оловянной полости виднелась замочная скважина.

— И что теперь? — проронил египтянин.

Никос продемонстрировал набор отмычек. Минут десять он всячески изощрялся, меняя зонды и углы их наклона. После третьей инъекции смазки замок сдался. Открылась вторая крышка, и ее осторожно сняли пинцетом. Далее, казалось, тупик, но, когда Никос погрузил в полость зеркальце дантиста, под скрытой планкой обнаружился маленький крючок.

Так, шаг за шагом, они разобрали потайной механизм коробки — на редкость хитроумное устройство. Никос показал себя искусным мастером, способным преодолеть сложные защитные барьеры. Спустя час они услышали три отчетливых щелчка.

— Только не это! — охнул Никос. — Он самоуничтожается. Эти штуки иногда оборудованы механизмом, разбивающим капсулы и реликвии внутри них.

Однако, как выяснилось, звуки издали открывающиеся задвижки. Вся передняя поверхность креста приподнялась на четверть дюйма. Никос переглянулся с другом и внял приглашению, аккуратно отделив кончиками пальцев лицевую часть креста.

То, что открылось внутри, изумляло. Словно металлические органы и кровеносные сосуды, предстали их взору секреты искусного ремесленника: потайные пружинки, защелки и рычажки. Но было и кое-что еще.

— Первый раз такое вижу… — не скрывал изумления Никос. — Здесь не одна, а четыре капсулы. Потрясающая находка!

В каждом углу креста, словно попавшая в паутину муха, висела обмотанная красной нитью стеклянная капсула. Египтянин с трудом сдерживал ликование. Никос сделал грубый набросок устройства креста, обозначив каждый его угол буквами от «А» до «D». Снизу подписал: «А» — и отложил карандаш.

Взяв скальпель, Никос перерезал нити, крепившие самую верхнюю капсулу. Под плотно намотанной нитью скрывалась продолговатая ампула, расписанная синими и белыми крапчатыми завитками.

— Римское стекло, — сказал Никос. — Римляне научились у греков технологии герметичного запаивания предметов внутри пустотелых стеклянных шариков.

— Как думаешь, что внутри?

— Да что угодно. Есть лишь один способ узнать. Разбить яйцо.

Египтянин понял эти слова буквально и ждал, что его друг возьмется за молоток. Однако Никос вложил ампулу в обитые войлоком тисочки и потянулся через стол за устройством, которое укрепил над капсулой.

— Стеклорез, — пояснил он, калибруя прибор по ее высоте.

Затем очень осторожно стал перемещать алмазный наконечник вокруг верхушки капсулы. Стеклорез описал полдюжины орбит, каждый раз углубляя насечку.

Никос замер. Разрез был почти готов.

— Подойди-ка, — попросил он. — Нас ждет неожиданная награда — мгновение, которое продлится всего несколько секунд после того, как я срежу верх. Так что приготовься.

— К чему?

— Вкусить воздух, которому двадцать веков.

Египтянин, поняв, о чем идет речь, наклонился. Головы друзей соприкасались.

— Готов? — спросил Никос, и оба разом выдохнули.

Никос сделал последний круг. С помощью ювелирной клейкой палочки он снял верхушку ампулы. В то же мгновение оба втянули ноздрями воздух.

Египтянин зажмурился, улыбаясь. Ему почудилось, будто и впрямь пахнуло древностью: то был слабый запах трав и масла. Словно пробуя наркотик, он не торопясь процедил воздух античности через ноздри. Позволил ему наполнить легкие. И выпускал медленно, смакуя каждую его частичку. Теперь он догадался, почему Никос не предложил ему поесть. Этот пир — редкостный и утонченный, и лучше всего им наслаждаться, когда желудок пуст.

Египтянин открыл глаза. Никос разглядывал капсулу. Она казалась пустой, разве что на донышке виднелось серозное вещество — нечто вроде загустевшей жидкости.

— Реликвия, похоже, разложилась, — сказал он. — Такое случается, особенно если содержимое было органическим. Не беда, лаборатории в состоянии восстановить все детали по остатку.

Шесть раз, для каждой лаборатории и для себя лично, он окунал ватную палочку в стеклянную капсулу. На конце всякий раз оказывалось коричневое тягучее вещество. Каждой палочке предназначалась своя пробирка. Закончив с образцами для лабораторий, Никос тронул край стекла и растер вещество между пальцев. Он вновь понюхал его, затем коснулся пальца кончиком языка. Египтянин не рискнул проделать подобное. Никос набросал несколько строчек под буквой «А», затем вывел «В» и наклонился, чтобы срезать нити со второй капсулы.

Они повторили это действо трижды, всякий раз вдыхая мгновенный выброс густого древнего воздуха. И лишь одна капсула скрывала предмет. Из капсулы «С» в нижней части креста они извлекли плоский металлический осколок.

— Железо, — сказал Никос. — Обломок гвоздя, как думаешь? Или наконечника копья? Металлургия какая-то особенная. А если там остались следы крови, в лаборатории это тоже выяснится.

Никос отделил кусочки для тестов от обломка и разложил их по пробиркам, которые открывал и закупоривал египтянин. Оставшуюся полоску металла он выложил на квадратик марли. Когда они закончили, получилось шесть наборов из четырех тестовых пробирок. Египтянин помог Никосу упаковать их в контейнеры для пневматической почты с уже нанесенными адресами лабораторий в Европе, Израиле и ЮАР. Поднос с частями реликвария и открытыми капсулами Никос поместил в свою холодильную комнату. Расчлененный артефакт он поместил на стеклянной полке рядом с остальными экспонатами. На этом и закончили. Никос сдвинул на место стенные панели.

Египтянин чувствовал себя усталым и в то же время взбудораженным.

— Когда тебе пришлют результаты? — поинтересовался он.

— В течение недели, — ответил Никос. — Я у них любимчик.

— Обязательно сообщи мне, что они скажут.

— У меня хорошее предчувствие, — сказал Никос. — Может, конечно, мы с тобой всего лишь неплохо провели время. Но интуиция шепчет мне: этот образчик — особенный.

Оба были в приподнятом настроении.

— Медея! — крикнул Никос. Через минуту на пороге появилась его супруга. — Принеси вина. Давайте выпьем вместе.

Она вернулась, сопровождаемая женой египтянина, с бокалами и бутылкой французского шардоне. Никос вытащил пробку, разлил вино, поцеловал красавицу жену. Он ощущал небывалый подъем.

Подняли бокалы в ожидании тоста.

— За таинства жизни, — просто сказал Никос.

Он никогда не задумывался над сутью термина «событие исчезновения». Наслаждаясь прекрасным вином, старый моряк и представить себе не мог, что только что отворил человечеству дверь к гибели.

Остров Маунт-Дезерт, штат Мэн.

Апрель

— Спаси нас, Отче, — молилась черному зимнему морю Миранда.

Волны разбивались о скалы. Мелкие льдинки змейкой обвивали ее зимние башмаки и тотчас соскальзывали обратно в пучину. Содрогаясь от холода, девушка напряженно всматривалась вдаль, страстно дожидаясь первого лучика солнца, так нужного ей именно этим утром.

За многие тысячи миль отсюда, на краю света приоткрылась узенькая щель, выпуская зарю. Не будучи суеверной, Миранда загадала желание. Быть может, они не убьют ее монстра.

Приободрившись, она повернулась спиной к морю и быстро пересекла стоянку и Крукид-роуд. Если не брать в расчет ее пристегнутый цепью десятискоростной велосипед «Швинн», место было абсолютно пустынным. Летние туристы давным-давно разъехались. Наступил ледниковый период — весна в штате Мэн.

Миранда направилась по крутой тропке меж сосен и крупноплодных дубов, протоптанной местными жителями. Изо рта вырывался бледный парок. Все чуть-чуть напоминало сказку. Она оглянулась: единственным другом этим морозным утром были ее следы.

Девушка шла проворно — уже не шагом, но еще не бегом. Когда она начала свои дневные визиты к карьеру, дорога занимала сорок тягостных минут. Теперь же, проходя этот путь в течение трех месяцев по два раза в день, она легко управлялась за четырнадцать минут. Ее длинные ноги окрепли и оформились. Может, с годами она наконец вырастет из своего худого — кожа да кости — тела. Миранда начинала ловить на себе взгляды парней. Сальные. Будто есть у нее для этого время. Небо посветлело, став серым. Достигнув карьера, она направилась прямиком к его краю. Когда-то отсюда добывали черный гранит для зданий банков, библиотек и памятников государственных деятелей. Сейчас, вот уже сто лет заполняемый водой, он вновь принадлежал природе.

— Уинстон! — позвала Миранда.

Поверхность водоема была скована льдом. Ни движения, ни звука, кроме ее одинокого возгласа, возвращенного эхом.

Местная легенда рассказывает о несчастной городской девушке, бросившейся в гранитный карьер, как в сенот индейцев майя. Поговаривают, в этом омуте живет ее дух. Во всяком случае, здесь всегда безлюдно. Школьники не ходят сюда целоваться, на берегах карьера не бывает субботних пивных тусовок и купаний голышом. Уже сто пятьдесят три дня это место принадлежит ей и маленькому Уинстону. Вот только когда Миранда кормила его прошлым вечером, она заметила на дороге следы колес и множество свежих отпечатков ног на замерзшей грязи.

Шок от этого до сих пор не прошел. Ее выследили.

«Ты убила его», — горько корила она себя.

С четырехлетнего возраста Миранду приучали заниматься самосовершенствованием, не давая себе поблажек. Ее педагоги по каждому предмету были тщательно отобраны. Следуя инструкциям отца, они заполняли дни девочки, будучи ее наставниками, но ни в коем случае няней или другом. Не было случая, чтобы кто-то подсказал ей остановиться, расслабиться, понюхать розы. Все знали, что она разовьется очень рано. Миранда много читала, общалась с психотерапевтами, заходила на тематические чаты клуба Менса[15]. Ее необычная одаренность расцветала ярко и стремительно. Она попала в особое царство изысканно-красивого, внушающее непосвященным благоговейный страх. Вот только сама Миранда не находила красоты, глядя на себя в зеркало, — лишь темные круги от бессонницы под глазами.

В этом северном крае она чувствовала себя изгнанницей, но совершенно не ощущала одиночества. «Джекс», как называли здесь лабораторию Джексона, круглый год держала в штате почти тысячу работников. Однако с наступлением зимы островная жизнь вгоняла людей в стресс. Число самоубийств и соблазнений чужих жен росло параллельно счетам на бензин. Миранда чувствовала себя как в клетке среди постдоков[16], которые обращались с ней как с младшей сестренкой, соблазнительной малолеткой или же сообщницей в их чудачествах. Городские ребята-ровесники казались ей чужаками. Она могла объяснить суть теории струн, но не фрик-дэнса или сноуборда, не умела пользоваться тушью для ресниц и бровей. И вовсе не потому, что не пыталась научиться. С немилосердной дотошностью она проглатывала модные журналы «Космо» и «Ток», делала себе пирсинг и афрокосички, была в курсе, какие проблемы современной культуры сейчас обсуждают. Только ничто из этого ее не привлекало. Поп-лирика казалась бессмыслицей, одежду подобрать не удавалось: сидела плохо.

Странствуя по Интернету в поисках родственной души, Миранда натыкалась лишь на бесконечные предложения интима. Она умела вскрыть человеческую клетку и выделить из нее тайны жизни, но — удивительное дело — не знала, как прожить свою.

И вот теперь, когда Уинстон обнаружен, поднимется шквал дурацкой болтовни о связи между способностями и умопомешательством. У Миранды не было девичьих тайн, вообще никакого личного пространства, кроме собственных мыслей. Когда ей было девять лет, она обнаружила, что за ней шпионят — отслеживают, что набирают ее пальцы на клавиатуре компьютера. В десять Миранда взломала сейф, хранивший ее медицинскую и психотерапевтическую карты, — и словно прочла биографию пациента стационара.

Уинстон стал ее первым настоящим проявлением бунтарства. Она считала, что действовала предельно осторожно. И все равно их выследили.

Миранда спустилась по лестнице, вырезанной большими уступами в стенке карьера, к самому краю воды, достала из рюкзачка три связки сырой рыбы, завернутые в газету. Уинстон вот-вот должен появиться. Уже 6.30. Он знал это место. Оба строго следовали установившимся между ними привычкам.

«Ну где ты, малыш?»

А вдруг его уже забрали, со страхом подумала она. На смену этой мысли пришла другая: не исключено, что сказалась физиология Уинстона. Миранда до сих пор не знала наверняка, как она работает, но очень может быть, что монстр впал в спячку. Если так — до весны им его не поймать, разве только осушить карьер.

Пловец из Миранды был никудышный, ныряльщик — тем более, но в своем воображении она бывала в гостях в его водном доме. Это такая нора с удобной лежанкой, воздушной ямой, рыбными косточками и небольшим запасом всякой всячины. Притащив Уинстона сюда в пятигаллонном пластмассовом ведре, она сразу заметила, каким он был страстным коллекционером. Он делал кучки из ярких разноцветных камешков у края карьера, собирал багровые и желтые дубовые листья, что плавали на поверхности, как сказочный флот, а затем сортировал их по цвету. Миранде нравилось фантазировать, будто его гнездо «меблировано» всякого рода предметами, поднятыми со дна: бутылками из-под колы, банками из-под пива, ржавыми орудиями каменотесов. Может даже, он нашел череп несчастной утопленницы и поместил в своей берлоге как любимую игрушку.

Солнце проклюнулось чуть выше. Блики золотистого света тронули макушки леса. Прозрачная корочка льда на глазах исчезала, обращаясь в белый холодный парок.

— Уинстон? — умоляюще проронила Миранда в черную воду.

— Только не говори, что ты дала имя этой твари.

Голос прилетел сверху, из леса.

Сердце ее упало. В прозвучавшей фразе слышались повелительные нотки и величавый ритм актера, играющего Шекспира. Пол Эббот и был во многом актером. Помимо ролей влиятельного лица в мире ученых и чародея в кругу политиков он исполнял еще и маленькую роль ее отца. Откровенно не лучшую.

Миранда повернулась. Он стоял на самом верхнем уступе. Расстегнутое непромокаемое пальто из ткани «барберри» свисало с широких плеч будто мантия. Было что-то львиное в его облике. Трудно сказать, сколько отец дожидался ее в тени деревьев. Он не запыхался. На твидовых брюках не видно следов грязи — значит, он не шел за ней по следу. Скорее всего, ему открыли ворота и привезли к карьеру по старой пожарной дороге.

— Вот уж никак не думала, что ты успеешь, — сказала Миранда.

Она не солгала. Никогда нельзя было предвидеть, в какой точке мира застанут отца ее редкие телефонные звонки: в округе Колумбия, Токио, Лондоне, Атланте. Но вот он здесь, собственной персоной.

— На самом деле я даже задержался, — строго ответил он. — Поднимись сюда, будь так любезна. От воды подальше.

Ему уже сказали, поняла девушка. В мире Миранды секретов не существовало. Серьезные тайны как-то еще удавалось сохранить, но ее укромные местечки всегда раскрывались.

— Тебе давно известно? — спросила Миранда. «На чем же я прокололась?»

— Несколько месяцев, — ответил он. — Мы по-прежнему не знаем наверняка твои методы и сроки. Но как только ты пересадила этого… Уинстона… в аквариум в своей комнате, все стало очевидно.

Значит, тайна сохранялась от зачатия до рождения. Миранда мысленно сосчитала последовавшие затем месяцы: сентябрь, октябрь, ноябрь. Перебрала их в памяти час за часом, потом людей, с которыми общалась. Раньше октября ничего существенного узнать не могли, решила она. Иначе еще тогда ее бы остановили.

— Почему только сейчас? — спросила она.

— Мы бы приехали раньше, но потеряли его след, — ответил отец. — Никто не предполагал, что ты его переселишь. Мы даже думали, что он умер. Затем получили нужную информацию. Проанализировали твои перемещения, сделали выводы. Это случилось вчера.

Вот, значит, как! До вчерашнего дня Уинстон был в безопасности. И теперь, когда ее раскрыли, Миранде стало как будто чуточку легче на душе. Положа руку на сердце — она устала.

— Кто тебе сказал?

— Да какая теперь разница?

Он прав. Никакой. Сколько она себя помнит, влиятельные люди обо всем докладывали ее отцу, «царю науки». Доктор Эббот, нобелевский лауреат и советник президентов, генералов, адмиралов и членов Конгресса, правил Национальной Академией наук железной рукой. Не было никакого смысла скрывать от него действия дочери. Напротив, субсидии шли за ней следом.

— С твоего оборудования брали мазки, Миранда. Соскребали образцы ткани с лабораторной посуды. Нашли резервуар с искусственной маткой, изготовленный по образцу плексигласовой модели Йосинари Кавабары. Я, кстати, когда был в Токио, звонил ему. Он сказал, что никогда не говорил с тобой.

Миранда почувствовала прилив гордости.

— Было не особо трудно вычислить.

— Да, — сказал отец. — Наверное, ребята из «Джекса» не такие смышленые, как ты, но они не слепые. Специализация «Джекса» — клонирование мышей для лабораторных исследований. Ты помещаешь Rana sylvestris[17] в их лабораторию и думаешь, никто не обратит на это внимания?

— Rana pipiens[18], — с удовольствием поправила его Миранда.

Ищейки оказались не слишком прилежны. R. sylvestris адаптирована к лесу. А она выбрала R. pipiens именно из-за ее пристрастия к водоемам. Когда все существовало только в проекте, карьер казался отличным местом для ее творения. И до сих пор логика ее не подводила. Карьер по сути — тот же аквариум большего объема, и Уинстон прижился в нем.

— Лягушки, — кивнул отец. — Ты меня прекрасно поняла. Ты смешала яблоки с апельсинами. А потом принялась забавляться с генами.

Миранда изумилась. Это все, что они накопали, — материал по лягушкам?

— Его ведь никто в глаза не видел? — спросила она. — Ни фотографий, ни визуальных наблюдений.

— Они сделали обоснованное предположение. Ты создала новый вид. Рекомбинантный. Выведенный из земноводного. Плотоядный. Вдобавок ко всему инфицировала доверенное тебе лабораторное оборудование.

— Что?

— Ты порезалась. На всех пробах остались следы твоей ДНК.

Так вот какой они сделали вывод! Ни на шаг не приблизились к истине. Ее щеки пылали от гнева: с каких это пор берут на пробу ее кровь?

— Никаких порезов не было. — Миранда сделала паузу, чтобы до отца дошло сказанное.

Отец был ужасно сообразителен. Правда будто наотмашь ударила его. Он прошептал:

— Говоришь, не было порезов?

По образованию он математик. Биология клетки не его сфера. Как, впрочем, и астрономия, физика элементарных частиц, медицина, химия атмосферы. Но его разум был способен охватить все эти науки. Он имел обширные знания об очень многом.

Она кивнула, подтверждая.

— Что же ты сделала, доченька?

— Все просто. Дождалась нужного дня месяца. И взяла одну из своих яйцеклеток.

— Но почему не яйцеклетку мыши, Миранда? Или лягушки?

Он воспринял это как личное оскорбление, словно она забралась к нему в постель. Миранде стало не по себе, будто она совершила что-то непристойное.

Вскинув подбородок, она повторила:

— Потому что свою.

А суть была в том, что яйцеклеткой лягушки намного проще манипулировать: ее размер значительно больше человеческой. Но Миранда взяла одну из своих яйцеклеток из принципа, чтобы заявить о своей безоговорочной вере в то, что делает. Таким был ее выбор. Что бы ни случилось, это будет связано с самим ее естеством. Странное дело: когда она исследовала свои менструальные выделения и, обнаружив в них яйцеклетку, удалила из нее ядро, чтобы освободить место для ядра лягушки, Миранда чувствовала себя так, будто она, оставляя за спиной свое прошлое, стоит на пороге потрясающе красивого проекта. Явление на свет новых видов. И в нарождающемся мире она была его частичкой, а не бесстрастным наблюдателем.

— Тем не менее это не объясняет следов твоей ДНК в пробах, — сказал он. — Если ты правильно выделила ядро из яйцеклетки, она стала лишь пустым сосудом. Клон-то все равно будет лягушачий.

Миранда пожала плечами, осознав всю тяжесть обвинения, выдвинутого против нее наставниками. Они хорошо сформулировали его: дескать, она слишком много взяла на себя, перегнула палку, пытаясь вывести новую породу.

— Я удалила ядро не полностью, — созналась она.

Эббот застонал.

— Ну да, запорола. Оставила там свою частичку.

— Частичку?

— Больше, чем поначалу думала.

Миранда и сама вынесла себе приговор: подвела итог своим ошибкам, которых оказалось немало. Во-первых, не смогла извлечь свое ядро полностью, оставив в яйцеклетке немалую долю человеческой ДНК. Во-вторых, взяла ядро из выстилки кишечника головастика. Слишком поздно до нее дошло, что у лягушек сперма и яйцеклетка сначала формируются в желудке, откуда попадают «на хранение» в гонады. По неосмотрительности она взяла ядро из клетки спермы. Одним словом, оплодотворила свою собственную яйцеклетку. Технически Уинстон был не настоящим клоном, но аномальным детищем, выращенным с помощью микропипеток и стеклянных колпаков из специально изготовленной смеси аминокислот.

— Получилась химера, — сказал он. — Ты устроила межвидовое скрещивание, использовав человеческие гены!

Ветхозаветный упрек, она предполагала услышать его. Но было что-то еще в его голосе. Страх. Миранда не подозревала, что он знаком отцу. Тот был страшно потрясен.

— Он безобидный, — сказала она.

— Миранда, — провозгласил он. — Он не более чем гнусная тварь.

Миранде захотелось высмеять его формулировку. Что дальше — сжигание на костре? Но она сдержалась.

— Ты ведь даже не видел его. Он замечательный. Ты не поверишь, что я открыла. Нечто совершенно изумительное.

Миранда заметила, как гнев отца тает, уступая место любопытству. Не обольщайся, одернула она себя, любознательность многим ученым кружила голову, только не Полу Эбботу. Такова была его натура. Ему хватало самообладания придушить свою интеллектуальную заинтересованность, прежде чем она даст цепную реакцию. Миранда с сожалением поняла, что у отца нет уязвимых мест. Дочери, как правило, имеют хоть капельку власти над отцами. У Миранды даже этой малой толики не было.

— Иди сюда, — позвал он. — Прошу тебя. Подальше от воды.

«Да что не так с водой?»

— А меня выслушаешь? — попыталась найти компромисс Миранда. — Без предвзятости. Объективно.

— Да, — сказал он. — Поднимайся.

По гигантским ступеням карьера она взобралась с пакетами рыбы в руках и встала рядом с отцом.

Оба застыли в изумлении: как выросла девочка! Миранда всегда казалась высокой. Сейчас она могла смотреть ему прямо в глаза. Эббот сделал движение, которое могло показаться увертюрой к объятию или попыткой обрести душевное равновесие. Для него любовь и чувство собственного достоинства были тождественны. Рука Миранды на мгновение зависла в воздухе, а потом она подалась к отцу и коротко обняла его, чуть повернувшись боком, чтобы он не почувствовал, как заметно округлилась грудь. Ее женственность его не касается.

— У тебя опять новая прическа, — отметил он.

Уже восемь месяцев. Волосы-змеи. А-ля Эйнштейн.

— Заметил, — усмехнулась она.

«А меня ты разве не помнишь? — так и подмывало ее спросить. — Я же твоя дочь». Но он ведь неуязвимый, и она знала это.

Эббот аккуратно поддернул рукав, чтобы взглянуть на часы.

— Десять минут, — объявил он ей, затем вытянул руку и дважды растопырил пятерню.

Десять. Он подает сигнал.

Миранда обвела взглядом лес: кто бы ни пришел вместе с ним — его водитель, помощник или директор лаборатории, — он где-то укрывался, пока Эббот вел разговор тет-а-тет со своей блудной дочерью. И тут в дальнем конце карьера она уловила движение. Кто-то в камуфляже: солдаты, браконьеры или биологи, работающие в полевых условиях.

Она надорвала газету, в которую был завернут окровавленный кусок трески.

— Лови!

Миранда бросила рыбу отцу. Тот поймал ее в нескольких сантиметрах от выутюженных слаксов.

— Ну ладно, — сказал он, держа сырую рыбью плоть в руке. — И что же дальше?

Оба как будто почувствовали, что напряжение спало, хотя он слегка сердился из-за потерянного впустую времени, а она, всегда бойкая на язык, была готова защитить себя.

— Это завтрак называется, — сказала она. — Брось ему.

Отец подкинул рыбу, и та шлепнулась на тонкий лед. Стали ждать. Уинстон не показывался.

— Боится, наверное, — предположила Миранда. — Он никогда не видел мужчин.

— А он что — видит нас? Сквозь лед?

Отец на пол шага отступил от края.

— Не волнуйся, людей он не ест.

— Пока.

— Не глупи. Мы проверяли на кузнечиках, — весело объяснила она. — Уинстон питается исключительно рыбой.

— Значит, ты не видела останки животных?

Он не задавал вопрос — ставил капкан.

— Не поняла: ты о чем?

— Кости. Тушка. Яичная скорлупа и перья. Все это разбросано по земле в лесу. Уинстон — отличный охотник. Перечень видов впечатляющий. По сути дела, он очистил лес от птиц и животных в радиусе полумили. Всё — от мышей, белок и енотов до сов и соек. Даже олень, хотя точно не известно, то ли он его ранил, то ли охотники.

Пытаясь скрыть шок, Миранда повернулась к воде. Уинстон выходил из карьера? Захотел попробовать новую пищу? Взбирался на деревья? Бегал по земле? Убивал? Ее страшно обеспокоило то, что он имел тайную жизнь, о которой она ничего не знала.

— Да в нем же весу от силы сорок фунтов… — проговорила она.

— И еще не весь материал исследован, — продолжал отец. — Но абсолютно ясно: твое детище становится все более наглым. Рацион его питания расширяется концентрическими кругами. Поначалу он осторожничал и держался жилища, не отходя далеко. Но последнее убийство этот монстр совершил в миле отсюда. Если хочешь знать, это и заставило нас подумать о карьере. В контору шерифа вчера утром позвонила домовладелица. Женщина не видела, как все произошло, — лишь то, что осталось. Ее собака — золотистый ретривер — только что ощенилась. Уинстон разорвал мамашу в клочья и сожрал почти весь приплод.

— Я тебе не верю, — автоматически вырвалось у Миранды. — На острове хватает зверья. Хищники всех видов. Лисы. Койоты.

— Миранда, одного щенка он прихватил с собой. Поиграть. — Отец показал на дерево, склонившееся над карьером. Миранду передернуло от жуткого зрелища: щенок висел, как брошенная на ветку тряпичная кукла. — Он сломал ему лапы и оставил висеть там. Можно только гадать, чего ради он это сделал. Решил прихватить трофей? Или перекусить ночью?

От шматка рыбы на льду, еще хранящего жар ее тела, поднимался легкий парок. Наконец Миранда проговорила:

— Я никаких подобных злодеяний не замечала.

— Наверное, ты и не должна была видеть их.

Она хмуро взглянула на отца.

— Зону вокруг твоих тропинок он сохранял нетронутой, — ответил отец. — Не исключено, что свои убийства он от тебя скрывал.

Странно… Тут что-то не так… Однако Миранда не могла больше сдерживаться. Ужас душил ее.

— Уинстон… — чуть слышно позвала она, обращаясь скорее к себе.

Затем повернулась к отцу:

— И ты можешь объяснить, что все это означает?

— Не имею ни малейшего понятия.

Она вдруг пришла в сильное возбуждение.

— Самосознание. Интеллект.

— Миранда, оставь…

— Да ты не понимаешь! Его когнитивные функции… просто невероятные.

В этот момент оба заметили темный силуэт подо льдом: он двигался с бесшумностью растекающихся чернил. Широкая спина в долях дюйма от поверхности воды переливалась от пурпурного к оранжевому — скорее дух, чем тело. Отец показал рукой. Миранда кивнула. Это был он.

Тень вдруг описала стремительную дугу, и кусок трески исчез. Все произошло в одно мгновение, они и опомниться не успели. Во льду осталась лишь дыра размером с рыбу.

Отец издал звук, похожий на шипение выходящего из лопнувшего шарика воздуха. На какой-то момент он застыл в изумлении, совершенно ему не свойственном.

— А он вернется?

— Да.

Миранда знала, как отыскать Уинстона: по тянущимся за ним пузырькам воздуха. Она удивилась радости, которую вызвало у нее появление монстра. Ведь не еда заставила его подняться сюда из глубин — это было очевидно. Он и без того прекрасно умел удовлетворять свои потребности. Его привлекла утренняя зорька: Уинстон любил солнечные лучи. И ее, Миранду. Такое простое объяснение. А как, интересно, смотрелся свет наступающего дня из-подо льда? Наверное, как полог из радуг, подумалось ей.

И тут, вспомнив о совершенных им убийствах, Миранда почувствовала себя преданной. И дело не только в них. Не охотничьи проделки разочаровали ее, но его взросление. Она вдохнула в него жизнь, и вот он перерос границы ее понимания и больше не зависел от нее.

— Где он? — спросил отец.

Уинстон внезапно выскочил на поверхность. Взорвав лед фонтаном осколков, он словно завис в воздухе. Живот его был цвета созревшего цитруса. Изогнувшись, он с громким треском пробил зеркало льда — и был таков.

— Бог ты мой! — прошептал отец.

«Молодчина, Уинстон», — похвалила его про себя Миранда.

— Красавчик, правда? — вслух проговорила она.

Отец был в шоке.

— Ну и морда… — Он успел рассмотреть ее.

— Уинстон очень эмоционален. — Выделяй положительные моменты, подумала она. Тяни время. Дай им привыкнуть друг к другу. — Он умеет улыбаться, хмуриться, выражать страх, сожаление.

Миранда развернула второй сверток, с омаром — Уинстон обожал его.

— Уинстон, — позвала она и высоко подбросила угощение.

Монстр изогнулся дугой, чтобы поймать его, и, падая, пробил тонкий лед. И вновь гладкая кожа сверкнула в лучах солнца, перепончатые лапы оттолкнулись от воды, руки распростерлись в стороны. Его естественная грация лишь усиливала причудливость этого зрелища. С головой и лицом примата, без единой шерстинки, он был помесью нескольких существ, не являясь ни одним из них. Уинстон поймал омара пальцами с короткими суставами и воскового цвета когтями с темно-красными кончиками; ладони же были белыми. Миранда брала в руки эти пальцы — на их кончиках были завитушки папиллярных узоров. Уинстон имел отпечатки пальцев. И ясные зеленые глаза.

В высшей точке полета Уинстон бросил на них взгляд. Его уши, крохотные комочки с отверстиями, повернулись в их сторону. Он оценивал чужака с выражением… лукавого восторга на морде. И нырнул сквозь лед.

— Значит, у тебя и вправду получилось, надо же… — пробормотал отец. Его била дрожь: Эббот увидел, что у чудовища глаза — как у Миранды. А у нее, в свою очередь, были зеленые глаза женщины, о которой они с дочерью никогда не говорили. — Ты осмелилась…

— Это еще не все, — спокойно сказала Миранда.

Она поняла: ее мир вот-вот изменится, вопрос лишь — в какой степени. Ее фатализм остался в прошлом. Непонятно только одно: что задумал сделать с Уинстоном отец.

— Я достаточно насмотрелся.

— Нет, — возразила она, — не достаточно. Хоть однажды выслушай меня непредвзято.

Он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

— Тебя переведут в другое место. Здесь ты превратилась в какого-то ковбоя, в скотницу. В потенциальный источник проблем. Ты нуждаешься в присмотре. Тебя надо направлять. Прививать уважение к системе. Я переговорил со своим старым другом.

Они всегда назывались старыми друзьями отца, ее опекуны и надзиратели.

— И кто на этот раз? — спросила она.

— Элис Голдинг.

— Элис? — ахнула Миранда.

Это была та самая женщина, что на похоронах опустилась на колени за спиной растерянной маленькой девочки, помогла ей сложить вместе ладошки и прошептала на ухо молитву, чтобы та повторила ее. Пол Эббот тогда безутешно рыдал, именно Элис помогла Миранде проводить маму к ангелам на небеса.

— Она возьмет тебя, если ты обещаешь…

Дальше Миранда слушать не стала. Все это пустые угрозы. Она знала: Элис заберет ее без всяких условий. Миранда почувствовала, что у нее потеплело на душе.

— Уезжаешь сегодня утром, — сказал отец. — Ты посеяла смуту в «Джексе». К счастью, директор пообещал привести все в порядок. С шерифом тоже уладят. Ничего подобного здесь отродясь не бывало.

— Этим утром?

— Твои чемоданы уже собраны.

— Ты не можешь так поступить.

— Отправляешься в Лос-Аламос. Здешние работы проконтролирует Калифорнийский университет. Элис уже подыскала место работы. У тебя, говорят, золотые руки.

— Но Уинстон… — начала она.

— В моих силах спасти только тебя, — сказал он.

— Как же я брошу его? Он не может без меня.

— Для тебя безопаснее будет там, Миранда.

— Но он никогда не причинит мне зла.

— Меня беспокоишь ты, а не твое создание.

Она колебалась. В голосе отца зазвучали привычные бюрократические нотки. И еще она уловила в нем страх. Глубокий страх.

— Ты слышала об этих микровспышках в Европе? — спросил он. — Загадочный вирус.

— И в ЮАР, — сказала Миранда. — Этой новости уже несколько недель. Вирусы локализованы в двух или трех лабораториях. Все кончено. — Пожав плечами, она съязвила: — Эбола тоже порой случается.

— Это не Эбола, — возразил он.

Каждая вспышка вовлекала в работу авторитетные лаборатории, специализирующиеся не на исследовании заболеваний, а на определении типа ДНК. Ни в одной из них не применялись какие-либо экстренные меры, кроме элементарных методов биологической защиты. Настоящей загадкой было: почему вирусу уделяли такое внимание? Поговаривали, мол, экотеррористы отправили почтой смертельные образцы или Унабомбер[19] постарался. В ученом сообществе бродило расхожее мнение, что вспышки эпидемии являлись каким-то видом геморрагической лихорадки, возможно, Эбола. Миранда слышала, заболевание передавалось при прямом контакте. Но не исключено, что и аэрозольным путем. Власти заняли стандартную оборонительную позицию, не подтверждая и не отрицая факты заражений. Этим они дали волю фантазии таблоидов: поползли нелепые слухи о «пожирающей плоть инфекции». Публика быстро утратила веру в то, что Эбола — нечто большее, чем развлечение. А Миранда перестала обращать внимание на эти разговоры.

— Но ведь ее локализовали, — сказала она.

— Ну да, посадили за семь замков, — спокойно ответил отец. — Но были на волосок от гибели.

Она почувствовала холодок страха — не столько от слов «на волосок от гибели», сколько от непреклонной закрытости отца.

— Так что это было?

— Точного определения у нас еще нет. Болезнь поражает кожу. Затем почти сразу — мозг.

Миранда на мгновение задумалась. Кожа, следом — мозг, какая тут связь? Симптомы проявлялись на самом наружном органе и тут же перекидывались на орган самый что ни на есть внутренний.

— А, ну понятно, — догадалась она. — Их порождает одна и та же ткань.

Ей хотелось обойтись без загадок в его стиле, блеснуть пониманием тонкостей. Отец внимательно наблюдал за ней.

— На ранней стадии наружный слой плодного тела втягивается внутрь, — процитировала она. — Внешние ткани становятся внутренними. Эктодерма образует полое пространство, которое превращается в позвоночный столб и мозг. На клеточном уровне кожа и нервная система — одно и то же. Вот почему меланома смертельна. Она появляется на коже, а затем поражает нервные клетки.

Миранда заметила, что ее слова произвели на отца впечатление. Но достаточно ли сильное? Продлит ли он ей стажировку, позволит ли и дальше работать с ее вероломным созданием?

— Эта новая зараза, по-видимому, так и распространяется, — сказал отец.

— Именно так. Кожа. Прикосновение. Контакт. А воздушным путем она передается? Через кровь или инфицированную воду? Как долго она живет вне носителя вируса? Откуда пришла? Вы составили карту ее белков? — сыпала Миранда вопросами.

— Природный источник вируса мы не обнаружили, — ответил отец. — Его никто не видел. У нас даже нет уверенности, что это именно вирус. В общем, мы в полном недоумении.

Не от недостатка попыток, сделала вывод Миранда. Международные усилия наверняка были колоссальными и безуспешными: иначе отец не был бы так угрюм.

— Что же еще это может быть? — спросила она.

Бактерии и риккетсии невозможно не заметить: слишком велики. С уровнем современной иммунологии они должны казаться просто слонами, гуляющими взад-вперед по туннелю Линкольна. Тогда прионы — очередная новинка в интродуцированных инфекциях?

Отец вдруг резко сменил тему.

— Так, а пока, — заявил он, — я не хочу, чтобы ты работала с животными.

— Я понимаю твое беспокойство из-за случившегося, — ответила она. — Только Уинстон… особенный. Он — не проблема.

— Может, и особенный, — возразил отец, — но он, как и те вирусы, представляет собой неизведанную область. Мы не знаем, что он такое, следовательно, он — опасность. И давай не будем спорить.

— Погоди, это еще не все, — выпалила она. — Об Уинстоне. Очень важное.

Его глаза метнулись от дочери к водоему. На черной воде покачивались осколки льда.

«Господи, как же в двух словах рассказать все?»

— Я стимулировала его развитие, — призналась она. — В матке. Уинстон появился на свет таким, каким ты его только что видел. Тот же рост. Вес. Он родился уже полностью сформировавшимся.

Отец в своей обычной манере разложил все по полочкам:

— Ты вырастила его до полной зрелости? Внутри плексигласового ящика? Не может быть!

— Я ускорила процесс. — Она пропустила мимо ушей слова отца. — Пусковой механизм был встроен. Мне оставалось только привести его в действие. Это было не очень трудно.

— Что же было самым сложным?

— Выключение пускового механизма. В случае неудачи Уинстон мог умереть от старости месяц назад. Мне надо было отыскать способ остановить это на генетическом уровне.

— Миранда, — медленно проговорил отец. — Тебе пришлось искать способ остановить — что?

— Старение. Смерть.

— И каков результат?

— Я нашла «тормоз». И встроила его.

Отец пристально смотрел ей в лицо.

— Не может быть!

— Ну почему? Из-за того, что открыла его именно я?

— Потому, Миранда, — ответил отец, — что проводимое тобою исследование не имеет хронологии. Взялось из ниоткуда. И конечно, потому что это ты — не публиковавшая научных работ, не обеспеченная средствами девчонка шестнадцати лет, экспериментирующая самостоятельно, втайне от всех. Без посторонней помощи, орудуя несколькими украденными приборами, вне поля зрения научного сообщества, без нормативов, руководящих принципов и всякого контроля.

Она перебила:

— Пап, семнадцати. Для протокола. Уже две недели.

Его рот раскрылся в изумлении и тут же закрылся. Обычно одна из секретарш напоминала ему, что надо подарить дочери несколько роз и чек. Миранда наблюдала, как на его лице обозначается выражение досады.

— Если все сказанное тобой — правда, — вернулся отец к вопросу о генезисе Уинстона, — тебе удалось одним махом перескочить целый процесс.

Она именно выскочила из рамок их хронологии. А что такого?

— Ничего загадочного тут нет, — торопливо проговорила Миранда. Ее десять минут почти истекли. — Все естественно, как в природе. Ученые настолько заняты генным картированием и клонированием мышек, что никому даже в голову не приходит выйти в мир и устроить проверку генетическому коду. А мне пришло. Вот так я сделала настоящее открытие.

Теперь она целиком завладела вниманием Эббота.

— Ты обязательно должен увидеть это своими глазами, — сказала Миранда. — Давай приблизимся к нему.

Она спрыгнула на уступ ниже.

— Миранда, поднимись сейчас же. Это опасно.

— Ну, чуточку поближе. Чтобы он тебя получше рассмотрел. И ты тогда поймешь.

— Он же совершенно непредсказуем.

— Да нет же, вполне предсказуем! — упорствовала она. — Он — чудо. Ты ведь знаешь закон последствий, не охваченных умыслом. Когда результаты нельзя предвидеть заранее.

То ли ее убежденность, то ли его любопытство способствовали этому, но мостик через пропасть между ними все же как-то выстроился. Эббот скинул свой плащ спортивного покроя и спустился к дочери. Она соскочила еще на один уступ, он — следом. Она не стала подзывать отца к самой воде. Он был достаточно близко.

Миранда развернула последний сверток — еще один омар. Она опустила его на лед в нескольких футах от ее ног.

— Уинстон, держи! — крикнула она.

Монстр появился. Он чувствовал себя в воде как дома, его зеленый спинной плавник быстро рассекал воду, оставляя расходящийся след. На этот раз он не красовался и не строил из себя развеселого дельфина. Он резко притормозил сразу за омаром и, пробив тонкий лед, поднялся из воды по плечи, обратив морду к ним.

Морда Уинстона была столь необычайна, что могла показаться и отвратительной, и завораживающе красивой. Не существовало привычных критериев, чтобы дать ему оценку. Голова чуть приплюснутая, ноздри черные, расширяющиеся, кожа блестящая. Губы, по форме напоминающие человеческие, но абсолютно бесцветные. Зубы не удались: кривые, со следами гниения, слишком слабые и кое-где обломанные от разгрызания костей. Гены лягушки затормозили рост кожи черепа, и в результате на голове образовались пузырьковидные мешочки. Наполовину высунувшись из льда, монстр потянулся к омару и принялся сдирать панцирь. Затем впился зубами в брюхо и вытянул внутренности, как спагетти. При этом он делал вид, будто двое на берегу его совершенно не интересуют.

— Привет, Уинстон, — сказала Миранда.

Коротенькие обрубки ушей повернулись.

— Как ты, мой маленький принц?

Монстр заговорил. Это был не лай и не уханье. Очень напоминало искаженную человеческую речь: длинная серия гортанных смычек и булькающих звуков. Он словно рассказывал о чем-то весьма значительном.

— Это его родной язык, — пояснила Миранда. — Если внимательно слушать, можно уловить конкретные слова. Почти на английском. Думаю, у него дефект подъязычной кости. Четко формировать звуки Уинстон не может, но у него определенно есть что сказать. И он понимает меня.

— Ты сама себе сотворила домашнего питомца. Попугая. И выучила словам.

— Нет, все вышло как-то странно. — Миранда оглянулась на отца. — В день своего рождения он уже знал, как надо говорить. Он появился из инкубатора с готовым словарным запасом.

— Хватит выдумывать! — оборвал ее отец.

— Говорю тебе. Самой не верилось. Но это продолжается.

— Что именно?

— Он все помнит.

Отец пренебрежительно фыркнул:

— Миранда!

— Он помнит прошлое, — продолжила она. — Мое прошлое.

— Так, стоп.

— У него мои воспоминания, как ты не понимаешь? Я принесла из дома коробку со своими игрушками. Перемешала их с игрушками от «Гудвила»[20]. Он рассортировал их. Мои выложил отдельно.

— Ты утверждаешь, что память жестко «зашита» в генетический код?

— Может быть, не жестко, а запрограммирована в него. Почему бы и нет? Как наследственные заболевания. На клеточном уровне они становятся частью нас. Обмен веществ. Клеточные связи. Называй как хочешь.

— Значит, по-твоему, память — это наследственное заболевание?

— С точки зрения циника — да, — кивнула она.

— С меня довольно. — Эббот собирался уходить.

— Уинстон, как меня зовут? — неожиданно спросила Миранда.

Отец остановился.

Монстр поднял глаза от омара. Зеленые глаза искрились счастьем.

— Мирн-дот, — произнес он.

— А его? Кто это? — Она кивнула в сторону отца, сокрушенно качавшего головой.

Уинстон уже все понял.

— Па-ппа…

— Трюк! — бросил отец. — Ты показывала ему мою фотографию.

Миранда повернулась к нему. Его челюсти были плотно сжаты. Одного отцовского слова было бы достаточно, чтобы предотвратить готовую вот-вот разразиться беду. Ее маленький Уинстон стал историей. Они отравят водоем, или подстрелят его, или подманят и засадят в клетку. Ничего у нее не получилось. Знакомое холодное равнодушие вновь ожило в ее сердце.

— Вот только это объяснение никак не подходит, — сказала она.

Он ждал.

— Твоих фотографий он не видел: их у меня нет. — Она попала в самое уязвимое место. — Я давным-давно выкинула их.

Он отступил — укрылся за каменным взглядом. Даже не моргнул.

— Прости, если сделал тебе больно, — сказал он.

Было больно. А потом — нет. Любовь бессмысленна. Ее облигации оказались фальшивками. Поэтому Миранда не стала прощаться со своим созданием. Она повернулась так, чтобы отец не видел слез в ее глазах, и пошла прочь — к лесу.

Гималаи.

Май

— О боже! — Рука Натана Ли непроизвольно дернулась.

Оно смотрело прямо на него — белое лицо, увенчанное густой шерстью.

Телеобъектив дернулся вместе с рукой. Он потерял его. Своего йети.

Тибетские эмигранты зовут его метох-кангми, шерпы — грязным или диким человеком, а китайцы — йерин. С самого начала эта затея грозила превратиться в охоту за призраками; даже если кто-то и нашел бы тело, оно, скорее всего, принадлежало бы очередному заплутавшему погонщику яков, или беженцу, или околевшему от холода отшельнику. Однако все оказалось правдой. За краткое мгновение взгляд Натана Ли успел выхватить нечто ускользающее и по-настоящему первобытное.

Охваченный дрожью, Натан Ли еще раз оглядел через объектив весь склон, но глаза уже устали. Он взглянул на часы, затем перевел взгляд вдаль.

На высоте 24 400 футов над уровнем моря Макалу-Ла — перевал между Макалу и соседним пиком — не казался вожделенным оазисом и не сулил отдыха. К северу, на территории Китайской Народной Республики, лежало пустынное, овеянное легендами Тибетское плато. Позади тянулся к небу грандиозный западный склон Макалу, овеваемый утренними ветрами. В семи милях к западу встающее солнце окрасило в ярко-оранжевый цвет похожую на пирамиду верхнюю часть Эвереста, будто являя взору уголок Египта над морем тьмы.

Он посмотрел вниз, на тропу. Окс и проводник по имени Ринчен наконец покинули место последней ночевки — маленькую голубую палатку внутри кольца из валунов, защищавших стоянку от ветра. Отсюда его спутники напоминали муравьев на американских горках. Натан Ли крикнул. Они подняли головы, и он показал вверх. Окс нехотя махнул ему рукой и тяжело побрел дальше. От одного лишь его вида Натан Ли чувствовал себя разбитым и больным. Они с Оксом казались ему теперь персонажами фильма про воров, попавшими в сюжетную ловушку и обреченными на бесконечно повторяющиеся дубли.

После Иерусалима мародерство вошло у них в обычай: Гватемала, раскопки в Перу, повторные рейды по проекту «Год зеро» в разрушенные землетрясением окрестности Кумрана, даже несколько ограблений монастырей и церквей на территории бывшего Советского Союза. Иногда заказы поступали от частных лиц, иногда — как это было со Смитсоновским институтом — от авторитетных музеев. Менялись ландшафты, но задание оставалось прежним: «преступление против времени», как называют ФБР и Интерпол торговлю артефактами и останками.

Ринчен шел вслед за Оксом с необычайным упорством и терпением, присущими жителям Гималаев. Время от времени из его рта вылетал легкий клуб табачного дымка. Старый седой пастух охотился на снежных барсов для китайского черного рынка. У него были золотые зубы, он немного говорил по-английски. Он заявлял, будто знает местность; как позже понял Натан Ли, — знает, но не эту. Ринчен и близко не подходил к Макалу-Ла. Такой же разбойник с большой дороги, как и они.

Последние две недели Окс изводил Натана Ли мерзким подшучиванием. Тот научился вставать пораньше и отправлялся в путь в одиночку, предоставляя Оксу делить тропу с Ринченом. Натан Ли тщетно пытался дистанцироваться от роли расхитителя могил и браконьера. Окс безошибочно чувствовал, насколько его спутник противен самому себе, и во время привалов буквально наслаждался, потешаясь над ним.

— Сражающемуся с чудовищами, — язвил Окс, глядя на языки пламени костра, — следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище[21].

Натан Ли переключился на йети. Утвердив телекамеру на валуне, он методично исследовал хребет, граничащий с перевалом. Освещение изменилось. Появились тени. Здесь, на верхотуре, горы имеют обыкновение выскальзывать из-под ног. И надо стараться изо всех сил, чтобы поспевать за драконом.

Он снова отыскал его. Беженцы непонятно как высмотрели силуэт невооруженным глазом. Он же, усилив свой взор 200-кратными линзами, пропускал находку десятки раз. Фигура йети примостилась на узком уступе: черно-белый мазок, едва различимый на фоне скал того же цвета. Смотреть было почти не на что, но светлые пятна участков кожи и кости были видны отчетливо. Лицо, по-прежнему нацеленное в Натана Ли на его холодной скале, словно застыло. Через телеобъектив он тщательно исследовал маршрут, запоминая уступы и ведущую вверх по склону тропу.

Натан Ли поднялся и стал собираться, пристроив камеру рядом с мешком для трупа. Это был один из тех самых мешков, в которых они утащили из Иерусалима кости проекта «Год зеро». С тех пор минуло четыре года, но для Натана Ли время как будто остановилось. Он продолжал мыкаться в своей башне из слоновой кости, по большей части им же самим и выдуманной. У него не было ни звания, ни должности, ни уголка в этом мире. Почти все, чего он добился, — репутация мародера и право видеться с Грейс, которое Лидия и ее адвокаты — пособники их развода — уже рвали на кусочки, пока он таскался по Гималаям с ее братцем.

Натан Ли застегнул обшарпанный красный шлем и начал подъем. С отдаленных склонов со свистом дул ветер. Накапливали мощь снежные лавины. Шлем сюда, по большому счету, можно было и не брать: восхождение оказалось нетрудным, карабкаться не пришлось. Однако он не привык идти на ненужный риск. Натан Ли любил высокие горы, но с опытом пришла осторожность. А отцовство сделало его трусливым.

Он пробирался через каменистую осыпь. Уклон делался круче. Обломки сменились уступами, покрытыми окаменелостями мелких морских обитателей. В двух тысячах футах ниже широко распахнул пасть ледник Чаго.

Согласно плану амбициозного хранителя Смитсоновского музея человека, их задача состояла в том, чтобы обнаружить тело, если факт его существования был правдой, и перенести его на несколько миль южнее, в Непал, подальше от границы и любых притязаний на него со стороны Китайской Народной Республики. Каждый имеющий отношение к музейному бизнесу помнил ожесточенную схватку между Италией и Австрией из-за Ледяного человека, найденного на альпийской границе двух стран. Начальство Смитсоновского музея не желало подобных осложнений.

Два дня назад в долине Натан Ли обнаружил пещеру, веками использовавшуюся буддийскими отшельниками. Сейчас она пустовала. Они с Оксом, сложив в пещере все свои припасы, сошлись во мнении, что она станет идеальным местом для их Ледяного человека. Им останется только «обнаружить» его. Помимо предотвращения международной тяжбы это позволит смитсонианцам вступить в переговоры с непальскими министрами, еще более прожженными коррупционерами, чем комми-караоке, как называл Окс китайских генералов, правящих Тибетом. Окс собирался на свою долю выручки купить картину Дэвида Хокни. Доля Натана Ли уйдет Лидии и адвокатам. «Все остается в семье», — подумал он.

Через полчаса Натан Ли принялся спускать трос для Окса и проводника. Это поможет Оксу при подъеме. И при спуске тела — что еще более важно. Он отстегнул связку едко-розового перлона, закрепил один конец на скале, другой — у себя на поясе. Трос был легким и тонким, длиной почти в пять сотен футов, а толщиной всего семь миллиметров, но необычайно крепким.

Натан Ли потерял из виду уступ с телом, но продолжил движение по своим ориентирам: там приметная вершина, здесь темная прогалина. Наконец взобравшись на плоский уступ, Натан Ли выпрямился. Вот он.

Отчего-то он полагал, что это будет женщина. Ожидаемо массивными оказались челюсти, огромными — руки и ноги. Сомнения развеяла голая грудь, высушенная до бледного, словно сдутого, мешочка. Как ее сюда занесло? Как вообще кто-то мог здесь оказаться, и особенно женщина? Когда появился первый слух о найденном теле, в Смитсоновском музее поначалу решили, что это очередной быстро замерзший на холоде неолитический бродяга. Все обернулось совершенно неожиданным образом.

Никто не предполагал, что находкой окажется труп неандертальской женщины, пролежавший высоко в горах то ли тридцать, то ли пятьдесят тысяч лет.

В этой части света никогда еще не был обнаружен homo neandertalis. Останков неандертальцев в хорошем состоянии не находили вообще нигде в мире. Натан Ли стоял, не двигаясь, словно боялся, что она вот-вот исчезнет. Идеально сохранившаяся мумия сидела, привалившись спиной к скале и обратив лицо в сторону Макалу.

Странное дело: вороны с большими черными крыльями, адаптированными для полета в разреженном воздухе, не выклевали ей глаза. Они были молочно-белого цвета из-за солевых отложений, полуприкрытые веками с выбеленными солнцем ресницами. Губы запали к деснам. Женщина осталась невредима, разве только с наветренной стороны скальп и щека были словно стесаны. Легкий ветерок шевелил длинные черные волосы.

Натан Ли вспомнил о тросе. Он отвязал его от пояса и закрепил узлом «восьмерка» над уступом. Затем вновь повернулся к телу, едва не замирая от благоговения. Находка просто невероятная. На костях полностью сохранилась плоть!

Он был потрясен грандиозностью открытия, в нем проснулся археолог. Голову закружило от тысячи вопросов. Что мог делать неандерталец здесь, высоко в Гималаях? Разведывал местность? Мигрировал? Искал встречи с богами? Он не мог этого постигнуть. Возможно, находка останков означала, что где-то в горах есть тайник, Шангри-Ла, приютившая исчезнувшую расу.

Помимо невероятного сдвига во времени было во всем этом что-то странное. Присутствие женщины в подобном месте — бессмыслица. Забраться сюда чертовски сложно. Натан Ли читал много и видел много фильмов о снежных людях — мужчинах и женщинах, найденных в Андах, — погибшая была совершенно не подготовлена для подобной прогулки. К тому же не было ни видимых признаков насилия, ни следов удавки вокруг шеи — ничего, что позволило бы предположить версию ритуального убийства. Осторожными движениями, словно боясь раздавить яичную скорлупу, Натан Ли ощупал череп женщины. Не было ни впадин, ни следов ударов от случайного падения, топора или дубины шамана. Если б это были похороны — ее бы положили плашмя, закутали или перевязали конечности.

Он отступил на шаг и задумался. По всем признакам, она была жива, когда появилась здесь, на уступе. Это угадывалось по тому, как она сидела: в скальном углублении, укрытая от ветра. Располагалась с комфортом. Его поразила мысль о том, что она, быть может, сама выбрала это место и стала дожидаться смерти. Но почему здесь, зачем она так поступила? Может, это такое самоубийство? Принесла себя в жертву некоему божеству? Он почувствовал прикосновение к тайне, следом — удовлетворение, а затем, к своему удивлению, — надежду.

Далеко к югу, словно клубы дыма, поднимались над долинами Индии белые муссонные облака. Минуло еще полчаса. Скоро будет двенадцать часов дня. До сих пор нет ни Окса, ни Ринчена.

С самого Иерусалима он мучительно искал выход — или путь к возврату. Он наконец понял, что эти экспедиции не лучше краж со взломом. Вором его сделал Окс. Да и сам он хорош. Но ведь не поздно все исправить. Разве нет? Он может вести дела законным путем. Одним решительным ударом восстановит свою репутацию. Займется чистой наукой, напишет обо всем Лидии. Получит докторскую степень, выйдет из тени. Натан Ли чувствовал в себе необъятные силы.

Опыт и знания остались при нем, Натан Ли с радостью ощущал это. Скальный уступ, где он сейчас находился, надо рассматривать профессионально — как место преступления. Он отошел к рюкзаку, достал камеру, сменил объектив и отснял две пленки «Фуджи» во всех доступных ракурсах. И лишь тогда позволил себе приблизиться к трупу.

Натан Ли провел кончиками пальцев по глубоким морщинам на лбу туземки. Ее зубы были все на месте — ни одного гнилого, сточенного. Она казалась абсолютно здоровой: никаких внешних признаков повреждений или болезни. Не старухой, брошенной своим племенем, а молодой женщиной во цвете лет.

А вот Окс не должен ничего знать. Устроить это нетрудно: прежде чем Окс и Ринчен появятся здесь, Натан Ли успеет похоронить ее под камнями и исчезнуть. Надо убрать трос, замести следы и прекратить поиски. А месяца через три вернуться… свободным от каких-либо обязательств перед Оксом.

Натан Ли резко опустился на колени. Впервые за много лет он испытывал такую легкость и ясность мысли. Его преступная деятельность на этом закончилась. Он принялся осторожно складывать камни на ноги женщине. Работал быстро, как попало наваливая булыжники. Еще несколько минут — все, что ему было надо.

— Боже правый!

Натан Ли опустил камень.

Над краем уступа торчали крупная голова и широченные плечи Окса. Выглядел он неважно: бороду и грудь украшали замерзшие подтеки соплей и слюней. Рукоять привязанного сзади к рюкзаку ледоруба торчала, как восклицательный знак.

— Не то, что мы искали, — сообщил Натан Ли. — Это всего лишь труп очередного бедняги-беженца.

— Черт побери! — прохрипел Окс.

Даже в состоянии гипоксии, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, профессор понял, что перед ним. И в то же мгновение у Натана Ли возникло ощущение, будто это место осквернили.

— Пора вниз, — еще раз попытался убедить Окса Натан Ли. — Надвигается гроза.

Трос натянулся. Появился Ринчен. Он передвигался почти бесшумно. Глаза защищены допотопными солнцезащитными очками в стальной оправе, рот напоминает по форме букву «О»: он здорово смахивал на жюльверновского ныряльщика на большие глубины. На горле выпячивался зоб. Щеку пересекали длинные шрамы.

Едва лишь взглянув на труп, Ринчен словно обратился в камень. На лице застыло изумление. Он свел вместе широкие заскорузлые ладони крестьянина и начал молиться. Натан Ли понял, что молится он не за неандертальскую женщину. Он молится ей.

— Хороша штучка! — ликовал Окс. — Снежная королева! Кто всех опережает, тот награду получает. Богиня Мертвой зоны. — Он потрепал ее по голове.

— Мм, — недовольно промычал Ринчен от такой фамильярности.

Окс, казалось, ничего не замечал вокруг. Он сталкивал сложенные камни с уступа, одной ладонью управляясь с булыжниками, которые Натан Ли таскал двумя руками. Камни рикошетили от склона и ныряли в ледник.

Порыв ветра пронесся по склону горы. Черные волосы женщины внезапно ожили, взметнувшись с плеч. Длинные концы были переплетены.

— Оставьте ее, — сказал Натан Ли.

— Что?!

— До будущих времен.

Окс фыркнул. Он был сыт по горло дикой природой, разреженным воздухом, походной жизнью. Единственное, о чем он в последние дни заговаривал, — это о возвращении к своему «БМВ», произведениям искусства и кондоминиуму в Дюпон-серкл. Вместо ответа он схватил кисть женщины и дернул. Рука не сдвинулась. Покойница оставалась на месте, спиной будто слившись с камнем. Окс попробовал еще раз. Но она словно вросла в скалу.

Натан Ли воспользовался случаем, чтобы поговорить о наболевшем:

— Можно вернуться. Начать все сначала.

— Ага, и зажить честно?

— Вроде того.

Окс взглянул на него:

— Вот, значит, как просто?

Он вытряхнул содержимое ранца Натана Ли и поднял мешок для трупа.

— Вы не слушаете меня, — сказал Натан Ли и потянулся, чтобы выхватить из рук Окса мешок.

Но Окс выронил его, и мешок пополз к краю уступа. Они проводили взглядом его падение.

Краем мешок зацепился за скалу, пластик прорвался, неожиданно наполнился воздухом и неспешно поплыл вниз, как белый метеозонд. Его полет воодушевил Натана Ли. Решено: это их последняя экспедиция.

— Вот и все, — спокойно проговорил он.

Окс покачал головой:

— Ты пересек черту. Возврата нет и не будет.

— Для вас, может, и не будет.

Окс повернулся к нему лицом:

— С Лидией ты, может, и закончил свои дела. Только не со мной. Мы ведь партнеры по бизнесу.

— Я выхожу из игры, — сказал Натан Ли.

Словно гора свалилась с плеч.

— Парень, не разбивай мое сердце.

— Финиш. — Натан Ли показал на женщину: — А она остается.

— Иначе что? — поинтересовался Окс.

Натан Ли не ответил. Вдруг заговорило небо: послышались раскаты грома. Окс повернулся и удивленно выругался. Отдаленные облака сгустились у входа в долину. Казалось невозможным, чтобы они могли собраться так быстро. Ощутимо запахло озоном. Полоска молнии скользнула по темному брюху тучи.

— Надо возвращаться, — повторил Натан Ли. — Если выйдем прямо сейчас, обгоним грозу.

Молитва Ринчена звучала все громче. Похоже, в его сознании появление грозовой тучи было как-то связано с этой высушенной богиней. Натан Ли заглянул за край уступа. Такой крохотной на фоне ледника казалась их палатка. Когда он оглянулся, Окс уже вытаскивал ледоруб.

— Что вы делаете? — спросил Натан Ли.

Окс вогнал рукоять в плечо мумии сзади и, как рычаг, дернул на себя. Под иссохшей плотью громко щелкнули кости. Тело не шелохнулось.

— Остановитесь! — взмолился Натан Ли.

Окс всадил металлическую рукоять между хребтом мумии и скалой. Что-то хрустнуло там — гравий, лед или позвонок. Он навалился всем своим весом. И все равно она не двигалась.

Натан Ли отпихнул его.

Окс выдернул из-за спины мумии ледоруб и высоко поднял его. А затем нанес удар.

Натан Ли пригнулся. Но целью был не он. Окс всадил наконечник ледоруба по самую рукоять в ключицу женщины. Затем вытащил его и нанес второй удар, пришедшийся в середину шеи. Будто вступил в смертный бой с трупом.

— Хватит! — закричал Ринчен.

Натан Ли ухватился за ледоруб, занесенный для третьего удара, и выдернул его из укрытой перчаткой руки профессора.

— Мы заслужили это! — прорычал Окс.

— Что именно? — спросил Натан Ли.

Изуродованное тело оставалось на своем месте. Из двух глубоких разрезов виднелись черное мясо и кости.

— Голову, — сказал Окс. — Больше ничего не возьмем. Отдай ледоруб.

Натан Ли зашвырнул инструмент как можно дальше. Он полетел вниз, жалобно позвякивая.

— Ладно, как знаешь, — сказал Окс.

Натан Ли решил, что тот сдался.

Окс наклонился. Голой рукой он выдрал у женщины нижнюю челюсть — она отделилась с жутким треском. Из-под ряда верхних зубов показался ссохшийся язык.

— Ну вот, теперь все. — Окс потряс перед ним напоминающей подкову челюстью с зубами и сухой плотью. — Тебя всегда воротило от этого. — Он сунул трофей за пазуху.

Ни один из них не ожидал того, что случилось дальше. Не проронив ни звука, на Окса кинулся Ринчен и отбросил к стене. Окс в ответ ударил его. Старого охотника это ничуть не напугало. Он поднял камень.

Натан Ли не хотел им мешать, но уступ был слишком мал для троих. Чтобы защитить себя и остановить драку, он стукнул Окса кулаком в висок. Другой рукой оттащил Ринчена назад.

Окс полетел через ноги женщины, взревел от ярости, но сумел быстро подняться. Нос был разбит. Кровь пропитала усы и капала на грудь парки. И тут гнев на его лице сменился замешательством.

Натан Ли огляделся.

Ринчен исчез.

Натан Ли выглянул за край уступа.

— Нет! — прошептал он.

Далеко-далеко внизу по склону летел, кувыркаясь, Ринчен. Неестественно вывернутая назад нога и рука болтались, словно из них выдернули кости. Натан Ли не в силах был отвести взгляда, решив про себя, что сломанная тряпичная кукла полетит до конца склона — еще как минимум полмили. Но в четырехстах футах от них Ринчен запутался в тросе. Розовый канат крепко захлестнул сломанную ногу, и проводник, резко дернувшись, прекратил падение. Трос натянулся, прогудев, как спущенная тетива. Ринчен повис.

Окс выглянул за край уступа. Из-под коросты солнечных ожогов и крови на его лице проступал неподдельный ужас.

— Ты все правильно сделал, — тяжело дыша, проговорил он.

— Что? — переспросил Натан Ли.

— Он хотел меня убить.

— Он пытался вас остановить.

— Он мертв.

Но Ринчен остался жив. В этом был весь ужас. Человек пошевелился, приподнял голову. Взмахнул рукой и вновь повис.

Натан Ли взял с земли свой рюкзак.

— И что теперь? — спросил Окс.

— Он все еще жив.

Ринчен вновь дернулся и снова замер.

— Ты убил его, — сказал Окс. — И изменить мы теперь ничего не можем.

Натан Ли уловил подвох в его словах. У него засосало под ложечкой.

— Он упал, — раздельно проговорил он.

— Кто б сомневался, — ответил Окс.

— Это был несчастный случай. Вы сами видели.

— Никто по нему скучать не будет. Да и я не стану болтать лишнее.

В душе Натана Ли поселилась тревога. Окс его явно шантажировал. Он попробовал успокоить себя. Это потом. Сначала — раненый человек внизу. Натан Ли балансировал на краю, всматриваясь вниз.

— Я за ним.

— И что потом?

— А потом все.

— Это как?

— А так. Я выхожу из игры. Отпустите меня, или я вас сдам. Слышите? Все кончено.

— Слышу, слышу, — мягко сказал Окс.

Натан Ли не заметил, как дрогнул голос Окса, и едва ощутил легкое прикосновение к спине. И вдруг понял, что летит вниз.

Это было совсем не похоже на его прежние падения. Когда срываешься с отвесной скалы и летишь через открытое пространство, иногда задеваешь каменные выступы, пока тебя не остановит страховка. В этот раз не было ни троса, ни свободного падения. Склон шел под углом. Навстречу неслись острые камни и белые пятна льда.

Натан Ли неумолимо сползал вниз. Он вылетел на скальное обнажение, чуть замедлил падение, потянулся, пытаясь обрести точку опоры, пролетел мимо второго обнажения и, попав на участок льда, получил новое ускорение. Натан Ли изо всех сил старался не перевернуться лицом вниз. Он словно бежал с установившейся предельной скоростью, пытаясь ухватиться за опоры, но они распадались в руках. Затем полетел кубарем, видя брызги собственной крови в воздухе. Удары он ощущал, как бы наблюдая за собой со стороны. Он решил, что вот-вот потеряет сознание, но вскоре понял, что так легко не отделается. Оглушительные раскаты грома были вовсе не громом, а ударами по его шлему. Он станет свидетелем своей собственной казни.

И тут пришла боль. Не в конечности или ребре — скорее ощущалось, что кожу прошивают молнии. Мысленным взором он увидел, как разваливается на куски, подобно Шалтаю-Болтаю. «Вся королевская конница, вся королевская рать…»

Натан Ли услышал голос Грейс — тот пробился к нему сквозь всю эту сумятицу. Монотонное пение: «Спи сладко, сладких снов…»

Его выбросило на широкий скользкий участок. На этот раз вместо отчаянных попыток уцепиться за лед Натан Ли использовал его, чтобы, ладонью здесь, каблуком там, хоть немного замедлить падение.

Слева, чуть ниже, тянулась гряда серых камней. За ней склон резко обрывался. Больше шансов не будет.

Натан Ли собрал все силы и, оттолкнувшись руками, полетел лицом вниз на каменистую осыпь. Он падал, широко расставив руки, принося себя в жертву случаю.

Удар камней был страшен. Они впились в тело — он подставил себя их когтям.

«Держите меня», — молил он.

Они удержали. Полет прекратился.

В неожиданно наступившей тишине, широко раскинув руки, Натан Ли чувствовал себя пригвожденным к скале. В ушах звенело. Он поднял голову: ледник все еще ждал его внизу, хищно раззявив пасть.

Он то отключался, то снова приходил в себя, будто волны попеременно дарили ему сознание и уносили вновь. Земля под ним вздымалась и опадала. Сам он не двигался.

Натан Ли не понимал, жив он или уже нет. Были основания поверить в то, что он, скорее всего, погиб. Небо чистилища сеяло на него пепел. Сощурившись, он понял, что это снежинки.

Когда Натан Ли открыл глаза в следующий раз, он увидел вдалеке Окса — муравья, проворно спускающегося с горы. Опасное место профессор благополучно преодолел и теперь пробирался сквозь зону грозы. Натан Ли не стал его звать. Этот человек только что сделал все, чтобы убить его. Через несколько минут Окс исчез из виду.

Горизонт потускнел. Камень и лед, небо и твердь — все стало сливаться воедино. Пошел липкий снег, опаливший ему язык, когда он открыл рот. Будто слезы, заскользили по лицу капли талой воды. Тепло плоти, догадался он. Живой.

Натан Ли сделал усилие, чтобы поднять руку. Она медленно повиновалась. Перчатку сорвало, кожа на руке ободрана. Он поднес кисть ближе к лицу и уставился на пальцы, сгибая их. Так, по кусочку, он пытался собрать себя. С огромным усилием сел. Отстегнул застежку ниже подбородка: красный шлем весь исцарапан, треснул от края до макушки.

Левая нога согнута и распухла в колене.

Натан Ли ощупал ногу. Попытался выпрямить, давя на нее. Но всякий раз боль вынуждала его отступать. В конце концов зажал ногу меж двух камней и потянул. Сустав щелкнул, Натан Ли завопил. Колено встало на место.

Когда он опять открыл глаза, близилась ночь. Густо сыпал снег. Над головой змеились молнии. Натан Ли задремал.

В следующий раз он пробудился от шипения пластика по снегу. Через несколько минут звук повторился — ну точно: так шуршит снег по брезенту палатки. На мгновение ему пришло в голову, что Окс раскаялся и вернулся, спустил его с горы и положил в палатку. Но Натан Ли быстро понял, что по-прежнему лежит на каменной осыпи. Он жутко озяб.

Далеко в стороне в сумерках двигалась призрачная фигура. Вновь зашуршал снег, соприкоснувшись с брезентом. Он подполз ближе. Это был мешок для трупа, все еще частично заполненный воздухом, удерживаемый здесь несколькими унциями снега и готовый вот-вот сорваться и улететь. Натан Ли схватил его.

Преодолевая тошноту, он одеревеневшими пальцами ухватил застежку молнии и расстегнул ее. Из последних сил заполз в мешок, расправив пластик вокруг ног. Застегнул молнию, оставив маленькое отверстие, чтобы дышать.

Он очнулся, хватая ртом воздух, ослепший от темноты. На грудь будто навалился монстр и разрывал ее когтями. Его скрутила паника: никаких воспоминаний, ни малейшего представления, где он и что с ним случилось. Он забился в истерике. Рука нащупала молнию и рывком расстегнула ее. Натан Ли замолотил по белому покрывалу, наполняя легкие воздухом, разгреб снег и сел, опираясь на локти. Моргая и щурясь, увидел себя в загробном мире — на устланном свинцовой белизной склоне. Небо казалось грязным. И не было цвета. Никакого. Куда ни глянь — всюду громоздились горы. Вершины тянулись в никуда. Свет был таким блеклым, что Натан Ли чувствовал себя незрячим. Он отогнул рукав: часовая стрелка напротив единицы. Час пополудни следующего дня.

Так и сидел он, положив руки на разрытый снег. Голова гудела. В глотке саднило. Пальцы на одной руке были толстыми, как сардельки. Он попробовал шевельнуть ногой под снежным покрывалом и от дикой боли завалился навзничь.

Натан Ли отчаялся и перестал что-либо предпринимать. Он лишь оплакивал себя. Вспомнив о снимке Грейс в кармане рубашки, полез за пазуху. Ногти были содраны, и пришлось повозиться. Наконец достал фотографию.

Внезапно мир вокруг обрел краски. Среди желтых подсолнухов стояла Грейс в колготках с красными сердечками. Небо было чистейшей синевы. И все тонуло в солнечном свете.

Он тогда попросил ее улыбнуться. Грейс же, как всегда, была напряжена и угрюма. Ее синевато-серые глаза как будто смотрели на него прямо сквозь оптику. Он знал, что Грейс его любит.

Натан Ли поднес снимок ближе. Смахнул слезы, коснулся ее личика, посмотрел вниз на себя. Вот это он оставит своей дочери в наследство? Частично погребенный, высушенный, как мумия, похожий на игрушку «Джек в коробочке»? И все потому, что он отчаялся?

Он аккуратно возвратил фото в карман и принялся себя откапывать, черпая пригоршнями снег, разъяренный собственной слабостью. Через два часа он выбрался наконец из своей снежной могилы.

Колено раздулось до толщины бедра. Натан Ли пристроил мешок для трупов под искалеченную ногу как салазки и пополз.

Около трех часов дня Натан Ли оказался на местности с более плоским рельефом. Придерживая колено двумя руками и волоча за собой ногу, он смог кое-как передвигаться.

Так он выбрался в лощину, на дне которой была их стоянка, и по ней — к тому месту, откуда была видна выстроенная погонщиками яков каменная стена для защиты от ветра. Вооружившись камнем, он почувствовал, что еще не утратил решимости. Если Окс опять станет угрожать, он перебьет ему ногу. И тогда оба будут на равных — двое калек. Если же и это не остановит Окса, Натан Ли раскроит голову этому ублюдку.

Добравшись до стены, он заглянул на другую сторону.

Голубой палатки не было.

Пять дней он пересекал ледниковое отложение — морену, преодолеваемую обычно за полдня. Натан Ли обнаружил в валунах посох проводника, ставший ему костылем. Его все сильнее изводил голод, пухло колено. Первый сезон дождей заканчивался, и снег таял, даря ему тысячи ручейков для питья. Нити ледниковой воды сплетались вместе, сливаясь в струю, а затем — в небольшой поток.

Бесплодная, голая морена сменилась долиной с полевыми цветами. За три дня он преодолел шесть миль, медленно, но неуклонно спускаясь с горы. Воздух становился все более насыщенным. Среди сосен поблескивали рододендроны. Он пробовал на вкус зеленые листья и волокна сосновой мякоти. Его тошнило. Он обманывал желудок, наполняя его ледниковой водой молочно-белого цвета. Несмотря на сильный голод, Натан Ли чувствовал, что с каждым часом голова становится все более ясной. Он понимал: это дурной знак. Иллюзорная эйфория.

На следующий день он достиг пещеры отшельников. Разумеется, она оказалась пустой. Окс разграбил их тайник, набив себе брюхо едой, и как следует выспался, прежде чем отправиться дальше. Единственное, что Окс не взял, — пятифунтовый мешок цампы. Еще по дороге сюда он объявил эту пищу, которую Ринчен готовил из жареного ячменя, несъедобной. Смешанная с водой цампа представляла собой липкое коричневое тесто. Для Натана Ли она была как причастие.

Вдали замаячил еще один перевал — Шиптонский. Он не достигал по высоте и 18 000 футов, но Натан Ли был слаб, и головные боли не прекращались. Целую неделю он карабкался вверх через холодный туман, еще одну — вниз. Высоту он определял по активности пиявок. Hirudinea suvanjieff обитали не выше 7500 футов. Они тянулись к нему с листьев и ветвей, словно скользкие черные пальцы. Каждые полчаса он соскребал их с лодыжек и запястий, а некоторых съедал, ощущая во рту вкус собственной крови.

В последний день июля он достиг цепного пешеходного моста через бурную реку Арун. Исток свой Арун брала в Макалу. Начало оказалось концом.

Он пришел в деревню под названием Кхандбари. На улице ни души. Потом выяснилось, что жители были заняты охотой на бешеную собаку: разложив широкие листья с отравленным рисом, все укрылись взаперти и наблюдали. Когда он доковылял до середины деревни, люди приникли к окнам. Несомненно, он являл собой довольно странное зрелище: борода, деревянный костыль, накидка из мешковины. Натан Ли так изголодался, что поднял листок с рисом, но они криком остановили его.

Он сел на скамейку перед маленьким зданием школы. Вскоре подошли двое полицейских в коричневой униформе и кроссовках «Найк». Тот, что был моложе, выглядел испуганным. Поначалу Натан Ли решил, что страж порядка опасается притаившейся где-то собаки, но быстро сообразил, что источником страха этого человека был именно он.

Старший полицейский был вооружен короткой бамбуковой дубинкой, зажатой под мышкой.

— Предъявите, пожалуйста, паспорт, сэр, — попросил он.

— Потерял, — просипел Натан Ли.

— Значит, вы тот самый джентльмен с Макалу?

Они знали о нем. И в этот момент его оставили последние силы. Окс, конечно же, проходил тут и сочинил историю собственного спасения от жестокого и вероломного напарника. Натан Ли слишком устал, чтобы вносить в нее коррективы.

— Пожалуйста… не найдется ли у вас немного чаю? — попросил он.

Беседа прервалась: молодой полицейский побежал за чаем. Это заняло несколько минут. Пока тот отсутствовал, Натан Ли спросил:

— Что дальше?

— Все будет хорошо, сэр, — ответил полицейский.

Молодой человек вернулся с массивным стаканом, полным чаю с молоком и сахаром. В другой руке он держал древние кандалы.

Натан Ли принял питье. Он спокойно наблюдал за тем, как стражи порядка застегнули кандалы на лодыжке здоровой ноги. Происходящее казалось ему нелепым сном. Дома его ждет дочка. Он не дурной человек. Они разберутся. «Все будет хорошо, сэр…»

По доброте душевной полицейские не стали пристегивать его распухшую ногу; цепь от второго кольца кандалов лежала на земле. Все стало просто и понятно: изверг пойман.

Керкира, Корфу

По окончании мессы правоверные толпились на площади, общаясь с соседями, наслаждаясь последним спокойным часом перед прибытием туристов. Пасха отшумела. Мумифицированное тело местного святого торжественно пронесено по улицам и возвращено в церковь его имени. В городском музее сдули пыль с 2600-летней статуи горгоны Медузы со змеями вместо волос. На пороге стоял сезон заработков.

Через сорок минут паром из Италии пришвартуется в Новом порту. Первые орды болезненно-бледных британцев и немцев сойдут на берег. До окончания лета количество посетителей достигнет десятков тысяч: кто-то отправится на другие острова, большинство же проваляются на пляжах Корфу. И никто не минует столицу острова. А там все уже было готово. Бродяги-рембетис настроили свои бузуки и электрогитары. Кафе и бары запаслись спиртным. Проститутки, таксисты и хозяева отелей изнывали от нетерпения.

Стояло чудное утро. Солнце было теплым, море синим. Горы над островом ярко зеленели от поросли базилика и розмарина, тимьяна и орегано. Коты, разомлевшие от жары, сонно щурились из окон и цветочных ящиков.

Внезапно по узкой улочке разнесся крик, затем второй, еще яростней:

— Да стой ты, придурок!

По извилистому проулку несся вниз молодой парень с безумно выпученными глазами, с трудом укрощая свой велосипед. Здоровенный рыбак протянул руку и сцапал парня, иначе тот неминуемо врезался бы в воскресную толпу. Велосипед влип в стену. Рыбак разжал пальцы — парень шлепнулся седалищем на булыжники мостовой.

— А, так это наш Спирос, — сказали люди.

Половина мужчин на Корфу носили имя Спирос в честь местного святого, мумифицированного Спиридона. Но что-то в модуляции их голосов выделяло именно этого. Спирос-дурачок, подсобник с фермы.

— Мадонна, мадонна…

По лицу парня катились слезы. На нем были грубые, в пятнах штаны и линялая футболка с надписью «Rolling Stones».

— Ну, что на этот раз, Спирос?

Спирос неловко встал с земли и принялся кричать о своем видении.

— Тише ты, — шикнула на него женщина. — Детей напугаешь.

Но тот не унимался. Ему явился ангел — над горами, в пригороде.

— Святая Дева собственной персоной!

С важным видом подошел местный бандит. Он пихнул Спироса:

— Не кощунствуй!

Здоровенный рыбак оттеснил бандита в сторону:

— Не трожь его. Он же дурачок.

— Тогда пусть заткнется. А то туристы разбегутся.

— Она идет сюда!

Спирос то и дело испуганно оглядывался вверх по улице. Все посмотрели туда и ничего не увидели.

Кто-то бросил в него мелкий камушек — так отгоняют собаку, потом еще один. Кто-то вокруг кудахтал, шипел, плевался.

— Она спустилась с небес, — не унимался парень.

— Ступай к своим козам, Спирос.

— Никогда не доверял его семейке, — сказал мужчина. — Посмотрите на его голубые глаза. Он наверняка из турок.

Ее заметили не сразу. Она выплыла из густых теней проулка и спускалась к ним. Может, она шла вниз под горку следом за дурачком или ее привлек перезвон церковных колоколов. А может, просто повиновалась силе тяжести, спустившись к морю.

— Боже правый… — прошептал кто-то.

Она была о двух ногах, но на человека мало похожа. Нагая, похожая на призрак, вся будто из стекла. Люди щурились, вглядываясь в затененное пространство: ее тело как будто мерцало, то появляясь в реальности, то исчезая. Она приближалась нетвердой походкой, как лунатик.

Когда она проходила мимо, Спирос обхватил руками голову и сжался в комок у стены. Рыбак таращился, не веря своим глазам, затем нерешительно стянул кепку. Перекрестился. Чуть раскачиваясь, она проплыла мимо, никого не удостоив взглядом.

— Что это? — пробормотал кто-то.

Перед ней раскрыла объятия площадь. Толпа расступилась к стенам домов.

«Кто она такая? Откуда?»

Она вышла на солнечный свет и сделалась еще более удивительной и нереальной. Кожа ее была почти прозрачной. Отчетливо видны вены и кости. Подсвеченные со спины солнцем, темным скоплением обрисовывались внутренние органы.

И все же она не являла собой отталкивающее зрелище. Скорее наоборот. Несмотря на жутковатые детали, красота женщины казалась несомненной. У нее были длинные волосы, черные, за исключением прозрачных корней, переплетенные цветами и травами. Фигура — чувственная и пышная, с изумительной грудью и широкими изящными бедрами.

Она остановилась. Кое-кто обратил внимание на ее голени и лодыжки. Кожа на них была содрана. Ее покусали пастушьи собаки. Из ступней по бокам торчали колючки. Даже если эта неземная красавица спустилась с небес, всем было ясно, что она долго шла пешком.

Быть может, ее остановил запах моря, тепло солнца или ровная тарелка площади, во всяком случае ее уже не тянуло под гору. А может, она увидела собор. Никто не знал, отчего она остановилась посреди толпы.

— Как твое имя? — крикнул мужчина.

Ничто в ее сияющем лице не выражало понимания. Она, похоже, даже не услышала вопроса. Ее безмятежность и миролюбие потрясали.

— Откуда ты пришла к нам? — спросил кто-то.

Рот ее открылся, исторгнув не слова, но лишь звук — будто начало песни. Чистота и простодушие таинственной незнакомки заставили всех смолкнуть. Люди вслушивались в единственную непрерывно звучащую ноту.

Она подняла руки в стороны. Произошло нечто удивительное. Как только ее кисти оказались вверху, за спиной вдруг вспыхнули и тут же пропали радужные крылья. Ее плоть преломила свет, как призма. Она обратила лицо к солнцу, и все тело ее засветилось радугой.

— Что же это за чудо? — ахнули в толпе.

Кто-то, возможно, и признал бы ее, даже в таком виде, будь она дочерью острова. К тому же никто в этом городе никогда не встречал Медею, пятую жену Никоса Энгатроменоса. Каким бы прекрасным ни казалось ее тело — здесь она была чужой.

Старушка, вся в черном, осмелилась выйти вперед. Судорожно сжимая четки, она протянула руку и коснулась ангела. Неземное создание подняло руку и слепо повернулось к старухе. По толпе прошелестел ропот.

Старая женщина приблизила к ней свое лицо и что-то решила про себя. Она опустилась на колени и проговорила:

— Evloyite[22]. — Обычно это слово использовалось монахами как приветствие. Она повторила его и попросила: — Благословите меня.

На черном одеянии старушки зажглась радуга.

Людей охватил религиозный экстаз. В коллективном сознании гостья предстала ангелом, спустившимся с небес.

И это слово побежало по толпе. Сотни людей потянулись ближе — преклонить колена, протянуть руку и коснуться ее. Те, кому посчастливилось пробраться вплотную, осеняли себя бусинками ее пота. Другие отрывали кусочки своих одежд и прикладывали их к ее чудотворной плоти.

В 12.10 со стороны моря долетел гудок. Швартовщики, торговцы, водители такси и хозяева кафе отделились от толпы, чтобы встретить полный туристов паром из Бриндизи.

Медея пела им. Она вся сияла и искрилась. О двух ногах, под крылами света пришла встречать своих курьеров чума.

Нью-Мехико.

Сентябрь. Четыре месяца спустя

Желтый школьный автобус вырвался из толпы. В подтеках яичного желтка, пятнах от пейнтбольных шариков и брызгах крови, он выглядел пришельцем из психоделического сна — машиной времени из эры Водолея. Эббот огляделся вокруг. Возможно, кое-кто из его спутников, смотревших в окна, в прошлом были «детьми цветов» — немытые волосы, затертые джинсы… Сейчас же они — интернациональная группа ученых, следующая по пути в Месу, больше известную как Национальная лаборатория Лос-Аламоса.

Все места в автобусе были заняты. Молодые и старые, богатые и бедные, чудаковатые и обыкновенные — все они привыкли ощущать себя на переднем краю исследовательских битв. Отсюда, с задних сидений, Эббот разглядывал бобрики вытравленных светлых волос и проколотые уши, длинные космы, лысые макушки, похожие на тонзуры монахов, тоненькие шейки, борцовские плечи, буйные кудри «сумасшедший ученый» и дорогие химические завивки — мужские и женские. Были среди них утонченные космополиты, умеющие вести за ужином витиеватые беседы. Встречались и те, кого склонность к самоанализу и природная застенчивость лишали дара речи. Некоторые обожали Баха, кто-то — Паффа Дэдди. Многие преподавали в университете или руководили лабораториями, субсидируемыми государством либо частным бизнесом. Кто-то открыл филиал и истратил десятки миллионов на свои биотехнические начинания. Большинство же составляли биологи, обычно люди более светские и основательные, чем, скажем, математики или физики, специалисты по теории элементарных частиц. Эббот считал, что причина этого — в их близости к живым существам, вне зависимости от размеров последних. В том или ином смысле, биологи управляли мирской суетой. Это не давало им соскользнуть в ирреальность.

Эббот руководил Национальной Академией наук. Недавние беспорядки бросили на него тень. Он организовал ученым короткий отдых — дал вкусить тихой жизни Юго-Запада. Ранчо Энкантадо — курорт к северу от Санта-Фе. Как-то раз здесь останавливался далай-лама: в вестибюле даже висел его снимок в ковбойской шляпе. В первые два дня слушали научные доклады, показывали фотографии и катались верхом на лошадях. Этим утром ученые встали рано, позавтракали оладьями с яичницей, сели в автобус и въехали прямо в эту ревущую и свистящую толпу, поджидавшую их на шоссе 40.

В ненависти толпы сомнений не было. Демонстранты выдерживали яйца на солнцепеке несколько дней, дав им как следует протухнуть. Сернистым газом пахло даже от полицейских, сидевших на корточках в дверном проходе автобуса. С бронежилетов похожих на черепашек-ниндзя стражей порядка обильно стекали неоновая краска и кашица гнилых продуктов, а ученые отворачивались, стараясь держаться от них подальше. Краска и гнилье — это так, озорство, думал Эббот. А вот кровь — опасная угроза. Это была человеческая кровь, по пинте собранная у радикальных анархистов. Во времена разгула СПИДа и гепатита С плескать в людей кровью — не пустые разглагольствования, а самый настоящий терроризм.

Газеты расценят это как очередную демонстрацию против генной инженерии. Завзятые сторонники мира подвергнут критике как проявление насилия, однако осудят злодеев-ученых. Шериф будет подчеркнуто сдержан, губернатор примется расточать извинения. Театр, одним словом. Эббот отлично знал работу этого механизма. Кто-то сидящий очень высоко дал команду нагнать страху божьего на видных деятелей «Генома XXI», двадцать первого симпозиума Проекта генома человека.

Эббот мысленно перебирал своих вероятных врагов. В сенате продолжается жестокая грызня из-за сокращений бюджета. На ученых смотрят как на паразитов. Выступая от имени избирателей своего округа, сенатор Джимми Роллинз из Канзаса, недоумок и дешевый плагиатор, опять взбеленился и брызгал слюной. Вполне вероятно, это лоббисты Европейского союза препятствуют поставкам в свои магазины генетически модифицированной пищи. Или фермерские союзы выбивают себе займы.

— Не изводи ты себя так, — сказала соседка Эббота, на именном жетоне которой значилось: «Элис Голдинг, КУ».

«КУ», пожалуй, было чересчур скромно. Калифорнийский университет сам по себе целая империя, включающая и Лос-Аламос. Окаменевший комок жевательной резинки прилип к стене рядом с ее клетчатой юбкой. Она легонько похлопала Эббота по руке.

— Время такое, Пол.

Ее густые с проседью волосы были стянуты в толстый «конский хвост». На лице играл яркий свет низкого утреннего солнца: в его сиянии терялись морщинки от смеха в уголках глаз. На мгновение Элис сделалась лет на тридцать моложе, превратившись в ту девушку, с которой Эббот познакомился, по иронии судьбы, на бурной демонстрации против войны во Вьетнаме. Она училась тогда в Корнельском университете, он — в Массачусетском технологическом институте. Все они были полны отваги в тот день и в ту ночь.

— Это были не какие-нибудь фундаменталисты или противники абортов, — зло проворчал он. — Ты же видела их лозунги. Банда луддитов, противников прогресса: Гринпис, «Земля прежде всего», «Люди за права животных», наемники АФТ-КПП[23]. Толпа линчевателей.

— А ты ее спровоцировал, — сказала она.

— Черт возьми, Элис, они всего лишь атаковали детский школьный автобус!

— Они атаковали идею.

— Подогретые ток-шоу и таблоидной ересью и управляемые демагогами.

— Пол, согласись, — сказала она совсем тихо. — Ты разъярен, потому что твой план сработал против тебя самого.

— Какой план? — спросил он.

— Ты использовал нас. — Ее глаза сверкнули серой сталью.

Она не выносила фальши в любом проявлении, считая ее надувательством. Именно поэтому Эббот отдал Миранду под опеку Элис, которая была ходячим уроком нравственности.

— Ты провел черту на песке. Они переступили ее. Видишь, как просто. Политика. Ты так же виновен, как и они. Хотел сделать заявление, а получил пинок под зад. Мерзко все вышло. Слава богу, никто не пострадал. Эти окна, кстати, не пуленепробиваемые.

— И что, теперь мы должны спрашивать разрешения у черни, чтоб творить науку? — бушевал он. — Кто-то ведь должен отстаивать свою точку зрения, Элис. Они же нападают не на одну только генную инженерию. Все естественные науки под огнем: отсюда и сокращение финансирования, и пустые аудитории, и клевета в газетах. Мы скользим назад в средневековье. Следующий этап — сожжение книг. Или нас самих.

— Хочешь, чтоб они любили тебя?

— Ну вот еще, — фыркнул он.

— Ты мечтаешь, чтобы они ощутили чудо научного открытия, восхитились и благодарили нас. Может, в один прекрасный день так и будет. Мы подарим им новый источник энергии. Или панацею от насморка. Или вакцину от этой средиземноморской хвори. Такие события цикличны. Но ты должен быть готов к тому, что на каждое славное прилунение «Аполлона» найдется какой-нибудь Галилей и расстроит твои планы. На каждого Солка или Кюри всегда есть Дарвин, обзывающий их обезьянами. На каждого Карла Сагана или Стивена Хокинга, пытающихся просветить народные массы, есть Менгеле или Теллер, дарящие им кошмары. Просто сейчас нам не с чем себя поздравлять, вот и все. А устраивать съезд генетиков у них на заднем дворе — дорога в никуда.

— На заднем дворе? Да мы уже на полпути в никуда.

— Ты знаешь, о чем я. Сам поднял шумиху в прессе, дав на прошлой неделе интервью той женщине из «Двадцать дробь двадцать». А ведь мог бы сфокусировать ее внимание на исследовании этого средиземноморского вируса и сделать из нас героев. Ты же вместо этого завел беседу об эволюции. Что значит: мутация есть Божий замысел? И с какой стати ты вдруг выбрал это ранчо в пустыне вместо того, чтобы поселить людей в Лос-Аламосе, где элементарно безопасней?

Еще вчера Эббот видел секретные отчеты Агентства национальной безопасности, в которых рекомендовалось немедленно закрыть границы США на трехмесячный срок. Это будет драконовская мера: ни воздушных, ни морских, ни сухопутных переездов, никаких транспортировок грузов, деловых путешествий в Париж и обратно или пасхальных каникул в Канкуне — на все это ожидалась директива президента. Политиканы и бюрократы будут ставить препоны до самого Судного дня. Экономика рухнет. Президент колебался. Но эпидемия ящура и коровье бешенство в Европе несколько лет назад, а совсем недавно схватка Америки с сибирской язвой оказались своевременными уроками, многому научив власти. Президент был близок к подписанию директивы. В настоящее время, однако, нет смысла сеять в народе панику. На самых верхах пришли к соглашению: пока работаем, как прежде. Элис, в отличие от Эббота, не входила в узкий круг посвященных.

— Средиземноморская вспышка эпидемии в тысячах километров от большинства американцев. Кроме того, европейцы справляются с ней. Нас это пока не касается. Мы живем в свободной стране, Элис, — вот о чем я хотел заявить. И наука все еще неотъемлемая часть жизни.

— И чтобы доказать это, ты подверг всех нас риску. Нам крупно повезло.

Она его все-таки уела. В некотором смысле эти люди были в его власти — от биологов до астрономов, от экспертов по робототехнике до охотников за бабочками. Занимая трон Царя науки, как его величали, Эббот опекал ученых, подкармливая фондами, которые волшебным образом вытягивал у Конгресса, корпораций и истинных адептов своей веры. Он давал им кров, защищал своим Моисеевым авторитетом, нанимал адвокатов по темным делам и специалистов по пиару. Он приспосабливал их исследования к своим грандиозным планам. Награждал за гениальность, не исключая даже выходцев из других стран, которых затянуло на его орбиту, послов науки, прибывших в его империю. И он чувствовал вину перед толпой. Он их властелин, и его работа — защищать каждого из них. Элис права. Вместо пейнтбольных шариков могли прилететь пули.

— Обожаю этот утренний час, — неожиданно заявила Элис, и Эббот взглянул на нее.

Элис делала вид, что смотрит в окно, покрытое пленкой разбитых яиц и слюны. Толпа напугала ее. Сейчас ей хотелось поскорее начать новый день.

За эти годы Эббот, как, впрочем, и Элис, не раз пытался объяснить себе, почему они так и не поженились в юности. Если б ты тогда сказал то или сделал это, говорили бывало они. Но свадьба так и не состоялась. Они шли каждый своей дорогой: находили спутников жизни, создавали семьи, теряли супругов. Смерть забрала у Элис мужа Виктора шесть месяцев назад, едва не прихватив и ее саму. Хирурги подлатали разбитое сердце, но она все еще была слаба.

Эббот, расчувствовавшись, хотел взять Элис за руку, задержать в своей, не для того, чтобы оправдаться или утешить ее, а просто напомнить им обоим, как все могло быть… Но не стал. Если бы они были моложе и будь от этого толк… Однако в брак ни один из них теперь уже не вступит.

Автобус свернул и направился к вершине холма. Они проехали через Лос-Аламос. Простенькие, непритязательные дома и зеленый парк — типичный американский городок 1970-х годов с населением, занятым на предприятии одной компании. Род ее деятельности звучал просто и понятно: Большая наука.

Они остановились у моста через каньон с отвесными склонами. Обычно автобус без остановок шел дальше, в исследовательский комплекс. Однако после демонстрации на выезде из ранчо Энкантадо в это утро здесь их встречали вооруженные до зубов солдаты. Офицер с планшет-блокнотом забрался в автобус и направился по проходу туда, где сидели Эббот и Голдинг. Элис будто заранее знала, в каком именно месте подписать ему документ. Офицер сказал: «Благодарю, мэм» — и принялся раздавать электронные пропуска и дозиметры. Солдаты дали знак водителю автобуса проезжать через временную баррикаду. Когда пересекли мост, напряжение спало. Вид пулеметов на «хаммерах» для многих ученых был в новинку. Они отнеслись к электронным пропускам и радиационным биркам как к билетам в тематический парк Джеймса Бонда.

Территория лаборатории занимала около двадцати квадратных миль, разбитых на технические зоны — корпуса с исследовательским оборудованием и офисные строения. В пятидесятые, когда люди были напуганы фильмами «Годзилла» и «Капля», Комиссии по атомной энергии США было поручено исследовать мутации, вызываемые ионизирующим излучением. Уж если правительство собиралось сбрасывать водородные бомбы или строить ядерные реакторы, требовалось изучить последствия. Со временем комплекс прошел своего рода модернизацию. Комиссия по атомной энергии стала министерством энергетики. Лос-Аламос перешел под крыло администрации Калифорнийского университета. Генетические исследования трансформировались в проект «Геном человека». И теперь Элис Голдинг и Пол Эббот, два бывших участника антивоенной демонстрации, управляли едва ли не всеми аспектами жизни и деятельности родины водородной бомбы.

Они въехали на пустую парковку перед недавно отстроенным зданием — на вывеске значилось: «Лаборатория Альфа». Автобус остановился. Одинокая скрюченная фигура в кресле-каталке встречала их. Человек в коляске был похож на искалеченного пилота истребителя: его кресло — настоящая кабина самолета, ощетинившаяся сложными техническими устройствами, рычагами управления и встроенным компьютерным терминалом.

— Кавендиш, — прошипел один из пассажиров.

— Черный принц, — подхватил кто-то.

Именно таким его запомнил Эббот на слушаниях комиссии в Вашингтоне два или три года назад. Ни пуговки — высокий, вплотную к шее воротник. Дешевые мокасины. Гладко выбритый маленький подбородок.

Основанием для первого слушания в Конгрессе стало печально известное «мясное дерево» Кавендиша. Спонсируемый компанией «Бюргер Кинг», Кавендиш трудился в частной лаборатории в Небраске и каким-то чудом явил на свет стадо безголовых коров. В действительности головы у них присутствовали, но генетически «обнуленные», очищенные от всего «лишнего»: крохотная оболочка из кости с двумя отверстиями — одно для дыхания, другое для приема пищи. Он исключил из проекта, то есть удалил у животных глаза, уши, челюсти и рога — все избыточное для рудиментарного состояния. Чисто технически каждое животное обладало мозгом: комочек мозгового ствола управлял работой легких и органов пищеварения.

До того времени никто не слыхал об Эдварде Кавендише. В мгновение ока все изменилось. Проигнорировав традиционные для мира науки публикации, он вывалил эту историю прямо на свет божий. От его фотографий мир испытал настоящий шок. «Мясные деревья» — так окрестил Кавендиш свои творения. Он привел внушительный перечень способов их использования. Животные могут послужить дешевым источником белковой пищи для стран третьего мира. Размещенные на специальных фермах, эти клоны позволят сохранить влажные тропические леса и вернуть пастбищные земли Америки бизонам. А поскольку коровы-мутанты рождаются в состоянии комы, подчеркнул Кавендиш, они абсолютно не испытывают боли во время «сбора урожая». Они не обладают сознанием, лишены «души животных», поэтому даже вегетарианцы могут есть их без угрызений совести.

Ученые мужи тотчас вцепились в самую суть проблемы. Если кто-то может сотворить безголовых коров для сбора «урожая» мяса, почему невозможно создание безголовых людей для трансплантации органов? В течение нескольких жутких недель Кавендиш находился в центре внимания международной общественности, даже опередив с небольшим преимуществом супертайфуны в Бангладеш и взрывы автомашин в Квебеке. Таблоиды, продающиеся в супермаркетах, вздымали народную истерию до небес. У каждого было свое мнение — от ковбоев, предсказывавших конец семейным фермам, до епископов и философов, порицавших насилие Кавендиша над природой. В итоге инцидент обернулся для него дерзким и неловким «первым балом» в свою честь, театром одного актера. Конгресс оперативно издал закон, запрещающий «мясные деревья». Но это не стало концом Кавендиша.

Вторично Эббот столкнулся с ним после «неандертальского» инцидента. Использовав ДНК из замороженного альвеолярного нерва нижней челюсти и «позаимствовав» матку у джерсийской дойной коровы, Кавендиш клонировал младенца неандертальца. И вновь его детище потрясло мир и вызвало неожиданный поворот событий. Поскольку гомо неандерталис был по самому строгому определению не гомо сапиенс, Кавендиш умудрился обойти все табу, технически не нарушая их. Психологический барьер был преодолен. Настало время клонирования человека.

Президентская комиссия под председательством Эббота с сознанием долга выслушала моралистов и соискателей «Цыпленка Цыпы»[24]. В ходе слушаний Эббот проникся уважением к Кавендишу. Презрение молодого человека к нерешительному и боязливому исследованию коренилось в его глубинной мизантропии. Он был умен и дерзок и обладал искусным коварством молодого турка. В чем-то Кавендиш был точной копией Эббота в те годы, когда тот еще не осознал, что общественность есть не инструмент, а набор инструментов.

— А я думал, он вне закона, — сказал один из ученых.

— Нет, всего лишь под цензурой, — ответила женщина. — Ему еще позволяют баловаться здесь. По-любительски, но на деньги налогоплательщиков!

Именно Эббот упрятал Кавендиша в Лос-Аламос после «неандертальского» конфликта. Элис презирала этого человека, но смирилась с доводами Эббота. Наука не могла позволить себе потерять такую ясную голову, как у Кавендиша. И в то же время нельзя было разрешать ему бесконтрольно неистовствовать в мире. Теоретически в Лос-Аламосе его гений можно было держать в клетке под бдительным наблюдением его величайшего критика — Элис. Проблема в том, что у нее под надзором было еще пятьдесят проектов плюс совещания по бюджету и системе управления университетом. Однако ее сердечный приступ фактически исключил возможность контроля над Кавендишем. Никто толком не знал, чем он занимался последние шесть месяцев. Искусственная матка находилась в процессе создания — вот и все, что было известно Эбботу. И каким-то образом в этом была замешана Миранда.

Стоя у окна, Эббот поискал ее взглядом. С годами он все больше скучал по своей мятежной дочери. Пола не удивило, что она не пришла встретить его. Холодная, надменная Миранда, унаследовавшая эти черты характера у отца. Элис прочитала на его лице разочарование.

— Мы найдем ее, — сказала она. — Миранда хочет видеть тебя.

— Не сочиняй, ладно? — попросил он. — Будь уж так любезна.

— Прими ее такой, какая есть, — сказала Элис. — Это будет началом. Попробуй гордиться ею.

— Думаешь, я не горжусь?

— Пол, — сказала она, — Миранда не враг тебе.

— Что?

Но Элис молчала.

Кряхтя под весом оружия и защитного снаряжения, копы сошли первыми и заняли позиции. Как дети на экскурсии, ученые высыпали из автобуса. Нескольким престарелым помогли спуститься по ступеням. Сентябрь только начался, но здесь, на высоте восьми тысяч футов, было прохладно. Они теснились группками, кое-кто кутался в шерстяные пледы с логотипом ранчо Энкантадо.

— С добрым утром, — радостно приветствовал Кавендиш всех сразу.

Он скользнул взглядом по прибывшим, будто считал по головам. Заметил Эббота, Голдинг, признавая их власть.

— Ба! — кивнул ему кто-то в ответ.

Увидев автобус снаружи, пассажиры пришли в ужас от нанесенного ему ущерба.

Кавендишу, казалось, не было до этого никакого дела.

— Давайте за мной, — сказал он. — Вы опоздали. Вот-вот начнется.

— Ведите себя прилично, — громко предупредила какая-то женщина.

— Вот именно, — добавил кто-то еще.

Они задирают его, подумал Эббот. Их гложет любопытство, а они не желают в этом себе признаться. К тому же Кавендиш пугал их. Вновь прибывшие входили внутрь. Кавендиш дождался, пока Эббот помог Элис сойти со ступенек автобуса.

— Все еще выздоравливаем, доктор Голдинг? — любезно поинтересовался Кавендиш.

У него были васильково-синие глаза и длинные черные ресницы. К несчастью, эта благородная красота еще больше подчеркивала искажавшую его лик гримасу страдания. Казалось, что, даже когда Кавендиш чему-то удивлялся, его лицо не выражало ничего, кроме суровости.

Эббот почувствовал, как напряглась рука Элис на его локте.

— Извините, доктор Кавендиш, — ответила она. — Хирурги поспели вовремя. Так что вам придется терпеть меня на работе еще несколько лет.

— Вы не так меня поняли, — сказал Кавендиш. — Воздух здесь разреженный, и новичкам первые дни приходится туго.

— Я не новичок, — ответила она.

«Что происходит?» — недоумевал Эббот.

Их диалог мало напоминал обычные бюрократические трения. Он открыл было рот, но передумал вмешиваться. Это территория Элис, ее норовистый сотрудник, и дело касалось только их двоих. Он отвернулся. Водитель автобуса брызгал спреем для мытья стекол на кевларовые жилеты копов и вытирал их бумажными полотенцами.

— Как сказать… — возразил Кавендиш. — Вы не навещали нас почти полгода.

— В связи с чем приказала каждому отделу отчитываться ежемесячно. А вы это проигнорировали, укрыв свою работу завесой молчания. Я не люблю сюрпризы.

— Верно, — сказал Кавендиш.

Он не желал вянуть на корню. Мечтал заполучить должность Элис или, как минимум, избежать ее надзора. Эбботу было очевидно: этот человек грезил о своем королевстве.

Кавендиш повел их в здание.

Все трое зашли в лифт. Подсвеченная настенная панель демонстрировала: три этажа расположены под поверхностью земли и три над ней. Они опустились на четвертый уровень; не исключено, что существовали и более глубокие. Эббот знал: это не единственное здание с многоуровневыми подвалами. Во времена холодной войны Лос-Аламос и создавали именно с таким расчетом, чтобы здесь можно было укрыться при взрыве термоядерной бомбы.

Лифт доставил их в небольшой выложенный красно-белой кафельной плиткой вестибюль с несколькими дверями. Заметно ощущалось избыточное давление воздушного шлюза. Теплый поток дул Эбботу в лицо, словно тропический бриз. Посередине воздушного шлюза он разглядел нехитрые ультрафиолетовые ворота. Источник омывал каждого посетителя душем низкорадиоактивного излучения, убивая принесенных извне микробов на одежде и коже.

— Родовой зал, — объявил Кавендиш.

Дальняя дверь скользнула в сторону.

Они словно совершали погружение в морские глубины. Помещение представляло собой пещеру тридцати футов высотой, залитую тусклым зеленовато-голубым светом. Две стены занимали рабочие станции, каждая со своим комплектом приставных лестниц и переходных мостков. Вдоль третьей вытянулся ряд застекленных кабинетов, напоминающих ВИП-ложу на стадионе. В центре высился огромный сферический резервуар-аквариум из стекла, усиленного металлическими ребрами жесткости. Воздух ритмично пульсировал.

— Это заключительная стадия работы нашей искусственной матки, — объяснил Кавендиш. — Звук, что вы слышите, идет от монитора, следящего за сердцебиением плода.

Эббот тотчас стал сопоставлять факты. Посчитал пульс: если он и принадлежал человеку, то, во всяком случае, не младенцу. Вода была голубого цвета. Синтезированная амниотическая жидкость, предположил он. На платформе у воды трое мужчин и высокая женщина в гидрокостюмах прилаживали на лица маски и загубники аквалангов. Похоже, в самом деле здесь шла подготовка к родам.

Голдинг выглядела ошеломленной.

— Как вы умудрились все это достать? — потребовала она ответа. — Ничего подобного в бюджете не было.

— Почти все добро насобирал в других лабораторных корпусах мой ловкач-помощник, — ответил Кавендиш. — А у нас было то, что хотели заполучить другие лаборатории. Прямой товарообмен. Без всяких документов и денежных операций. Бюджет не затронут.

— Ваш ловкач?

— Мой специалист по закупкам, если хотите. Я с ним и раньше работал. Он бродит тут где-то рядом, здоровый такой парень. Смышленый, изобретательный. Я решил взять его на борт.

— Это не пиратский корабль, — сказала Голдинг. — Объясните, что здесь происходит.

— Справляемся, используя только подручные средства и ничего больше, — ответил Кавендиш.

Ассистент передал свернутую в трубочку распечатку ЭКГ с отметками карандашом и синими чернилами. Кавендиш развернул ее на коленях и клавиатуре компьютера.

— Мы на финишной прямой, — объявил он Эбботу и Голдинг. — Если вы присоединитесь, будем готовы начинать.

Они перешли железный решетчатый мост и приблизились к остальной группе в кабинках наблюдения на полпути к стене с аквариумом. Зеленовато-синий свет струился по лицу Элис. Послышался всплеск. В ореоле из белых пузырьков появился аквалангист с длинными стройными бедрами.

— А матерью вполне могла быть она, — сказала Элис.

Эббот вздрогнул от удивления, узнав Миранду.

К девушке присоединились остальные ныряльщики. Они образовали круг и, подняв головы вверх, замерли в ожидании. Через минуту в воду опустили плексигласовый контейнер размером с небольшую телефонную будку. Аквалангисты сошлись и быстро открыли контейнер — в нем находился темный, испещренный венами зародышевый мешок с болтающимся витком то ли мягкого кабеля, то ли пуповины.

Работая ластами, пловцы бережно придерживали мешок со всех сторон, бдительно наблюдая за цветными проводами, уходящими к поверхности. Один из них подключен к монитору состояния плода, решил Эббот, остальные передают другую необходимую информацию.

Затем он разглядел, что лежало, свернувшись клубком, в мешке. Элис застонала.

В озаренном подводными светильниками мешке согнувший ноги, скорчившийся силуэт отчасти напоминал роденовского Мыслителя. Ожидание буквально наэлектризовало ученых. Они не отрывали глаз от свободно плавающей утробы. Орган пульсировал.

Насколько мог видеть Эббот, силуэт в мешке выглядел чересчур крупным. Сжавшийся в позе зародыша плод был размером с любого из кружащих вокруг дайверов. Даже неандертальский младенец был в четыре раза мельче. Как они сотворили такого гиганта?

— Кавендиш! — раздался возмущенный возглас из рядов наблюдавших. — Где вы, бога ради!

— Здесь, — отозвался Кавендиш. — Я по-прежнему с вами.

Все посмотрели вверх. Поднявшись на маленьком лифте, он теперь восседал над ними рядом с резервуаром. По лицу Кавендиша скользили зеленые блики монитора его компьютера.

— Тринадцать недель назад клонированный эмбрион был имплантирован в искусственную матку — ту самую, что вы сейчас наблюдаете плавающей в нашем родильном резервуаре.

Он говорил быстро и четко.

Никаких вопросов и ответов. Он спешил, словно стараясь угнаться за биением нового сердца.

«Тринадцать недель! — подумал Эббот. — От зачатия до рождения всего три месяца? — Затем новая мысль: — Миранда».

Он вспомнил ее маленького монстра Уинстона, рожденного в состоянии полной зрелости.

— Наша матка знаменует собой революционный прорыв, — разглагольствовал Кавендиш. — В состав тканей зародышевого мешка входит нейлон — для большей прочности на растяжение — и материал из собственной ДНК эмбриона. По мере развития плода росла и матка. Пупок сделан из эмбриональной ДНК в сочетании с генами паучьей нити, что дало возможность подсоединить пластиковую трубку. В течение беременности питательные вещества, выращенные из стволовой клетки самого эмбриона, поступали по эластичной трубке. Еще одна была присоединена к обыкновенному искусственному сердцу — благодаря этому насыщалась кислородом кровь и удалялись загрязнения. Внутри зародышевого мешка поддерживалась температура девяносто восемь и шесть десятых градуса по Фаренгейту.

Аудитория слушала без признаков радости.

— Вот жулик, он все-таки сделал это, — проворчал мужской голос.

— Но тринадцать недель? — удивлялись биологи.

Внешне плод явно напоминал человеческий, в то же время как будто не являясь таковым.

Кавендиш не обращал внимания на гул голосов.

— Его рождение — а это мальчик, я немного подпорчу сюрприз, — мы рассчитали так, чтобы в нем приняли участие вы. Я рад объявить, что время настало!

— Стойте! — крикнул кто-то. — Остановите это, ради бога!

Толпа расступилась, и перед ними предстал сэр Бенджамин Барнс, хрупкий старичок-британец, опирающийся на вересковую трость. Один из создателей учения о ДНК, он пустил свою Нобелевскую премию на личное обогащение и соблазнение красавиц разных наций. Он также всячески ставил палки в колеса тем, кто пытался следовать по его стопам.

— Это ваше шоу уродов погубит всех нас. Вы представить себе не можете, на что способна толпа…

С лица Кавендиша не сходила загадочная улыбка Моны Лизы. Он дал старику договорить.

— Если вас правильно учили, сэр, — продолжил Барнс, — вы обязаны знать, что наука — это неторопливый, мирный и осторожный процесс. Людям нужно время, чтобы понять смысл ее открытий. Переварить, так сказать.

Кавендиш вскинул голову, прислушавшись к биению пульса — тот участился. Это противоречило осторожности.

— Боюсь, на это времени уже не хватит, — сказал он. — Если только вы не хотите убить это невинное создание вашими добродетелями.

Старик Барнс ударил тростью об пол. Резиновый наконечник не издал ни звука.

— Это принуждение. Я возражаю. Решительно протестую!

Пульс ускорился.

— Значит, сэр Бенджамин голосует за смерть, — сказал Кавендиш. — А остальные?

Эббот внимательно наблюдал за этой стычкой. Он знал ее исход или думал, что знает. Ребенок должен родиться. Но не раньше, чем Кавендиш обуздает их волю. Он атаковал их лицемерие. Долгие годы люди понимали, что проблема клонирования человека вот-вот будет решена, и ждали новостей. Они уже обладали технологией, генетической картой, навыками, но не могли сделать одного — осмелиться.

Маленький отряд ученых безмолвствовал. Сердце ускоряло бег: усиленный динамиками пульс бился уверенно, сильно, тревожно. Элис подала голос:

— Вы вывернули природу наизнанку.

— Я сотворил что-то новое? — парировал Кавендиш. — Себя не забудьте. Мы ведь с вами делаем одну работу.

— Именно это мы и не делаем, что и подчеркнул сэр Бенджамин.

Эббот выжидал. Проигнорирует Кавендиш? Обзовет их глупцами? Он оказался умнее.

— Если я правильно помню, — ровным голосом сказал он, — Прометей не спрашивал у богов разрешения забрать огонь. Он протянул руку и отобрал его у них.

— И был наказан: обречен на вечную муку, — напомнила ему Элис.

— Да, но он знал, чем рискует, и отважился на это, — сказал Кавендиш. — Озарил светом нашу кромешную тьму.

Монитор плода пульсировал в ушах. Фигура в мешке начала вяло ворочаться. Плавая в резервуаре, Миранда провела руками по стенкам мешка, будто успокаивая не рожденное еще дитя.

Элис не сдавалась:

— Чего ради?

— Как сказал великий Оппенгеймер, — ответил Кавендиш, — «когда вы видите что-нибудь технически аппетитное, вы устремляетесь вперед и делаете это».

— Но цель-то какова?

Кавендиш пожал плечами.

— Как знать? Однако уверен, когда-нибудь ее отыщут.

Все смотрели на Элис. Она была его боссом. Он подчинился ей, но лишь затем, чтобы вынудить ее уступить.

— Принимайте роды, — едва слышно проговорила она.

— Как вам угодно.

Кавендиш решительно вдавил кнопку на компьютерной панели кресла-каталки. Это был сигнал.

Один из пловцов перекусил цветные провода кусачками. Звуки пульса угасли. В наступившей тишине все слушали, как отдаленный голос ведет отсчет до нуля. Провода вытянули из резервуара.

В руке Миранды появился скальпель. Она сделала аккуратный надрез. Мешок раскрылся. Его содержимое хлынуло наружу розоватой струйкой, ухудшившей видимость. Остальные пловцы помогали раздвигать края надреза одновременно с движением скальпеля. Когда с плаценты сняли плодную оболочку, в воду выплыло еще больше остатков органических веществ. Поначалу за спинами пловцов и розовой дымкой никто не мог разглядеть новорожденного.

Наконец клон выплыл наружу. И стал тонуть, тут же погрузившись в воду вверх тормашками, как упавший скалолаз, а пуповина тянулась следом, будто лопнувшая страховка. Эббот подумал, что, может, скальпель сорвался: из головы новорожденного потянулась черная струя. Но это оказалась не кровь, а длинные, в три или четыре фута, волосы.

Миранда резко изогнулась и нырнула. Словно в замедленном повторе, она развела руки и подхватила новорожденного снизу. Его волосы окутали ей плечи.

Это был не младенец. Клон расправил руки и выпрямил ноги, на каждой конечности виднелся ряд загнутых, переплетенных между собой ногтей. У него была борода. Волосы и ногти, росшие на протяжении всей жизни, догадался Эббот. Растительность на теле клона казалась абсолютно черной на фоне кожи, никогда не видевшей солнца.

Остальные ныряльщики подплыли к Миранде и все вместе направились к поверхности, бережно придерживая между собой новорожденного. Когда они достигли смотровых окошек, клон неожиданно пробудился в новом для себя мире. Он открыл глаза. Голубые. Васильковые.

— Смотрите! — охнул кто-то.

Даже за стеклом маски было видно, насколько потрясена Миранда.

Лицо существа нельзя было не узнать. Кавендиш клонировал самого себя. Отчаянная дерзость.

Глаза новорожденного раскрылись еще шире. Клон повернул голову и заметил ученых по ту сторону стекла. Над струящейся бородой мелькнула тусклая улыбка.

— Видели? — спросил Эббот шепотом у Элис.

— Ну конечно. — Элис вся кипела. — Он нас приговорил. Джинна выпустили из бутылки.

— Нет, Элис. Он улыбнулся. Он узнал нас.

Катманду. Тюрьма Бадригхот.

Тринадцать месяцев спустя

Очкастой горгульей сидел Натан Ли, скрестив ноги, на подоконнике с книжкой сказок для Грейс на коленях. Почти год он работал над ней. Было раннее утро. Голубоватый туман окутал то, что осталось от его пальцев на ногах. За спиной на полу дремали, прижавшись друг к другу, трое прокаженных.

«…А по ночам этот дворец принадлежал мне, — выводил Натан Ли печатными буквами. — Я прислушивался к ударам своего сердца и едва слышному царапанью коготков на лапках гекконов. Для ящериц я был здесь королем».

Он оставил пробел в четыре дюйма для иллюстрации.

«Придумаю попозже, — решил он. — Например, лабиринт в стиле Эшера, вид сверху. Или натуралистическую зарисовку геккона. — Он был неплохим художником. — Раскрашу его тонким слоем сепии или нанесу несколько слоев акварельной краски сухой кисточкой. На такой старой рисовой бумаге надо писать очень осторожно».

«Я глядел вниз, на людей, шагающих по своим будничным делам. — Натан Ли пригнулся, чтобы лучше видеть чернила. Мерцала свечка в жестяной банке. — Как бы громко я ни звал их, меня будто не замечали. Ни одна живая душа. Но как-то раз маленькая девочка вдруг подняла голову и взглянула на мое окно».

Натан Ли любил этот час. У него вошло в обычай просыпаться первым среди узников. Вот-вот забрезжит рассвет. Начнут кукарекать петухи, лаять собаки. Девять сотен мужчин от мала до велика наводнят двор, бормоча молитвы и отхаркивая привкус ночи, галдя и умываясь, выторговывая друг у друга дополнительную пайку риса, старые киножурналы на хинди или рваную одежду. Шум не стихнет до самой ночи: удары по волейбольному мячу, наносимые с размеренностью часового механизма, щелчки шахмат по доске, монотонное нытье сумасшедших. Но за мгновение до рассвета Натан Ли мог даже вообразить, что в мире сейчас только двое: он и дочурка.

Когда-то давно тюрьма Бадригхот была дворцом правителей Рана. На рассвете, в таком тумане, нетрудно представить себе ее былое великолепие. В стенах, где ныне обитали убийцы, политические заключенные, насильники, когда-то слушали музыку раджи. С террас, где нынче узники выращивали мелкие красные томаты и корни имбиря, запускали воздушных змеев принцессы. Обезьяны резвились в увитой зеленью беседке, увы, она не сохранилась. Слоны и павлины пили из пруда с изумрудно-зелеными лотосами. Натан Ли узнал про все это и вплел в сюжеты своих сказок.

Бывший дворец стал для него спасением. Какая ирония судьбы: он попал сюда, пытаясь избавиться от тюрьмы. С момента своего заточения четырнадцать месяцев назад Натан Ли бежал трижды. И каждый раз неудачно: не проходило и пятнадцати минут, как его ловили.

После третьего побега его упрятали за эти высоченные средневековые кирпичные стены. К двадцати годам первоначального срока добавили еще пять. Мало того: усугубили наказание, поместив в камеру к прокаженным. А это равносильно смертному приговору. Но не лепра беспокоила Натана Ли. Он знал, что она не столь уж заразна. Самое худшее, что к прокаженным относились как к ходячим покойникам. Даже пищи им полагалось меньше, чем остальным заключенным. Но даже на полном рационе он ни за что не протянет четверть века в этой клоаке третьего мира.

Здание тюремного лепрозория стояло особняком и считалось самым надежно охраняемым. Построенное как коробка в коробке, оно постоянно находилось в поле зрения тюремщиков, как, впрочем, и его заключенные. Даже неприкасаемые избегали общения с прокаженными. Если кто-то из них пытался выйти из здания, арестанты поднимали крик, как гуси. Но был человек, стоявший еще на одну иерархическую ступень ниже прокаженных, — единственный в тюрьме представитель Запада. Экзотический, уникальный злодей — людоед.

Судебное разбирательство Натан Ли помнил смутно — как часть бесконечного кошмара: следствие, тюрьма, ужас от обмороженных до черноты пальцев ног. Безжалостный индийский доктор с ножницами ему запомнился лучше, чем судьи или адвокаты. По-видимому, какой-то зверь добрался до тела Ринчена раньше, чем полицейские. Суду были представлены страшные фотографии растерзанного трупа проводника, перекрученного розовым страховочным тросом Натана Ли. Как только прозвучало обвинение в каннибализме, представитель американского консульства, сидевший в зале суда за спиной Натана Ли, убрался подальше. А корреспондент «Менз джорнэл» пересел поближе.

В письменных показаниях, доставленных в мешке дипломатической почты, профессор Дэвид Окс заявлял, что Натан Ли пытался и его сбросить со скалы. «Чудовище», — вынесла вердикт центральная непальская газета «Зе райзинг сан». Суд согласился. Натан Ли понемногу привык к плевкам заключенных и к ударам камней, которые они пинали, целясь ему по ногам. Сердце разрывала мысль о том, что об этой истории могла услышать Грейс. Он не переставал молиться, чтобы Лидия уберегла ее от этого.

К удивлению Натана Ли, прокаженные отнеслись к нему хорошо. Они лечили его и подкармливали, когда Натана Ли свалила лихорадка. Они выделили ему соломенную циновку, одеяло и противомоскитную сетку, принадлежавшие умершему. Иногда по утрам они расспрашивали своего соседа о том, что ему снилось. Оказывается, каждую ночь он рыдал во сне.

Раз в день прокаженным было позволено гулять вокруг здания. Как правило, это случалось в самый солнцепек, дождь или холод. Большинство остальных заключенных ретировались в свои здания, пока прокаженные, спотыкаясь и хромая, ковыляли по кругу в футе от стен. Как-то раз Натан Ли обнаружил на восточной стене высоко от земли отметины бивней. И хотя выбоины были замазаны штукатуркой, они косвенно свидетельствовали о присутствии здесь царских слонов. Так родилась его книга для Грейс.

Впоследствии он продолжил археологические изыскания в старом дворце. Измерил его шагами, осмотрел угодья из окон верхнего этажа, собрал немало устных историй. Дворец сделался для него предметом давным-давно заброшенной диссертации. Его исследование заворожило и прокаженных: они снабжали его бумагой и чернилами для рисования. А он их — крыльями.

Он нанял одного из больных, сапожника, сшивать исписанные листы в книгу. Томик сказок представлял собой пеструю мешанину из листов рисовой бумаги, обрезков полотна и целлюлозы, а также выдранных из других книг и пущенных им в оборот последних чистых страниц. Попадались даже листы из папируса или мягкой кожи. Всего выходило более трехсот страниц, втиснутых в переплет от справочника по ботанике девятнадцатого века «Флора великих Гималаев» Джорджа Богла, знатока картофеля. Книга получалась красивой, но очень странной, и весила, по его прикидкам, фунтов пять. Даже запах у нее был необычный — таинственный и притягательный. Его археологические заметки и сказки занимали первые сто восемьдесят три страницы. Остальные не были исписаны: дожидались прикосновений его ручки и кисти. Каждое утро, в один и тот же час, он поднимался и вносил что-то новое.

Натан Ли зажег свечу и при ее оранжевом мерцании продолжил сочинять сказку о чудовище в башне.

«Отсюда девочка казалась такой крошечной в толпе. Кто же она? О чем подумала, увидев высоко вверху мое лицо?»

Он решил приберечь остаток страницы для портрета маленькой девочки. Это займет несколько дней. В последнее время он убедился, что образ Грейс сливается в его памяти с лицами других девочек и молодых женщин. Прокаженные показывали ему старые-престарые студийные снимки своих жен и дочерей, и их лица навязчиво возникали в его сознании. Он приклеил фотографию Грейс с внутренней стороны обложки, но вода и солнце почти ничего от нее не оставили. Время было против него, и он это понимал. Дочь быстро росла. Скоро ей исполнится пять.

Он отправил десятки писем, представляя себе, как Лидия читает их Грейс, и зная, что она этого не делает. В ответ получил лишь одну открытку. Может, Грейс верила, что папа погиб в Гималаях, — красивая отговорка для ее малолетних друзей. А может, ей сказали, что он страшное животное, гниющее в клетке где-то на краю земли.

Натан Ли закрыл книгу. Пора было разводить огонь в очаге — глиняной яме в полу камеры. Он убрал книгу в джхолу — сумочку из грубой шерсти, которую носил через плечо. Книга вошла только-только, оставив место лишь для карандашей и маленького набора акварельных красок. Джхола всегда была при нем.

Он уже хотел повернуться к окну спиной, но заметил, что туман внезапно расступился и глазам предстало такое, чего прежде видеть не доводилось. В тридцати футах, на одной с ним высоте, на сторожевой башне сидела на корточках обезьяна. Натана Ли она увидела в то же мгновение, что и он ее. Какое-то время оба разглядывали друг друга, затем обезьяна вновь принялась за кусочек фрукта, украденного с какого-то алтаря неподалеку.

Натан Ли ждал. Здесь какая-то ошибка. Охранников на посту не было. От дыма их биди[25] он чихал.

Он швырнул камушек. Обезьяна оскалилась, повернулась к нему задом и скрылась в тумане. Теперь сторожевая вышка совсем опустела.

«И что все это значит?» — гадал Натан Ли.

На протяжении минувшей зимы электроснабжение в Катманду медленно умирало. Последние несколько недель электричества не было вовсе. Простенькие песенки на хинди давно не звучали из тюремных громкоговорителей. По ночам не тлели ржавым светом хилые лампочки. Отключение электричества порождало ворох всевозможных слухов. Одни утверждали, что это явное свидетельство смены правительства. Другие — что виной всему паводок. Темная деревенщина считала, что причина — в малом количестве молний минувшим летом.

Натан Ли снял и аккуратно протер очки. Затем вернул их на нос — все то же: вышка пустовала.

Обычно на ней торчат два или три охранника. Они привыкли к тому, что Натан Ли сидит на окне камеры в оранжевых отблесках свечи. Один даже завел себе привычку целиться из винтовки в американца-каннибала. А Натан Ли в ответ всякий раз сжимал вместе ладони в знак приветствия — безмолвного «намаете»[26]. Охранник улыбался из-за прицельной планки. Но не в это утро. Все ушли.

Натан Ли соскочил с подоконника на глиняный пол. Тело ныло. Он перекинул лямку джхолы через плечо. Прокаженных будить не стал. Очаг подождет. Босиком прокрался вниз по деревянной лестнице.

Лепрозорий имел лишь один вход. У низкого дверного проема Натан Ли помедлил. Самовольно покидать здание запрещалось. Но кто разглядит его в таком тумане?

Он решился и шагнул за порог. Никто его не окликнул. Перепрыгнув широкую канаву с серой водой, он пошел в гору. Два столба — ориентиры волейбольной площадки. Он медленно пересек земляной прямоугольник с множеством отпечатков ног. В голубоватом воздухе пахло золой, карри и мочой.

За спиной послышались негромкие хлопающие звуки. Он остановился. В тумане мелькнул удаляющийся силуэт заключенного, шлепанье его сандалий вскоре стихло. Натан Ли двинулся дальше, прямиком к главному входу. Для всех обитателей тюрьмы ворота были «светом в окне»: через них они надеялись выйти на свободу. Сквозь прутья их решетки они общались с навещавшими их адвокатами, деловыми партнерами и любимыми. Натан Ли, как и прокаженные, всего этого был лишен, поэтому предпочитал даже не смотреть в ту сторону. До сегодняшнего дня.

Прямо перед ним раскрывал пасть туннель. Натан Ли попытался припомнить, что там внутри. Когда его доставили сюда, он пребывал почти в бессознательном состоянии от охватившей его безысходности. Он помнил громкое клацанье упавших на землю цепей, скрежет воротных петель и затем краткий период полной темноты. Сердце бешено колотилось. Он вошел внутрь.

Туннель тянулся на тридцать футов, но казался намного длиннее. Вокруг — кромешная тьма, сводчатые стены, грязные от соприкосновения с тысячами людских тел. Натан Ли приблизился к выходу. Ворота распахнуты. Железные крепежные полосы в оспинах ржавчины. Цепи на земле у его ног, как мертвые змеи. Он остановился.

Перед ним лежал мир. Просто не верилось. Туман таял. Уже можно было разглядеть здания, как бы парящие в отдалении. Крохотные силуэты (люди, собаки, коровы?) двигались в туманной дали. И ни одного охранника.

Он затаил дыхание. Ловушка? Сон? Все это напоминало одну из его сказок о городе, который вдруг обратился в пыль прямо на глазах одинокого странника.

Зажмурившись, Натан Ли поставил босую ногу за пределы стен. Никто не выстрелил, не поднял тревогу. Не сбежалась толпа, и не грянул с неба гром. Он наконец выдохнул. Какие только хитроумные способы бегства он не вынашивал долгими месяцами! А сейчас все, что от него требовалось, — вот так просто взять и уйти? Мгновение какой-то нереальности. Он шагнул вперед.

Несколько первых минут Натан Ли не решался оглядываться назад, опасаясь, что малейшая неосторожность может вернуть его обратно в тюрьму. С каждым шагом все сильнее душило желание перейти на бег — нестись по улицам, крича и раскинув руки в стороны. На всякий случай он прижал их покрепче к бокам. Джхола с книгой молотила по тазовой кости. Больше у него не было в этом мире ничего, кроме лохмотьев.

Слева из тумана вырос человеческий силуэт, заставив его вздрогнуть, — статуя богини: ее алтарь встроен в красную кирпичную стену, киноварь и топленое масло размазаны по лицу и плечам. Пока он стоял, глядя на каменного идола, подошли женщина с дочерью.

Натан Ли сильнее прижал локти к бокам. Попался. Наверняка сейчас закричат. Но женщина даже не удостоила его взглядом, настолько она была охвачена религиозным пылом, разбрасывая рис и бормоча молитву. Маленькая девочка таращилась на незнакомца огромными черными глазами. Натан Ли опустил голову и пошел прочь.

Прежние его побеги были не чем иным, как безрассудными, нелепыми эскападами. На этот раз, поклялся он себе, все будет по-другому. Из города надо давать деру, но сегодня лучшей уловкой будет затеряться в туристическом квартале. Увы, даже там он будет выделяться. В тюрьме Натан Ли взвесил себя на снабженных крюком весах для мешков с рисом: он легче Мисс Америки.

В легендарные времена хиппи, странствующие по миру бродяги, выглядели точь-в-точь как он сейчас: тощие, как скелеты, в лохмотьях, грязные, длинноволосые. Но теперь все иначе. Нынешние туристы — спортивные, в одежде от «Зе норс фэйс» и кроссовках «Найк», в изготовленных дизайнером солнцезащитных очках и с видеокамерами за тысячу долларов. Его же могут ошибочно принять за садху[27] и дать немного денег. Это для начала. Возможно, удастся выпросить какую-нибудь одежду. В первую очередь — обувь и носки. А также еду и рюкзак. Мысли путались. Может, его прихватят с собой какие-нибудь альпинисты. Не исключено, что даже удастся заполучить паспорт. Однако об американском посольстве речь пока не идет: именно там в ближайшее время его станет искать полиция.

Туман истек розовым, затем вспыхнул белым. Натан Ли чувствовал себя как вампир, отчаявшийся выбраться из лабиринта проулков. Крепко сжимая джхолу, он вышел на главную улицу, Канти-Пат, где тоже было на удивление тихо. В этот час тут всегда ревел поток транспорта, сигналя клаксонами и тренькая велосипедными звонками. Теперь же лишь двое крестьян пытались протолкнуть повозку, доверху груженную травой, меж плотных рядов такси, авторикш и автобусов — все они были брошены. Некоторые застыли посреди улицы, другие въехали на тротуар и замерли там. Судя по спущенным шинам и отсутствующим сиденьям, транспорт стоял так уже не одну неделю, а может, и месяц.

Потрясенный, он обратился к двум крестьянам.

— А почему машины брошены? — спросил он на непальском.

— Бхоте, — сказал один другому, кивнув в сторону Натана Ли.

Из-за сильного акцента и дурацкого вопроса они приняли его за неотесанного мужлана, спустившегося с гор.

— А ты что, думаешь, машины ездят на воде? — спросил второй Натана Ли.

«Топливо — вот он о чем. Нет горючего».

Натан Ли обратил внимание на странную траву, пробившуюся всюду сквозь трещины в асфальте. Он огляделся и увидел почтовое отделение в плачевном состоянии: распахнутые створки дверей, ползущие вверх по бетону стебли растений. Безжизненно свисающие оболочки выпотрошенных телефонных кабелей. Из разбитых окон тянет древесным дымком — здесь теперь обосновались бродяги. Ни почты, ни топлива, ни полиции, ни электричества, ни телефонной связи. Инфраструктура исчезла.

— А что случилось? — спросил Натан Ли.

— Махакала, — ответил крестьянин.

Так называют угрожающего вида божество. Черное и свирепое, разящее огнем демонов невежества.

— Конец света скоро, — сказал другой крестьянин.

— А что, была война? — спросил Натан Ли.

— Нет, я же тебе сказал: конец света. — Он пожал плечами. — Ке гарне? Что тут поделаешь?

Они принялись толкать свою повозку дальше. Утренний туман почти рассеялся. Солнце заиграло на Сваямбунатхе — храме, венчавшем вершину холма на западе. Стали появляться из жилищ люди. Свеженарисованные тики на лбу были яркими и аккуратными, как «яблочко» мишени. У мужчин в волосах — обрядовые крошечные цветочные лепестки. Лавочники поднимали жалюзи, крестьяне выкладывали на лотки ровные ряды овощей зимнего урожая. Ярко-оранжевые козлиные головы, натертые куркумой, чтобы отгонять мух, рекламировали мясную лавку, словно запаха сырого мяса было недостаточно. Китайские велосипеды, бессмертные драндулеты, сновали с лязгом взад-вперед, брякая звонками.

И никому до него не было дела! Без гроша, без сил и в полном недоумении Натан Ли чувствовал, что напряжение понемногу отпускает его. А что — может, это все-таки сон и он по-прежнему дремлет на своем соломенном матрасе.

Катманду всю свою историю был водоворотом столетий: Средневековье и современность тесно сплелись здесь друг с другом. Электрические провода, питающие старинные тринадцатиярусные храмы. Древние каменные боги, торчащие из наслоений асфальта. Но то, что он наблюдал нынешним утром, было преимущественно средневековым. Магазины с видео и факсами, индийские бутики, лавки, торгующие коврами и танками[28], были закрыты, а вывески сорваны. Воздух густо пропах специями, дымом, лошадиным навозом, мясом, древесной стружкой, ладаном… чем угодно, кроме скверного городского смога. Не ревели архаичные клаксоны такси. Время перешло на шаг. Мир допустил какой-то просчет.

Натан Ли не мог стряхнуть с себя ощущения морока. В желудке урчало. Катманду казался бескрайним. В дымке загадочно маячили храмы. Что его больше всего озадачивало — изменение в человеческих пропорциях. Непальцы всегда казались ему хрупкими и недокормленными. Но в это утро едва ли не каждый из них выглядел цветущим и мускулистым. Его стандартом теперь стали изнуренные заключенные.

Площадь Дурбар Марг была так плотно забита машинами и автобусами, что казалась цельнометаллической. Автомобили перетащили сюда с узких улиц, устроив кладбище техники среди невозмутимых пагод. Натан Ли шел, доверившись путанице улиц. Он совершил побег в город, плывущий назад в прошлое. Теперь надо было отыскать способ сбежать от самого времени.

Когда его арестовали, политические партии страны вели войну с помощью плакатов и настенных росписей. Ныне же все граффити бесследно исчезли со стен и были заменены изображениями местного «богоцаря», молодого каудильо в солнцезащитных очках и с усами ниточкой. Может, он провозгласил о возврате к жизни по старинке? Тогда все понятно.

Улица вилась серпантином. В городе было так тихо! Ни радио, ни гудков, ни рева машин. Там и здесь за стенами открывались крохотные дворики — отдельные мирки. Люди собирались вокруг святынь, звонили маленькие храмовые колокола. Прорицатели, аюрведические доктора и профессиональные чистильщики ушей усердно продавали свои таланты под навесами храмов.

Натан Ли достиг Тамеля — туристического района. Его маленькая экспедиция с Оксом началась здесь, в любимом отеле альпинистов «Тибет Гест-хаус». Сейчас гостиница была закрыта, створки железных ворот связаны проволокой. Он побрел дальше, углубляясь на туристическую территорию. Желудок сжимался от голода. Натан Ли рассчитывал, что это место станет его прибежищем, он будет здесь в безопасности среди соотечественников-американцев, собратьев «по веревке», сочувствующих. Но он не нашел ни альпинистов, рыщущих в поисках интрижки на одну ночь, ни любителей путешествий с накачанными на тренажерах бедрами, ни поклонников группового туризма; не было здесь менял, мальчиков — чистильщиков обуви или профессиональных нищих. Не работали магазины, торгующие альпинистским снаряжением, и книжные лавки. Яркие елочные рождественские лампочки на окнах ресторана безжизненно свисали с кабеля. Не звучал «Led Zeppelin». Туристический мирок уплыл брюхом кверху.

И тут в самом конце квартала он заметил мужчину с женщиной. Оба были в цыганских одеждах в духе нью-эйдж[29]. У нее были светлые волосы. Он катил рядом с собой солидный горный велосипед зеленого цвета. Туристы с Запада!

Натан Ли не решился окликнуть их. После стольких месяцев в компании шепчущих прокаженных он и себя воспринимал как неприкасаемого. Лишь прибавил шагу, чтобы догнать их. Болела нога. Недостающие пальцы вызывали хромоту: он передвигался рывками, сильно раскачиваясь. У него даже походка стала как у прокаженного.

Женщина украсила себя полудюжиной шарфиков, струящихся в солнечных лучах. Туристы явно никуда не спешили. Она звонко смеялась и курила ментоловую биди. Больнее всего задело Натана Ли, что его избавление от смерти и побег к жизни, по-видимому, воспринимались ими как легкая утренняя прогулка.

Натан Ли сбавил шаг. Он был слаб и потерял их из виду. Затем высмотрел в водостоке окурок биди, все еще испускающий завитки ментолового дымка. Прибавив шагу, он увидел велосипед мужчины, прислоненный к стене. Потом донесся запах пищи. Это был небольшой ресторанчик, старомодный, строгий бхаати, в котором наверняка не подавали ничего, кроме чая, риса и чечевицы с разделанным на кусочки мясом цыплят, не очищенным от костей. Спустившись на несколько ступеней, он пригнулся и вошел в слабо освещенную комнату. Похоже, это опиумный притон.

Когда глаза привыкли к полумраку, Натан Ли увидел их — мужчину и женщину. Единственные посетители. Он направился к ним и остановился, держась на почтительном расстоянии и ничего не говоря.

Наконец женщина спросила:

— Ви кто?

Француженка. Все пальцы, даже большие, украшены кольцами. Глаза густо обведены сурьмой, в ушах — золотые сережки. Любительница экзотики. У мужчины на шее красовались нити пуджи. Левая рука обернута четками. Глаза казались золотистыми от перенесенной желтухи. Бродяги дхармы[30]. Натан Ли сразу же определил это. Отрешились от собственной родины. Догматично избегают всяческих догм. Человечество — их ландшафт. В далеком прошлом такими были его родители.

Натан Ли побоялся назвать женщине свое имя.

— Мне нужна ваша помощь, — проговорил он.

Она поднесла свечу к его лицу:

— Какая именно? Посмотрите на меня. — Она поводила рукой со свечой. — Вы забыли, кто вы?

Натан Ли сощурился на пламя. Было ли это какой-то мистической загадкой? Вопрос, который задала женщина, очень важен для нее. Он не знал, какой ответ удовлетворит француженку, поэтому не сказал ничего.

Женщина не могла решить, как с ним поступить. Она опустила свечу на стол и заговорила со своим спутником.

— Не знаю, — сказала она. — Говорят, это не всегда можно определить по внешнему виду.

— Как вы попали сюда? — спросил его мужчина. — И говорите громче, вас едва слышно.

— Я шел за вами, — сознался Натан Ли.

— Да нет, сюда вы откуда приехали?

— Из Америки, — уклончиво ответил Натан Ли.

Мужчина цыкнул языком, услышав бестолковый ответ. Ну конечно, американец. Женщина проявила больше терпения. Она снова принялась задавать вопросы.

— Вы прибыли с юга? Или с севера, с Тибета? — Она проговорила: «Ти-бе-та».

Натан Ли понял, что ему ничего не остается, как довериться им.

— Я сидел в тюрьме.

— Вот видишь, Моника? — Мужчина отшатнулся от Натана Ли. — Значит, правду говорят. Они держат их на границе и не выпускают.

«Кого держат? — удивился про себя Натан Ли. — На какой границе?»

— Меня выпустили, — поспешил успокоить их Натан Ли. — Сегодня утром. Час назад.

— Здесь? — спросил мужчина. — В Катманду? — «Кот-маун-ду-у?»

— Пусть сядет, — сказал Моника. — Погляди на него. Он едва стоит на ногах. Вы сегодня ели? Где ваши вещи?

Ощущение своей убогости он утратил, живя среди прокаженных. По крайней мере, его плоть при нем, во всяком случае большая ее часть. А еще — книга.

Жена хозяина принесла еды.

— Садитесь, — сказала Моника и подвинула свой чай к Натану Ли.

Он ухватил обеими ладонями горячее стекло и поднес к губам. От великолепного вкуса молока, сахара и чая голова пошла кругом.

— Моника, — пожаловался компаньон на французском. — Нам и так мало осталось. А если он пришел сюда из Индии? Тогда его появление означает конец всем нам.

— Конец и так скоро, — безмятежно ответила она. — Это лишь вопрос времени. Мы же все обсудили.

Натан Ли понятия не имел, о чем они говорят. Моника подтолкнула ему через стол оловянную тарелку: горка риса с чечевичной подливкой.

— Merci, — поблагодарил он.

Партнер Моники не угомонился. Он повернулся к Натану Ли:

— Скажите нам правду. Вы заражены?

Внезапно Натан Ли понял причину его беспокойства. Пальцы на ногах. Они решили, что он болен проказой. Он улыбнулся:

— Не волнуйтесь. Я потерял их в горах.

На этот раз смутились французы.

— Теперь он просто несет чепуху, — сказал мужчина.

Натан Ли вытянул ногу.

— Обморожение, — пояснил он. — Не проказа.

Мужчина опять цыкнул. Вот же тупой американец.

— Да какая проказа? Я говорю о чуме.

— Чума?

Рис был таким наваристым, специи так ароматны!

— Да он нас за дураков держит, — фыркнув, возмущенно проговорил на французском мужчина.

— Или просто не в курсе, — ответила Моника.

— Год спустя? — Мужчина недоверчиво взглянул на Натана Ли.

— Это называют «Кали-юга», — сказала женщина. — Темный век. Мы вступаем в эпоху всеобщего уничтожения. А затем планета переродится. А с ней — и все мы. И настанет рай на земле. Шамбала.

Натан Ли отпил еще чаю. А кто сейчас несет чепуху? Он полагал, что с темой апокалипсиса закончили, как только улеглась паника, вызванная наступлением 2000 года. Но, по-видимому, некоторые готовы отправиться на край света в поисках удачи.

Натан Ли тянул время, потому что еще не доел. Он показал на огонек свечи.

— Я заметил, что в городе нет света. Транспорт встал. Туристы все уехали. Куда они подевались?

— Туристы? — буркнул мужчина. — Нет больше такого понятия. Как нет больше дилетантов, пассивных наблюдателей. Нынче каждый должен жить реальной жизнью. Или умереть.

Он произнес это с удовольствием, будто смакуя.

Отец Натана Ли, кажется, говорил нечто похожее. Жизнь — риск, смерть — паскуда.

— Вы что, правда не понимаете? — обратилась к Натану Ли Моника. — Сейчас весь мир такой. — Ее пальцы вплыли в ореол пламени. — А совсем скоро будет вот таким.

Кончиками пальцев она сжала фитиль, погрузив стол в сумрак.

Спустя минуту, когда глаза Натана Ли привыкли к темноте, он увидел свою тарелку с едой. И вновь запустил в нее ложку.

— Мы опередили болезнь, — рассказывала Моника. — Мы были в Индии, когда она разразилась в Европе и Африке. Это произошло одиннадцать месяцев назад. Теперь эпидемия шагает через Центральную Азию. Нам пришлось прийти сюда, чтобы дождаться своей судьбы.

— А ведь были предвестия, — сказал ее любовник. — Знамения. Землетрясения. Лавины в Альпах. Разрушительные ураганы в Европе. Засуха в Африке. Лесные пожары в России. Полчища саранчи. Лягушки-мутанты. Друг рассказывал: в Косово реки, алые от крови.

Он замолчал, ожидая реакции американца.

Натан Ли не решался говорить начистоту, пока не доест. Кто знает, когда удастся перекусить еще раз. По словам этой французской парочки, в мире творится какое-то безумие. Они это называют чумой? Литании с мольбой об избавлении от бедствий явно недостаточно. Разве бывали на нашей планете времена без землетрясений, лавин, ураганов и нашествий саранчи? Все в порядке вещей, надо просто отдаться во власть Матери-Природы. А что касается изуродованных лягушек — все претензии к «Доу кемикал». Реки крови? Виноваты головорезы из Сербии.

— Прямо как при Моисее, — сказал он между двумя ложками.

— Да, — согласился француз. — Только на этот раз Бог не пишет, а стирает записи в Книге Бытия.

Он продолжил перечень бедствий: неурожаи, периоды небывалой жары, сильнейшие грозы, полное затмение и арктическая зима… в Риме и Майами!

— А теперь еще и какая-то инфлюэнца, — вежливо добавил Натан Ли.

— Нет, не инфлюэнца, — поправила Моника. — Неизвестная еще болезнь. Человек заболевает и очень быстро слепнет. Это начальный этап. Глаза становятся бесцветными.

Вот почему она рассматривала его глаза.

— Потом становится прозрачной кожа. Человек делается похожим на призрака. Выглядит даже красиво, — рассказывала она. — В последние часы жизни сердце человека — как на ладони.

— Вы сами видели? — спросил Натан Ли.

— Только на фотографиях в журналах. А теперь и их не стало.

Натан Ли не удержался:

— Люди умирают из-за того, что становятся невидимыми?

— Да нет же. Это всего лишь симптом. По мере разложения пигмента отказывает память. Вскоре человек забывает все. Начисто. Солдаты в бою бросают оружие. Это хорошо. Но и фермеры оставляют свои нивы. Матери забывают о детях. Распадаются общественные связи. Одна за другой вымирают нации. Лекарства нет. Надежды никакой.

— Говорите, это происходит в Европе?

— Нет больше Европы.

— Хоть кто-то наверняка спасся, — сказал Натан Ли.

— Никто.

Натан Ли не верил ни единому слову. Они явно преувеличивают, имея в виду некий очаг заболевания. Ни одна эпидемия не в состоянии выкосить сто процентов населения, в противном случае заболевание уничтожит само себя. Ему пришла в голову мысль, что эта пара — члены какой-нибудь секты Судного дня, на крючке у гуру или ринпоче[31].

— Вы не верите мне? — вскипел француз. — У меня семья… Моя страна… Ничего не осталось.

— Но ведь это настолько дико, — сказал Натан Ли. — Как может болезнь убить всех до одного?

Моника прервала его:

— Убивает не болезнь. Люди забывают самих себя. Это состояние умиротворения, а не смерть. Люди погибают оттого, что перестают помнить, что нужно питаться, или оттого, что выходят на холод раздетыми. Падают с мостов и тонут в реках. Забредают в море…

Их рассказ делался все более неправдоподобным.

— А где же врачи? Где агентства помощи при стихийных бедствиях?

— Они пытались ее оказать, — мрачно ответила Моника. — Но пали жертвой так называемой болезни докторов. Врачи пришли на помощь лишь для того, чтобы очень быстро найти свою смерть. Спасательные отряды вскорости тоже перестали высылать своих бойцов, потому что те сразу же заражались. Затем прекратили сбрасывать продукты с воздуха: решили, что еда только продлит мучения. Моя мать… — Она умолкла.

«Доченька».

Ее лицо словно высветилось в памяти Натана Ли. На мгновение он представил Грейс частью дикой фантазии французов. И тут же отбросил эту мысль, что оказалось очень просто. В своем сознании он не мог допустить такое. Грейс поддерживала и защищала его, пока он шел через ад. И он убережет ее.

По щеке Моники скользнула слезинка. Мужчина накрыл ее ладонь своей.

— Наши любимые избавились от страданий, — сказал он. — Они очистились и вошли в поток.

Натан Ли слушал эту чушь, и внутри него словно что-то переключилось. Он почувствовал гнев. Да, они накормили его, но он вовсе не обязан принимать все сказанное ими на веру. Их обманули, а вся эта история — попытка реализовать себя. Они отправились в паломничество, чтобы убить свое «я» и переродиться, и в их глазах вместе с ними сейчас изменяется весь мир.

— Значит, сюда идет чума? — подвел итог Натан Ли.

— С юга. Никто не ведает, когда она нагрянет. Через несколько недель. Или месяцев.

— Но почему люди ведут себя так, будто ничего не происходит? Им не рассказали?

— Они всё знают. Это было предсказано. Им просто некуда деваться.

С улицы несся звон храмовых колоколов. Прогрохотала тележка. Натан Ли с жадностью доел рис. От сытости и кофеина в голове прояснилось. И родился план.

— А вы как? — спросил он.

Моника уже взяла себя в руки.

— Великий Будда учит нас иметь ясный, чистый ум. Наше место здесь, — сказала она. — Этот век закончился. Народится более совершенная раса. Боги и богини вновь поселятся на горных вершинах. Колесо жизни делает оборот.

Натан Ли поблагодарил их за еду. И пожелал всего хорошего.

— Намасте, — ответила ему Моника. — Склоняюсь перед божественным в тебе.

Выйдя из ресторана, Натан Ли оседлал велосипед француза и уехал. Радостный стон слетел с его губ. Он свободен и едет к дочке.

Лос-Аламос.

Ноябрь, неделю спустя

Элис нашла Миранду в одиночестве среди костей: девушка напевала. Мир разваливается на части. Границы закрыты. Чума надвигается. А она поет себе. Элис Голдинг задержалась на пороге и прислушалась: что-то похожее на балладу, то ли старинная, то ли из новых. Миранда исполняет серенаду собранию черепов, бедренных костей и ребер.

У Голдинг больно сжалось сердце. С одной стороны, девушке явно не место здесь, среди атрибутов смерти, но поет она так радостно. И столь многое зависит именно от ее присутствия тут. Миранда наконец решила отрастить волосы. Светло-рыжие пряди были с трудом различимы на фоне красновато-коричневых костей.

— Тук-тук, — сказала Голдинг.

Миранда подняла голову.

— Элис?

Улыбка осветила ее лицо — искренняя, без тени притворства или какой-либо задней мысли.

Голдинг не удалось припомнить, когда в последний раз ей были так рады. Они обнялись, и Миранда чуть дольше, на одну лишнюю секунду, прильнула к Элис.

— Помешала?

— Я как раз пытаюсь собрать этих ребят по кусочкам. Проходите. Можете помочь, если есть желание.

Голдинг прогулялась вдоль столов — на каждой косточке имелась бирка со штрих-кодом. Одни лежали небольшими кучками на пластиковых или алюминиевых подносах. Другие были частично соединены: ребра с позвоночником, нижние челюсти с черепами. Там рука почти в комплекте, здесь только ноготь пальца руки. Несколько скелетов почти в полном сборе от головы до пят вытянулись в длинную шеренгу. На стенах висели ножовки и даже мясницкий нож.

— Я тебя замучилась искать, — сказала Голдинг. — Пока шеф охраны вашего корпуса не подсказал.

— Капитан Иноут?

— Пожилой такой дядечка. Индеец. Сказал, никому за тобой не поспеть.

— Капитан переживает за меня, — рассмеялась Миранда. — Прямо как вы. Зачем пожаловали?

— С тобой увидеться.

Миранда любезно приняла лесть, а затем пояснила:

— Я имею в виду Лос-Аламос, вы ведь уже были здесь неделю назад.

— Я приехала повидаться с тобой, — сказала Голдинг с серьезным видом.

Миранда опустила глаза, и, видя ее радость, Голдинг почувствовала себя счастливой и любимой; в то же время ей было грустно. Эта красивая молодая женщина так много значила для стольких людей. Их притягивали не только таланты Миранды. Они верили в нее. А та ничего не замечала — в этом была она вся. У такой непременно должны быть любовники, однако Голдинг была твердо уверена: еще не было ни одного. У Миранды наверняка есть подружки, партнеры по утренним пробежкам и книжным клубам. Она должна участвовать в групповых вылазках на фестивали в Санта-Фе, разбивать сердца юношам и вести сокровенные беседы за обедом. Должно быть все это. Но она одинока. Не считая отца, единственный, кто заменял Миранде семью, — хрупкая пожилая леди, появляющаяся в ее жизни раз в год по обещанию.

— Все хорошо? — спросила Миранда.

Все было нехорошо. Мало-помалу они дойдут в разговоре и до этого.

— Бога ради, чем ты тут занимаешься? — спросила Голдинг. — Капитан сказал, в последнее время ты отсюда не вылезаешь.

— Есть идея, — призналась Миранда.

— С удовольствием выслушаю.

— Отлично. Только подождите минуточку, ладно? — Она убрала прядь волос за ухо. — Я как раз заканчиваю.

— Не торопись. Я ничего тут трогать не буду.

— Ой, да кости безопасны, — сказал Миранда.

Голдинг походила немного между столами. Приглядевшись к костям, она стала замечать повреждения. Травма не была ее специализацией, но хорошо различимые отметины и переломы говорили сами за себя. Некоторые из этих людей прожили жизни, полные жестокости и насилия. На тех местах, где срослись переломы и трещины, образовалась костная мозоль. Ранения же, не подвергавшиеся лечению, сразу бросались в глаза. Элис обвела взглядом просторное помещение. Смерть этих людей на Голгофе была ужасной.

Она была осведомлена об этих костях. Да все о них знали. Визитеры предполагали, что повреждения были нанесены в ходе великого сражения. Но, прохаживаясь вдоль столов, Голдинг отмечала, что немногие из ранений ассоциируются у нее с древней битвой. Черепа не проломлены. По состоянию шейных позвонков нельзя было говорить о перерезании глоток или отсечении голов. Ключицы не перерублены мечами или топорами. Она читала, что у воинов старых времен, как правило, находили больше повреждений на левой половине тела, а раны обеих рук встречались довольно редко.

Незалеченные переломы собранных здесь костей имелись почти исключительно на нижних конечностях: пробитые гвоздями пяточные кости, изрубленные и переломанные длинные кости ног. Странное повреждение, о котором ученые и помыслить не могли до этого открытия, — рассечение передней части коленной чашечки. Разрежьте надколенное сухожилие — и получите тот же результат: разрушение бедренной кости, но с гораздо меньшим усилием. Какой ужас, подумала Голдинг. Смерть на крестах в Риме и Иудее наступала от асфиксии. Страдания этих несчастных длились долго: часами они силились хоть чуть-чуть подтянуться и вздохнуть. Наверняка многие пытались повиснуть и оборвать мучения смертью. Но тела все равно брали верх над рассудком. Жизнь упорно не хотела сдаваться.

Миранда задвинула ящик и подошла к Элис.

— Здесь приблизительно девять тысяч фрагментов костей. Я все еще пытаюсь разобраться, кто есть кто.

— Ты собираешь их одна?

Миранда наклонилась и подровняла несколько фаланг пальца кисти.

— Люди иногда заглядывают. Для них это вроде большого общего пазла. Каждый посильно принимает участие — вставляет свой кусочек. Потом приходит еще кто-то и вносит свою толику.

Они приблизились к металлическим стеллажам. Это был миниатюрный музей орудий казни: ржавый боек молота, гнутые гвозди, деревянные дощечки, на которые опирались конечности подвешенного на столбе, дабы предотвратить от разрыва мышцы ног и рук.

— Меня каждый раз в дрожь бросает, — сказала Миранда, достав маленький терракотовый сосуд из коллекции тридцати — сорока таких же. — Пузырек для слез. Женщины казненных оставляли их возле крестов. — Она вернула его на полку. — Пыталась делать соскобы: взять образец.

— Образец?

— Ну, для генетической пробы. Женской. Единственное, что накопала, — соль. — Затем пробормотала смущенно: — И горе…

— А что ищешь?

— То же, что и все. Пациента Зеро.

Голдинг не надо было переспрашивать, что это за Пациент Зеро. На менее значительные инфекции никто уже даже внимания не обращал. Пессимисты предсказывали, что эпидемия, пришедшая с Корфу, может оказаться значительнее той, что была вызвана бактерией Yersinia pestis. Они явно недооценивали опасность. С тридцатью пятью процентами летальных исходов, согласно статистике, Черная Смерть была не страшнее насморка в сравнении с тем, что нес миру этот неизвестный вирус.

— С каких пор ты присоединилась к «эпидемикам»?

— Это они в определенном смысле присоединились ко мне, — ответила Миранда. — Из других отделов просили кое в чем помочь.

— Не вижу связи. — Лаборатория «Альфа» специализировалась на изучении генома и клонировании, а не на охоте за микробами. — Полагаешь, вирус может все еще жить в костях?

— Уже нет. Мы точно знаем, что в этих костях он отсутствует. Отдел молекулярной патологии набросился на них, как полчища термитов, прогрызая дыры всюду, вдребезги кроша образцы. Они закончили свои исследования месяц назад и свалили все на хранение сюда.

Вот что означали слова Миранды «кости безопасны».

— Они все еще пытаются прибрать к рукам другой генетический материал того же периода, — сказала Миранда. — Но он будет не из Иерусалима. Из-за того, что случилось с этими молодыми людьми из ВМС.

«Молодыми людьми». Она говорила как столетняя бабка. Несколько моряков, скорее всего, были ее ровесниками. Остальные вояки-ветераны и ученые, мужчины и женщины, — в два и более раза старше ее. Эта операция стоила жизни нескольким близким друзьям Голдинг.

Три месяца назад командование ВМС отправило группу авианосцев в Средиземное море. На кораблях находился необычный альянс специалистов из Центра контроля заболеваний, Национального института здоровья и Института медицинских исследований инфекционных заболеваний армии США. Миссию транслировали по телевидению, в стиле Войны в заливе. Предполагалось, что она продемонстрирует славную и скорую победу американского ноу-хау над вирусом, пришедшим с Корфу, этим «концом всему», как окрестили его некоторые таблоиды.

Люди всего мира следили за тем, как разворачивалась операция. Репортажи, в которых ощущался едва уловимый драматизм, были наполнены бесконечными подробностями противоэпидемического обеспечения, лечебного процесса и мер профилактики при уходе за больными. На палубах экипаж нес вахту в марлевых масках, бумажных бахилах и латексных перчатках. Корабли расположились в кризисной зоне, каждый с определенной боевой задачей. Они подошли к портовым городам Греции, Израиля, Ливана и Египта, будто вот-вот должна была разразиться Третья мировая война. Но колыбели цивилизации были безлюдны.

Военные корабли дежурили на рейде, а бригады вирусологов, ветеринаров, энтомологов, терапевтов и зоологов, по воздуху переброшенные на берег, приступили к методичным поискам. С экранов телевизоров города напоминали опустевшие съемочные площадки. Мир казался сюрреалистичным. В Иерусалиме стены Старого города пылали на летнем солнце, как расплавленное золото. Несчетные стаи морских птиц кружили, выискивая, чем бы поживиться. Никто теперь не вел сражений за Святые места. Не было паломников, предсказателей, торговцев, детей. Только туристы-исследователи, одетые в «лунные» костюмы биохимической защиты.

Цель их была проста: найти вирус или прион — чем бы ни предстал микроб Корфу. Должен же быть у вируса природный источник скопления, место рождения. Пока что возможность отыскать подобный естественный резервуар представлялась чистой воды научной фантастикой. Эпидемиологи тем не менее проследили путь заразы до особняка экстравагантного греческого миллионера на Корфу. По освященной веками традиции заболевание получило имя места своей вспышки. Теперь стало известно, что грек коллекционировал и вскрывал христианские реликвии, регулярно отсылая их содержимое в различные лаборатории на анализы. Благодаря принятым учеными мерам предосторожности и оперативной реакции правительства первые проявления болезни Корфу ограничились городами, в которых находились лаборатории. Исследователи быстро сравнили записи и обнаружили источник: стеклянный пузырек времен Римской эпохи с частицами останков человека. Больного человека. Но все оказалось куда сложнее. У этого источника был свой источник.

Возможно, инфекция зародилась в этом столетии на Корфу, но остров не являлся ее природным местом обитания. Как не была ее источником и реликвия, путешествовавшая из страны в страну в течение двух тысяч лет. Никто не знал правды о реликвии, только связанные с ней легенды. Готовая поверить чему угодно общественность пришла к своим собственным заключениям. В реликвии, мол, скорее всего, хранилась некая часть исторического Иисуса. Следовательно, заболевание есть Божья кара. Доказательство нетрудно отыскать в словаре. С латыни «plaga» переводится как недуг, страдание или бедствие, ниспосланное Господом.

Был ли во всем этом Божий промысел или нет, становилось очевидным, что источником являлось не только некое место, но и время. Все части реликвии давно исчезли в историческом хаосе, но, согласно отчетам лабораторий, присланные греком образцы дерева датировались началом первого века.

Считалось, что монголо-татары, осаждавшие Кафу в 1347 году, катапультами забрасывали через городские стены трупы зараженных бубонной чумой. Нечто подобное произошло с Корфу. Эпидемию катапультировали сквозь время, из «Года зеро» в двадцать первый век. В своем исходном состоянии двадцать веков назад этот микроб, по-видимому, проявлял себя как обыкновенный вирус. Он убивал, но и оставлял выживших, которые впоследствии передавали его другим. Со временем инфекции стали вступать в «рабочие отношения» с организмами хозяев. Прежде смертельные болезни, от сифилиса до малярии, становились менее опасными. Ветряная оспа, возбудителем которой некогда были вирусы-убийцы, превратилась в не слишком опасное детское заболевание. Даже СПИД, Эбола и вымышленный «штамм Андромеда» оставляли выживших.

До настоящего времени Корфу вел себя по-другому. Запертый и хранимый как часть реликвии две тысячи лет назад вирус, вероятно, мутировал. Он окреп, став более смертельным. Говоря математическим языком, различие состояло в том, что шансы выжить уменьшились ровно настолько, насколько увеличились шансы умереть. До сих пор человечеству просто-напросто везло. Теперь же, в век супертехнологий, эксперты отказывались верить собственным статистическим выводам. Но горькая правда состояла в том, что до сих пор ни в одной из охваченных эпидемией стран не удалось выявить ни одного выжившего. До появления Корфу лишь бешенство имело такой высокий показатель смертности.

Попытка обнаружить уцелевших являлась лишь частью операции ВМС США. Выживший был крайне важен, поскольку его или ее организм выработал антитело, вступившее в битву с вирусом, или антиген. Вооружившись выявленным антителом, ученые могли бы, по меньшей мере, приступить к исследованиям крови для скрининга носителей. Тесты и диагностика — это долгий путь к защите пока еще здорового населения. До сих пор это направление исследований оказывалось провальным.

Но ведь когда-то, давным-давно существовали уцелевшие. Об этом свидетельствует элементарная логика. Две тысячи лет назад в Леванте вирус поразил по меньшей мере одного индивидуума. Возможно, частица его зараженной плоти, хранимая в сосуде с реликвией, была извлечена на свет божий на территории современного Корфу. Если вирус заразил одного человека, значит, он наверняка инфицирует и других. И тем не менее в историях о выживших в древних Палестине и Египте отсутствуют свидетельства об опустошительных эпидемиях чумы в тот период и, разумеется, ничего нет о симптомах, проявленных вирусом Корфу. Тацит и Иосиф Флавий, как и другие жившие в первом столетии историки, были слишком дотошными учеными, чтобы упустить такую деталь. И вот теперь, имея дело с вирусом, ускользающим из их поля зрения, палеопатологи и другие исследователи могли только гадать, когда он совершит посягательство на генофонд гомо сапиенс.

На каком-то отрезке времени вирус сильно мутировал и стал использовать людей в качестве носителей. Однако высокой смертности тогда зафиксировано не было. В связи с этим можно сделать предположение: вирус перестал быть смертоносным и некоторые его жертвы выздоровели. Проблемой для современных исследователей было то, что эти счастливцы жили две тысячи лет назад. Значит, надо браться за кости «Года зеро».

Пока энтомологи собирали насекомых в бассейне Средиземноморья, зоологи отлавливали крыс, простых и летучих мышей, патологоанатомы брали образцы тканей с останков лежавших на улицах жертв чумы, а «морские львы»[32] обыскивали дом за домом в поисках уцелевших, подразделение строительного батальона ВМС раскопало знаменитую яму Голгофы под храмом Гроба Господня. Времени зря они не теряли. Бульдозер сгреб в сторону надземную часть здания. Экскаватор-погрузчик вывалил несколько полных ковшей богатой костями почвы в контейнер для морских перевозок. На борту корабля ВМС «Трумэн» контейнер разгрузили, почву отсеяли, а кости поместили в вакуумные упаковки для последующей отправки самолетом в США. Не позднее чем через двенадцать часов ученые в Лос-Аламосе уже рылись в них в поисках следов либо оригинального вируса, либо его антитела.

Они понятия не имели, что ищут. Никто не знал, каков он, этот Корфу. Его белки оставались тайной. Пробы крови нынешних жертв все еще не обнаруживали необычных микроорганизмов. Корфу вел себя как эндогенный вирус — разновидность ретровируса, который способен долго пребывать «в спячке» в условиях экстремального тепла или холода, а затем внезапно активизироваться. Это мог быть и прион, являющийся менее жизнестойким.

Некоторые серьезные ученые считали, что источником Корфу был тот самый мор, которым Моисей поразил египтян. Учитывая частоту мутаций, не исключено, что симптомы заболевания стали отличаться от описанных в Библии язв и нарывов. Другие ученые тщательно исследовали страшную чуму, опустошившую Афины в четвертом веке до нашей эры. В своей работе «Иудейские древности» Иосиф Флавий ссылается, не вдаваясь, однако, в подробности, на чуму в столетие перед приходом к власти Августа Цезаря. Возможно, заразу принес один из вернувшихся домой воинов Александра Македонского. Так или иначе, инфекция, по-видимому, проделала длительное путешествие морем или по суше во времена некой империи.

Практически никакого результата иерусалимские кости «Года зеро» не дали: они оставались немы. Но сейчас в голове Миранды зрела идея.

— Нужен материал «Года зеро», который, возможно, хранится где-нибудь в частных коллекциях или музеях, — объяснила Миранда Элис Голдинг. — Но, как видно, больше никакого материала мы не получим. А почему бы не заставить кости поработать на нас?

— Продолжай, — кивнула Голдинг.

— Надо их клонировать.

Голдинг с минуту молчала.

— То есть вернуть кости к жизни?

— Понимаю, звучит как бред сумасшедшего.

— «Сумасшедшего» не то слово, Миранда.

Именно из-за клонирования Голдинг приехала сюда. Но прежде чем она успела сказать что-то еще, Миранда не утерпела и поделилась своей идеей.

— Я придумала способ, как активизировать ДНК, — пылко говорила она. — Он здесь, в этих костях. Генетические признаки четырех сотен разных людей — на полках, в ящиках. Если мы вдохнем в них жизнь, может, удастся засечь хоть какой след вируса в его изначальном состоянии.

— Ничего не получится, — резко возразила Голдинг. Прежде всего ей было необходимо разрушить эту иллюзию. Затем она бросит бомбу помощнее. Мораторий на все исследования по клонированию человека. Людям сейчас необходимо сосредоточиться на основах, а не копаться на задворках. — Даже если тебе удастся клонировать кости, вирус в них не будет воскрешен.

— Не вирус, — сказала Миранда. — Его генетическая «тень», или след. Генетические «шрамы» от заболевания.

— Антитело?

— Или след антитела. Он мог остаться в Т-клетке памяти. Если кто-нибудь из этих людей перенес заболевание и остался жив, его клетки сохранили память о структуре вируса. Эта информация и станет частью кода для защиты против будущих атак. Память также может прятаться где-то в бесполезной ДНК, сосредоточенной в обратной транскриптазе вместе с другими инертными вирусными геномами.

— След, — пробормотала Элис Голдинг. Она была недовольна. Летела в такую даль, чтобы прочитать назидание Миранде и попытаться втолковать: не сотвори зла во имя добра. А что, если она ошибается? — Мне об этом ничего не известно. Звучит так безнадежно. Как оправдание. Словно хватаешься за соломинку.

— Я больше думала об исследовании материала «Года зеро», — сказала Миранда. — Но вы правы, это от отчаяния. Мы должны всё попробовать, правда?

— Всё? — переспросила Голдинг. — Что ты хочешь сказать?

— Элис, вы так побледнели. Пойдемте сюда, присядьте.

Элис позволила подвести себя к стулу и усадить. Миранда принесла ей воды в бумажном стаканчике.

— Сердце? — спросила она.

Голдинг потрепала Миранду по руке.

— Просто устала.

Однако Элис казалось, будто мир ускользает у нее из-под ног.

Зима

К северу от Катманду шоссе было пустынным. Водители грузовиков и автобусов бросили заглохшие машины и ушли пешком. Придорожные торговцы сластями, сигаретами и тигровым бальзамом свернули свой бизнес. Их крохотные лачуги опустели. Единственным участником дорожного движения был Натан Ли. На подъемах он тащил за собой перегруженный горный велосипед. На спусках морщился от вони резины и мечтал о запасных тормозных накладках.

Нельзя сказать, что вокруг было так уж безлюдно. По террасным склонам гор бродили похожие на муравьев крестьяне и животные. Из долины слышались удары кузнечного молота, мычание коров, церковный колокол, детский смех. От этого ему мучительно хотелось домой, к близким. По ночам он лежал на земле рядом с велосипедом и наблюдал подмигивающие издалека огоньки свечей и костров. Как-то днем он увидел с высоты: на ровном участке шоссе играют в футбол мальчишки. Но к его приходу их и след простыл.

В роли каннибала и прокаженного Натан Ли воспринимал ненависть к себе как должное. Сейчас дело обстояло иначе. Эти люди ничего не знали о нем, но, завидев издалека, пугались отнюдь не дурной репутации, а самого его приближения. Никогда он раньше не видел, чтобы непальцы вели себя так.

Натан Ли предположил, что новый король, угрожая чумой, отпугивал народ от демократии и ввергал в средневековье. Примеры тому в истории: Пол Пот в Камбодже, Энвер Ходжа в коммунистической Албании, Бен Ладен с исламом. Но никаких свидетельств у него не было. На долгом пути ему не встретилось ни одной медицинской клиники, ни единого медработника. И больных он тоже не видел. И штабелей трупов. Намного легче было поверить, что чуму просто выдумали.

Чем ближе Натан Ли подходил к границе, тем больше опасался нарваться на солдат. Раз уж Непал замкнулся в феодальной древности, кто-то должен удерживать на расстоянии внешний мир. Но на пограничном КПП он не увидел часовых даже на китайской стороне. Натан Ли запросто переехал через ярко-желтую полосу посередине Моста Дружбы — из одной страны в другую. Сначала воображаемая чума, теперь чисто условная граница.

Внизу шумела река, питаемая снегами Гималаев. Лангуры скакали, издавая резкие лающие звуки, в густых зеленых зарослях рододендронов, лепившихся к склонам ущелья. Большой красный флаг Китайской Народной Республики обвис унылыми лохмотьями. Не нравилось все это Натану Ли. Одно дело такая заброшенность в маленьком королевстве. Но в целой империи? Может быть, рассуждал он, «бамбуковый занавес» пал и Китай распался на независимые государства? Или Тибет вернули далай-ламе, мечтавшему создать в нем азиатскую Швейцарию? Всплыло в памяти оброненное француженкой слово. Шамбала.

Через милю вверх по крутой дороге из-за гор показался городок Тингри. Толкая велосипед вдоль единственной извилистой улицы, он не заметил ни движения, ни звука. Совсем не похоже на Непал, где люди плотно прикрывали двери и окна и вся деревня дожидалась, пока он пройдет. Там веяло ароматом жизни. Здесь окна и двери были нараспашку. Тингри пахнул не как город, а как холодная скала. И ни души вокруг. Как ни странно, это дало ему надежду. В прочитанных им хрониках чумы от Фукидида до Камю всегда упоминались упрямая старуха, дурачок или слепец, оставшиеся в покинутом городе. Со своей матерью в Африке он проходил через городки-призраки, опустошенные СПИДом, и всегда в них кто-то оставался.

Дверь таможенного поста была открыта настежь. Внутри на полу валялись бланки деклараций, сдутые со стойки. Бюрократы так торопились, что побросали даже печати. Подчиняясь внезапному порыву, Натан Ли вынул свою книгу сказок и поставил китайскую визу на чистой страничке. Грейс понравится.

Решив немного помародерствовать, он обнаружил стеганые штаны в тон к парке «Джэггед эдж», украденной в магазине туристического снаряжения в Катманду. Покинув таможню, Натан Ли продолжил путь вверх, на север. Из ущелья веяло холодным ветром. За первый проведенный в Тибете день он поднялся над уровнем моря более чем вдвое.

Как-то давно, когда ему было семнадцать, Натан Ли по этой самой дороге шагал вместе с отцом по пути к Эвересту. Тогда грунтовая дорога, окаймленная водопадами, огибала скалистые выступы. Но сейчас путь преграждали оползни, которые явно не расчищали многие месяцы. Более того, отдельные участки были, скорее всего, взорваны динамитом, будто китайцы пытались, уходя, закрыть за собой дверь. Поступить так они могли лишь по одной причине. Его надежды угасли. Похоже, чума реальна.

Движение вверх по каньону шло медленно. На самых больших оползнях приходилось несколько раз возвращаться, чтобы перенести еду, снаряжение и велосипед. Камни шевелились под ногами, угрожая унести его на сотни футов вниз к реке. Каждая осыпь отнимала несколько часов. Как-то за день он преодолел менее мили. С такой черепашьей скоростью, имея впереди еще 12 000 миль, он мог спокойно сидеть в тюрьме.

— Черт побери! — заорал Натан Ли в пустое небо, и эхо вернуло его слова назад.

Каждый день он вел борьбу с самим собой, чтобы не пасть духом. Напоминал себе, что неторопливый шаг позволяет телу лучше акклиматизироваться в разреженном воздухе и при резких перепадах температур. Ноющие мышцы стали доказательством его выздоровления. Ощущая ноги, легкие и костные мозоли, Натан Ли вновь обретал свое тело.

Наконец, две недели спустя, покинув промозглое, открытое ветрам ущелье, Натан Ли достиг верхней области Гималайского барьера. Он добрался до Китайской национальной дороги на высоте 12 000 футов над уровнем моря. То была знаменитая грунтовка, тянувшаяся с запада на восток. Ее строили для снабжения воинских частей на дальних границах и транспортировки руды во внутренние районы. Именно по ней тибетские паломники совершали сухопутные переходы к святой горе Кайлас, ездили в Лхасу туристы. Этим утром, насколько хватало глаз, шоссе пустовало в обоих направлениях. Тибетское плато было абсолютно голым. Отсутствие людей начинало пугать его. Всех словно унесло могучим ветром. Похоже, вместе с животными и даже птицами. Что означала эта пустота? Как далеко она простиралась?

Натан Ли взял курс точно на восток, и теперь ветер дул ему прямо в спину. Первые несколько дней страна ветра и света как будто встречала путника с радушием. Солнце согревало его. Несколько часов подряд ветер дул сзади так сильно и ровно, что можно было не крутить педали. Спина и плечи служили парусом, и Натану Ли казалось, что вот так он и долетит до самого дома. В карте пока нужды не было. Вместо магнитного севера он ориентировался по южному горизонту, утыканному высоченными белыми горами. Он вспоминал.

Отец всегда считал, что лучшим подарком сыну будет приглашение во внутренний мир его родителя. Когда Натану Ли исполнилось десять лет, он получил пару альпинистских кошек. В то время как других детей в его возрасте было за уши не оттащить от «Серебряного серфера», «Конана» или «Плейбоя», Натан Ли усердно штудировал книги Германа Гессе, Рене Домаля, Хань Шаня и иную горную мистику. Подобно многим американским альпинистам своего времени, отец трактовал горы как голубое обрамление шаолиньского монастыря, преисполненного особой мудрости и крепкого, вдумчивого братства. Невзгоды, риск, даже смерть были составными частями Восхождения. «Мы созданы по образу гор, Нэт», — ни с того ни с сего как-то сказал ему отец. «И нам не утаить, кто мы есть. Наши души выступают на фоне неба», — подхватывала красивые банальности его мать, безнадежно влюбленная в этого человека и совершающая собственное волшебное мистическое путешествие…

Явил себя Чо Ойю, еще через тридцать миль показался Эверест, дымясь вершиной будто вулкан. Воспоминания Натана Ли об экспедиции с отцом были ясны и просты. Он рос веселым и беспечным мальчишкой, всеобщим любимчиком, полезным на горной тропе, простодушным и открытым, крепким, как як. Оказалось даже, что он сильнее своего отца, о чем они с удивлением узнали, и оба не были к этому готовы. Однажды в штормовой день в конце экспедиции они с отцом поднялись к Северной седловине, чтобы свернуть последнюю палатку. Высота была небольшой, но седловина обрывалась с обеих сторон и представляла собой отличное поле деятельности.

— Держи, — сказал отец и дал Натану Ли свой ледоруб.

Это был великий момент. Потом они спустились.

Натан Ли все дальше углублялся в горы. Небо было такой густой синевы, что казалось, вот-вот почернеет. Больше всего его донимали холодные ночи. В Катманду он украл палатку, но потом выбросил ее. И теперь мучился, замерзая. Он сворачивался калачиком в неглубоких ямах вдоль дороги или съеживался за обломками скал. Ветер, не отпуская, преследовал его. Сверху безжалостно сияли звезды.

Он набрел на дзонг, старую крепость, и укрылся в ее развалинах. Однажды ночью он нашел выбитую в твердой почве нишу для медитации. Множество монахов, сменяя друг друга, проводили месяцы, даже годы меж стен этой тесной норы в молитвах и посте. Углубление было едва ли больше гроба, и Натана Ли мучили ночные кошмары о тюрьме. В другой раз он заполз в пещеру и устроился спать на куче из сотен раскрошившихся глиняных табличек с изображениями Будды.

Как-то днем он остановился у дорожного знака с выцветшей надписью на китайском, ничего ему не говорившей. К железному столбу тибетские паломники привязали за один конец длинные узкие ленты с молитвенными флажками. На большинстве из них были изображения лошади. Среди чудовищ и богов Тибета лунгта, или ветряная лошадь, была важной фигурой: маленькая кобылка оживала в порывах ветра и взмывала к небесам, неся на спине молитвы. Натан Ли срезал один флажок, легкий, как перышко, и почти прозрачный: не просвечивали только контуры лошади. Его он положил между страниц книги для Грейс.

Полезный прежде ветер сделался противным и порывистым — его удары налетали со всех сторон. Шатаясь, как пьяный, Натан Ли преодолел несколько трудных миль. День за днем он боролся с ветром — тот наотмашь бил в лицо. Пыль набивалась в рот и нос. Мало-помалу песок ободрал до голого металла зеленую краску велосипеда.

К середине декабря он все еще не добрался до Лхасы. Укрывшись от ветра в разрушенном монастыре, он расправил изданную фирмой «Коллинз Бартоломью» карту Азии и прижал камнями края. Он наметил три варианта пути: один — вдоль по течению Янцзы к Южно-Китайскому морю, второй — смелый марш на Пекин, где, как он надеялся, американское посольство проявит к нему сочувствие. Последний, самый тоскливый — придерживаться безлюдных районов. Пересекая пустыню Гоби на север через Монголию и далее через Сибирь, он попытается достичь Берингова моря.

Разглядывание карты отнимало силы и расстраивало больше, чем ветер или холод. Оно открывало ему реальную картину. Даже добравшись до Лхасы, он едва ли продвинется по карте и на дюйм. Путь домой займет многие месяцы, а может, годы. Научившись великому терпению в тюрьме, Натан Ли ненавидел саму мысль о том, что придется терпеть еще долго.

В один прекрасный день грунтовка сменилась асфальтом. Но трансформация эта произошла не сразу. В слоях коричневого грунта вдруг стали образовываться проплешины, в которых, как застарелая память, проступал асфальт. Постепенно его пятна становились шире. Натан Ли положил велосипед. Он поднял глаза: шоссе убегало вдаль, огибая крутой бок горы. Он сдвинул на лоб темные очки и топнул ногой, смакуя твердость допотопного покрытия.

Дикая местность осталась позади! Он, конечно, знал, что это не так. Но в тот момент Америка вдруг показалась близкой — стоит только руку протянуть. Он поднял велосипед — восемьдесят фунтов веса, — сел на него и налег на педали. Асфальт казался рекой, подхватившей его. Радостно гудели бугристые дорожки протекторов.

Где-то впереди должен быть город, если не за этим поворотом, то за следующим. Если там люди — он будет просить подаяния. Если не дадут — станет воровать. Пополнит запасы еды, выспится на кровати, найдет дров, разведет огонь. Он помнил, что скоро Рождество.

Шоссе пошло под уклон. Он набрал скорость. Казалось, вот она — улыбка удачи. Даже ветер стих. И что он ожидал увидеть меньше всего, так это трупы.

Прежде чем Натан Ли успел затормозить, он очутился буквально в их окружении. По левой и правой обочинам замерли, накренясь, большие грузовики. Некоторые сорвались в ущелье, другие выкатились под уклон далеко на плато и отсюда напоминали крохотные островки. Впервые с тех пор, как французы заговорили об апокалипсисе, Натан Ли увидел человеческое тело. И не одно — множество тел. Сотни и сотни. Тысячи.

Он словно очутился посреди поля битвы. Что произошло здесь? Дорогу на мили усеивали тела. И все они были мертвы. Освободив легкие от слабого запаха кожи, идущего от тел, он подошел к ближайшему грузовику.

Водитель привалился к окну, будто задремал. Одна рука по-прежнему покоилась на руле — в белой хлопчатобумажной перчатке: странная манерность, присущая даже самым неотесанным водителям грузовиков. Голова покойника повернута в сторону, Натану Ли не было видно его лица. Стала ли кожа прозрачной? Был ли он невидимкой?

Он выбрал второй труп — чуть в стороне от небрежно сваленных в кучи тел: молодая женщина, лежавшая ничком. Руки ее были обнажены, и кожа не прозрачная, но темная, прожаренная солнцем, отполированная холодом и ветром. Черные косы переплетены бусами из бирюзы, нанизанными на белый ячий волос.

Натан Ли вспомнил свой благоговейный страх, охватывавший его всякий раз при виде тибетских девушек. У нее, наверное, были крепкие высокие скулы, глаза миндалевидной формы и ослепительно белые зубы. Они могли быть яркими красавицами и ужасными кокетками. Он вспомнил, как некоторые археологи на Эвересте посмеивались над ним. «Бери одну», — подначивал его Окс. Уже тогда, припомнилось Натану Ли, Окс подстрекал его к тому, чего ему не следовало делать.

Первым предположением было, что все эти люди — жертвы чумы. Французская парочка говорила правду, но в то же время ошибалась. Ничто в этих грудах тел, выброшенных из кузовов грузовиков, не говорило о забывчивости. И конечно же, не существовало никаких невидимых мужчин или женщин. Как не было сверхъестественным и заболевание. Оно было инфекционным. Оно быстро убивало. Почти мгновенно.

И все же что-то здесь было не так. Почему огромная масса народу в одночасье погибла в этом месте? Что они делали здесь, в глуши? Куда они бежали? От чего? Только сейчас Натан Ли обратил внимание, что караван шел на запад… то есть из Китая в направлении каменистых пустынь.

Они ехали из центра страны. Что-то внезапно побудило массы людей к паническому бегству — словно выстрел из пушки.

Натан Ли пробежался взглядом по разбросанным телам. Ни одного солдата. И ни единого жителя восточных долин. Все этнические тибетцы. Он нахмурился. Неужели расы разделились? Налицо иная, более зловещая картина. А что, если это не вымирание от эпидемии, а «поля смерти»[33]?

Но если здесь произошла массовая резня, где орудия поражения? Где стреляные гильзы от пулеметов? Где взорванные грузовики? И где стервятники и собаки? Все тела лежат нетронутые. И ни на одном нет ран.

А потом он нашел стервятников. И собак, и воронов, и мышей. Они лежали вперемешку с трупами людей. Пораженные в момент пиршества. Спустя несколько минут он набрел на бледно-оранжевый цилиндрический контейнер, частично засыпанный землей. На обратной стороне виднелась универсальная маркировка: череп и перекрещивающиеся кости.

Бомба. На месте головки — примитивное сопло для разбрызгивания аэрозоля. Нервно-паралитический газ. Натан Ли выпрямился.

Теперь, зная, что искать, он заметил еще пять оранжевых цилиндров: одни зарылись в землю, торча из нее, другие лежали там, куда откатились при ударе. Все понятно. Самолеты — а может, хватило и одного? — прилетели с северо-запада и застали караван на открытом пространстве.

Это объясняет массовую панику, мгновенные смерти, трупы хищников. Он вспомнил отсутствие животных. С момента его появления на территории Тибета — ни птиц, ни пасущихся яков, ни антилоп. Пищевая цепь отравлена сверху донизу. Народная республика убила всю фауну.

Натан Ли мысленно представил карту Азии. Сейчас у него был только такой способ окинуть взглядом весь этот ужас — с большой высоты. Как бы глазами Господа. Он вспомнил взорванную динамитом дорогу, ведущую в Непал.

И Натан Ли увидел смену эпох. Величественные руины. Крушение империй. Он узрел беспощадную логику.

Это не просто геноцид. Срединное царство отступило, как делало всегда во времена кризисов, за Великую стену. Китай забрал своих истинных детей — хань[34] — в крепость и закрыл ворота. Только на этот раз Великую стену возвели не из камня — из химических токсинов.

КНР отравила землю. Соорудила брандмауэр. Воображение Натана Ли нарисовало обширную мертвую зону, опоясавшую кольцом сердцевину. Скорее всего, зона эта простиралась от Маньчжурии до западной границы Китая с Индией. Не исключено, что в жертву принесены уже миллионы жизней. Больше у него не было нужды спрашивать — почему. Перед ним лежал внешний предел карантинной зоны.

Натан Ли без сил опустился на землю.

Чума была реальностью.

И спасения от нее не было.

В смерти есть рождение. Добро во зле. Невинность в виновности. Таковой была реальность. Жизнь противоречила самой себе. Минуту назад ветер уносил молитвы к богам, а следующая уже полнилась отравой. Это была земля, которую он унаследовал. Выбор прост. Принять или потерять ее. Он стал королем мертвых. И отправился грабить.

Нервно-паралитический газ, смутно помнилось ему, рассеивается в течение нескольких часов или дней. Вся концепция химической войны исходит из того, что газ распадется прежде, чем достигнет позиций своих войск. Натан Ли решил: поскольку газ до сих пор не убил его, долина успела очиститься от заражения.

Проводив взглядом заходящее солнце, он приставил велосипед к грузовику и поднялся в пустую кабину. Стрелка уровня топлива показывала, что бак наполовину залит. Ветряные лошади были с ним заодно. Здесь не как в Непале, где запасы бензина медленно истощились до нуля. Эти грузовики были заправлены полностью и находились в движении, когда китайцы нанесли химический удар.

Аккумулятор мертв. Неудивительно. Большинство батарей были старыми, и холод истощил их заряд. Натан Ли неторопливо шел вдоль дороги. Он отодвигал водителей, мертвой хваткой стиснувших руль, и пробовал зажигание. Ни один стартер не подал признаков жизни, нигде не загорелась приборная панель. Так и шел он от одного грузовика к другому.

Солнце опустилось за горы. Вернулся ветер, засвистев в холодном металле. Выхлопные трубы гудели, как орган. Ветер чуть слышно постанывал в распахнутых ртах мертвецов.

Натан Ли подошел к очередному грузовику — кабина пустовала. Преодолевая сопротивление ветра, распахнул дверь, взобрался внутрь и закрыл кабину. Пока ждал, чтобы отогрелись руки, грузовик подрагивал от напора стихии. Пыль шуршала по стеклу. Мелкие камушки щелкали сухо, как выстрелы.

Он потянулся к ключу зажигания. Ветер так ревел, что он едва расслышал, как ожил двигатель. Он нащупал на панели кнопку и резко надавил. Мглу прорезали лучи фар.

Шоссе и примыкающие к нему пустоши выпрыгнули из темноты. И мертвецы возникли будто из ниоткуда. В лучах резкого белого света поле массовой бойни казалось бесконечным. Одежды несчастных трепетали на ветру, как крылья.

Стрелка уровня топлива показывала четверть бака. За сиденьем Натан Ли нашел, что искал: воронку и свернутый пластиковый шланг, вонявший соляркой. Там же обнаружилась валявшаяся на боку канистра емкостью в десять галлонов. Скорее всего, они есть и в других грузовиках: и пустые, и по горлышко залитые розоватым дизельным топливом. Целая передвижная заправочная станция.

Находка исправного грузовика кардинально все изменила. Нежданно-негаданно он обрел настоящую мобильность. На грузовике он сможет везти столько еды, сколько в состоянии съесть. Он вновь нарастит плоть на костях. Больше не надо брести сквозь зиму — грузовик даст тепло и кров. С удачей и хорошими дорогами он пересечет Тибет, Гоби и Сибирь не за год, а за какой-нибудь месяц. Устроившись за рулем, он радостно предвкушал новые перспективы.

Натан Ли осторожно включил передачу и тронулся. Он был благодарен ревущему ветру: тот заглушал хруст костей под колесами. Петляя, он осторожно пробирался сквозь погибший конвой: кузовные тенты — то гнущиеся тугими дугами, то хлопающие на ветру, как порванные паруса, — навеяли мысли о призрачном караване повозок американских колонистов. Он обошел десятки грузовиков, собирая топливо и всяческую еду. Перетащил в кузов три запасных колеса, нашел паяльную лампу, чтобы кипятить воду и отогревать замерзший двигатель. Он грузил сучковатые дрова, одеяла, ковер, масло, топленое сало и воду.

Скрепя сердце Натан Ли заставил себя обратить внимание на золото. Оно блестело в свете фар — тусклое сияние на бесцветных мумиях. Массивные браслеты, серьги и колье из золота. Он долго гнал от себя мысли о том, что целое состояние само шло ему в руки. Но ведь в конце концов он достигнет цивилизации, и тогда ему понадобятся деньги. Он больше никогда не станет полагаться на людскую доброту. Мир стоит не на ней.

Натан Ли склонялся над телами с ножом и кусачками. Именно так расправляются с мертвецами шакалы и хищные птицы, с ворчанием обдирая то, что не желает отдавать кость. Оказавшись там, куда не доходил свет фар грузовика, он вышел из боя: рюкзак распирало от трофеев.

Неторопливо развернувшись на 180 градусов, Натан Ли оставил за спиной страшное поле. В ту ночь он преодолел большее расстояние, чем за весь последний месяц. Он достиг Шигаце, и перед ним раскинулся бескрайний некрополь: трупы лежали повсюду. Огромный монастырь замысловатой архитектуры надгробием возвышался над городом. Он решил не останавливаться. Здесь ему ничего не было нужно. На окраине он проехал мимо заправочной станции — та была взорвана.

Дорога разветвлялась к северу и вновь становилась грунтовой. До того как стемнело, Натан Ли проделал еще двести километров, а потом развел костер, заварил чаю и проспал пару часов. В последующие дни он миновал еще несколько «полей смерти». Будто отдаленные островки, возникали впереди одинокие автомобили, но вблизи выяснялось, что почти все они изуродованы взрывами, сожжены или изрешечены пулями. Китайцы уничтожали все, что двигалось.

День за днем Натан Ли колесил по пустым дорогам. Проезжал озера с зеркальной гладью вод, горы, облитые светом, молитвенные флажки или тонкие шесты посреди пустыни. Мир вокруг будто ширился, принимая угрожающие размеры. А сам он с каждым днем чувствовал себя все меньше и незначительней. Как-то он зашел в монастырь: молитвенный зал был полон сидящими аккуратными рядами скелетами в монашеских одеяниях. В другой раз он обнаружил табун диких лошадей, по-видимому загнанный летчиком и умерщвленный газом из оранжевого цилиндра.

Он въехал в Монголию, притормозив у заброшенной пограничной станции, чтобы поставить штамп — очередную визу на память в свою книгу. По ночам он видел, как стремительно проносятся по звездному небу ракеты. Даже перед концом цивилизации великие империи опустошали свои арсеналы, чтобы свести старые счеты. Натан Ли был счастлив, что он сейчас на ничейной земле.

В конце декабря его грузовик увяз в дюне красного зыбучего песка. Убив целый день на попытки откопать машину, он сдался и возобновил путешествие на велосипеде, но вскоре обнаружил новехонький «лендровер», дожидавшийся его по ту сторону дюны. Он вернул к жизни двигатель джипа после того, как снял аккумулятор с грузовика, отволок по песку и «прикурил» от него с помощью проводов. На второй и третий день Натан Ли курсировал между машинами, перегружая топливо, продукты и снаряжение в новое транспортное средство. Ко времени последнего рейда дюна почти целиком поглотила старый грузовик.

«Лендровер» не только доказал, что он быстрее и подвижнее грузовика, но и породил новый прецедент. Натан Ли перестал беречь «рабочую скотинку» — выжимал из техники все соки и, не колеблясь, менял машины: еще один «лендровер», микроавтобус, затем опять грузовик. Шли недели, и он все больше чувствовал себя потерянным, хотя это было не совсем так. И неважно даже, что карта Бартоломью стала бесполезной. У него имелись компас и путевой журнал: направление движения и прошлое.

Должно быть, уже где-то в Сибири он подъехал к мосту в сгущающихся сумерках. Единственным предупреждением об опасности мог послужить для него автомобиль, лежащий на крыше, как перевернутая черепаха. Что-то его опрокинуло. Мины, подумал он, и ударил по тормозам. Мгновение спустя лобовое стекло треснуло: с другого берега прилетела пуля снайпера.

Натан Ли выполз со стороны пассажирского места, прихватив только свою книгу и мешок с золотом. Он отсиделся в болоте до самой темноты, затем подполз к реке. Вдоль берегов тянулась кромка льда. Бросая веточки в воду, Натан Ли определил, в какую сторону бежит река, и решил пробираться вдоль берега по течению. Он понятия не имел, как называется эта река. Но она непременно выведет его к морю.

Лос-Аламос.

Январь

Голдинг явилась без доклада посреди ночи. Два месяца минуло с того дня, как она приходила повидаться с Мирандой. Тянуть дольше было нельзя. «Альфа» стала неуправляемой. В лаборатории и на проекте в целом необходима смена руководства: Кавендиш должен уйти.

Она шла по коридору, катя за собой свой маленький кислородный прибор, как игрушечного зверька на колесиках. В такие моменты она с грустью вспоминала своего мужа Виктора. Элис страдала, что привлекает ненужное внимание, чувствовала себя ранимой и старой из-за вставленных в нос и свисающих с ушей трубочек. Сегодня ночью она хотела «употребить власть». В последнее время врачи не одобряли ее путешествий, в особенности морских. «Лос-Аламос в один прекрасный день схватит вас за горло», — твердили они. Но дело требовало ее вмешательства. И Элис шла в битву, потрясая пластиковыми трубочками и транспортируя воздух для дыхания, в одиночку, на свой страх и риск.

Ни один из членов правления не знал о ее приходе. Простое большинство могло остановить ее, но все были в смятении и полном разброде, а университеты — фактически на военном положении, находясь на грани закрытия по всей стране. Родители забирали детей из школ всех уровней. Учителя давали уроки по локальной компьютерной сети, если вообще продолжали занятия. Страх пожирал знания именно тогда, когда они были нужны, как воздух. Казалось, никто не наблюдает за Кавендишем. Ни одна живая душа, кроме нее.

Ей следовало уволить Кавендиша — телефонным звонком, заказным письмом или вызвав к себе. Но приспешникам Кавендиша необходимо преподать урок именно здесь, на его территории. И дело не только в лаборатории «Альфа». Лос-Аламос с азартом окунулся в исследования по проекту управления данными биологических наук «Биофаст», и оттого весь комплекс стремительно выходил из-под контроля. Недовольные этим новым направлением или возражавшие против утраты этических критериев в науке в массовом порядке покинули лабораторию, предоставив ренегатам полную свободу действий.

Лучший момент для Кавендиша, чем разразившаяся пандемия Корфу, было трудно представить. Паника, вызванная распространением загадочной инфекции, подорвала структуру общества. Европа, пребывавшая в состоянии глубокого шока, все больше дезинтегрировалась. Африка была мертва. Официальные лица в Вашингтоне требовали вакцины или, как минимум, генетического «бомбоубежища» для американцев. Кавендиш предложил себя в качестве героя дня. Пообещал луну с неба. Степень доверия к нему была кратна неправдоподобности его проекта. Созданный им клон человека, все еще считающийся строго секретным, но регулярно демонстрируемый заезжим высокопоставленным персонам, являлся ходящим и говорящим подтверждением дарования и дерзости Кавендиша. «Слава богу, он самонадеян», — подумала Элис. Он украл идею Миранды, спихнул ее с дороги, но это даже к лучшему. Миранду еще можно было уберечь.

Несмотря на все усилия Голдинг обуздать или полностью блокировать расходы Кавендиша, деньги ему продолжали поступать… пока еще существовало такое понятие, как деньги. Был период, когда он безудержно расточал средства на закупки, — его среднемесячные расходы конкурировали с затратами на великие проекты: исследования интерферона для борьбы со СПИДом, полеты «Аполлонов» в космос, исследования и разработки по программе «Звездные войны». Потолка для его издержек практически не было, поскольку технически деньги прекратили свое существование. Каким-то образом он убедил власти придать статус «черного проекта»[35] этой охоте на вирус. Это означало доступ к капиталам дискреционных счетов, на которые дотошные бухгалтеры Конгресса никогда не положат глаз. Мстительность, с которой он тратил, граничила с демонстративным презрением. Парадоксально, но такие расходы лишь укрепили его репутацию Хозяина.

Многомиллиардная «покупательская корзина» включала в себя полный набор: от чашек Петри и компьютеров «Крэй» до строительства современного комплекса лабораторий биологической защиты четвертого уровня — ЛБЗ-4. Со стенами в два фута толщиной ЛБЗ-4 была единственным в своем роде зоопарком, предназначенным для самых смертельных микробов: от Эбола, Мачупо, хантавирусов до нынешней вспышки Корфу. Еще восемь месяцев назад на планете существовало лишь полдюжины ЛБЗ-4: две — в России, одна — в Канаде, три — в Штатах и ни одной — в Европе, Африке и Азии. Теперь же на южном пальце столовой горы в миле одна от другой стояли пять ЛБЗ-4. Лос-Аламос внезапно объявил себя штабом войны с вирусом Корфу, подобно Кавендишу, сделавшись выскочкой, игнорировать которого научный мир уже не мог.

Разросшаяся инфраструктура, несомненно, нуждалась в людских ресурсах. Кавендиш и на это потратился от души. Новые назначения не всегда были делом его рук, но тон задавал именно он. Кавендиш питал слабость к еретикам, бунтарям, сорвиголовам и изгоям. Когда поезд уже ушел — впрочем, так случалось всегда, — Голдинг разглядела «приложенные файлы». Так или иначе, справедливо или нет, большинство этих новых «эмигрантов», прибывших в Месу, чувствовали себя потерпевшими. Либо их придерживали в карьерном рвении, либо обошли назначением на постоянную должность, либо несправедливо отвергли их заявки на получение гранта, либо пренебрегли их исследованиями. Один из них занимался репродуктивной эндокринологией, пока его клинику во Флориде не забросали зажигательными бомбами евангелисты. Онколог-исследователь потерял лицензию после смерти неизлечимо больного ребенка, которого он пользовал непроверенным моноклональным препаратом. Многие были «побочными явлениями» биомании, этого колоссального всплеска, охватившего Уолл-стрит в 80-х и 90-х. Когда мыльный пузырь лопнул, многие высококвалифицированные ученые разорились или влачили жалкое существование лаборантов или учителей биологии средних школ.

Вот что это были за люди, которых Кавендиш пригрел в недрах Лос-Аламоса, — обманутые, лишенные привилегий, ронины от биотехнологии. Голдинг очень хорошо знала людей такого типа. Огромный Калифорнийский университет чуть ли не ежедневно давал от ворот поворот таким вот дискредитировавшим себя ученым. И не было ничего удивительного в том, что они с радостью приехали в пустыню Нью-Мексико и платили Кавендишу такой преданностью.

Нельзя сказать, что Кавендиш осыпал их мирскими благами. Здесь не было добрососедских отношений, как в Силиконовой долине. Лаборатории, растущие как грибы после дождя, размещались в поставленных на консервацию зданиях, куонсетских ангарах[36] и даже в армейских палатках. В кабинетах — железная казенная мебель. Время показывали старомодные, забранные металлической сеткой настенные часы. Некоторые классные доски так и остались исчирканными физическими формулами еще со времен Второй мировой войны. Зато Кавендиш предоставил им новый шанс. Жизнь после смерти.

А еще он дал им тайну. И в этом крылась самая большая опасность. Здесь снова был Дикий Запад, фронтир на пороге каждой лаборатории, только Уайатта Эрпа[37] не докричишься.

Неслышно открылась дверь лифта. Голдинг вышла на подуровне «С» — этаже с кабинетами, выходящими на отсек клонирования. Она немного постояла у окна. Аквалангисты помогали явиться на свет очередному клону, плескаясь в голубой воде родильного резервуара. Процедура заметно упростилась. Не было зрителей из сотрудников лаборатории — только бригада медиков дожидалась на помосте. Среди пловцов Элис не увидела Миранды. Они буднично делали свою работу: вспарывали зародышевый мешок, препровождая клона из одной жизни в другую. Облако волос окутало тело новорожденного. Голдинг двинулась дальше.

Из-под двери Кавендиша сочился свет. Голдинг одернула жакет. Немного подумав, отсоединила пластиковые трубочки и поставила тележку с кислородом сбоку у двери. Элис могла обойтись без баллона со сжатым воздухом несколько минут, а больше это не займет. Она резко постучала.

— Войдите, — откликнулся Кавендиш.

Элис вошла. И замерла.

— Пол? — прошептала она.

Рядом с Кавендишем сидел, глядя на нее, Эббот. Он поднялся — джентльмен, как всегда. Эббот не обидел ее фамильярным обращением: не стал целовать в щеку. И до неловких отговорок не опустился.

— Я посчитал, что должен находиться здесь ради такого случая, — сказал он.

Лицо его говорило совсем о другом. Это была не его идея.

— Присядьте, пожалуйста, — предложил Кавендиш.

Голдинг осталась на ногах. Эббот сел. Она взглянула на старого друга и внезапно осознала его соучастие во всем. Только сейчас она поняла, какая сила стояла за спиной Кавендиша. Кто, кроме Пола Эббота, имел доступ к неподконтрольным налоговой службе деньгам? Кто, кроме него, мог в критический момент с ней договориться? Она была потрясена. Получается, в то время как она холила его дочь, готовя к карьере и взрослой жизни, Эббот обхаживал Кавендиша.

— Как ты мог? — проговорила она.

Эббот был закаленным политическим бойцом. Маски — главное оружие защиты и нападения. Даже если он был смущен или о чем-то сожалел — по лицу не прочесть. И Элис поняла, что он прилетел бог знает откуда только лишь из-за этой конфронтации. Ради Кавендиша он пересек экватор. Атаковав из засады, она сама попала в ловушку. «Они знали, что я приду».

— Наша первостепенная задача — остановить чуму, — начал Эббот. — Цивилизация на краю гибели.

Она с трудом собралась с силами для новой атаки.

— Да, в этом ты прав. Цивилизация умирает. Прямо здесь, в этих лабораториях. Сначала ты санкционировал создание клонов человека. Теперь, как я поняла, на них испытывают новый вирус.

— Необходимый этап, — сказал Кавендиш. — Эпидемиологи начали эти исследования уже несколько месяцев назад.

Месяцев? Голдинг потеряла дар речи. Она впервые заподозрила, что над людьми проводятся опыты, еще в ноябре, когда Миранда упомянула о костях «Года зеро». До сегодняшнего утра, когда она позвонила ни свет ни заря, Голдинг считала, что от этой идеи отказались. Миранда была вне себя от горя. Один из ее клонов умер. Она сама узнала об этом только вчера.

— Технология проверенная, — сказал Кавендиш. — Клонов выводить дешево. Несколько сотен долларов на химические препараты и ферменты. Пара сотен человеко-часов плюс жилье и питание. К тому же их можно делать на заказ для различных иммунологических реакций. В некоторых случаях требуется подавление иммунитета. Лаборатории заказывают, что им нужно. Мы их обеспечиваем.

— Люд и в рол и подопытных кроликов, — сказала Голдинг.

Она была ветераном войн с раком и СПИДом. Ей было хорошо известно, как сильно искушение проводить опыты на живых людях. Но никто прежде не осмеливался переступить эту черту с реальными клонами.

— Элис, — сказал Эббот. — Эта дрянь распространяется быстрее, чем нам удается понять ее. Дальнейшее существование человечества зависит от того, что мы делаем здесь, даже если в процесс вовлечены человеческие суррогаты.

— Люди, — подчеркнула Голдинг.

— Во всяком случае, — заметил Кавендиш, — мы используем только мертвых. Это облегчает нашим сотрудникам проведение экспериментов. Вы, знаете ли, не единственная здесь такая совестливая. Мы обсуждали вопрос об использовании реальных людей. Заключенных, ожидающих казни, или платных волонтеров. Однако очень немногие из наших сотрудников готовы к этому. И помимо этического аспекта будет нарушен режим секретности. Кто-то вне стен лаборатории что-то услышит, начнется паника… А мертвые забыты. Похоронены. Никому до них дела нет. И наконец, каждый из клонов прожил свою жизнь от и до. Можно сказать, что они завершили свой природный цикл.

— Почему нельзя было взять клетки кожи у работников лабораторий? — спросила она. — Почему, наконец, не использовать собственный клон?

Это не меняло сути спора ни на йоту, но ей необходимо было выиграть время, найти брешь.

— Пытались. Отношения становились слишком личными, — сказал Кавендиш. — Штатные сотрудники чересчур привязывались к своим вторым «я». Это словно делать операцию самому себе перед зеркалом. Мучительная, душераздирающая процедура. Не зря ведь врачи не оперируют своих родственников. Не доверяют собственной объективности. В итоге мы решили собирать генетический материал неизвестных умерших людей.

— Жизнь! — раздраженно воскликнула она. — Ее приносят в жертву в этих стенах.

Кавендиш с Эбботом переглянулись.

— Элис, время крутых перемен вынуждает нас к кардинальным решениям, — сказал Эббот. — На опыты над животными времени просто нет, как нет надежды на компьютерные модели, которые могут не сработать. Мы должны действовать быстро. Перспективу имеют лишь опыты над людьми. Они умирают ради того, чтобы остались жить мы.

— Они? — Голдинг почувствовала, будто ее опутывают вопросительные знаки. Миранда рассказала о смерти только одного клона. Выходит, были еще. — Мне нужны цифры, — потребовала она.

— А о скольких вам рассказала Миранда? — спросил Кавендиш.

Он знал, что у нее сведения от Миранды. Это означало только одно: за ней следили. И прослушивали телефон.

— Ты посмел втянуть в это Миранду! — Она обратила свою ярость на Эббота. — С кем ты, Пол? Во что ты ввергнул свою дочь?

Эббот поморщился:

— Она сама хотела участвовать в процессе.

— Только не в таком. Сколько умерло? — спросила она.

— Тридцать восемь, — ответил Кавендиш.

— Какая-то бойня… — прошипела она.

— Элис, прошу тебя, присядь, пожалуйста, — сказал Эббот. — Где твой кислородный аппарат?

Она оттолкнула его руку. Пустой стул манил. Только сядь — и они утянут ее в дискуссию. Кавендиш примется изводить, Эббот — искать компромисса. Будут темнить, увиливать, врать. Нет, с этим надо покончить сейчас же.

— Я не стану давать разрешения на убийство, — объявила она.

— Убийство? — поразился Кавендиш. — В эру чумы?

Голдинг посмотрела на него в упор.

— Хватит! — Она шлепнула на стол письмо. — Ваши работы прекращены. Я замораживаю исследования во всех лабораториях. Я связалась с ФБР. Будет проведено полномасштабное расследование и предъявлены уголовные обвинения. А вы пойдете под суд: придется отвечать за эти тридцать восемь убийств.

Лицо Кавендиша хранило безмятежное выражение.

— Элис, ты не понимаешь, — прервал ее Эббот. — Ты же в курсе, что анализ крови на выявление вируса Корфу разрабатывался здесь, в Лос-Аламосе. А ты ведь знала, что он появился как следствие клинических испытаний над людьми? Использовались клоны из голгофских костей. Миранда открыла способ восстановления Т-клеток из частиц старой крови. Даже если невозможно локализовать сам микроб, мы, по крайней мере, обладаем диагностикой для выявления его носителя. Это первый шаг в борьбе против этой заразы. Теперь мы можем защитить свои границы. Ценой нескольких жизней мы спасем сотни миллионов, а возможно, и все человечество.

— Проект закрыт, — сказала она.

— Ясно, — подал голос Кавендиш. — Вы видите во мне ученого-безумца, орудующего в лаборатории за вашей спиной. Комплекс Наполеона на колесиках. Вы старались быть выше того, что видите во мне. Знаю, пытались. Но каждый раз возвращались к этому маленькому скрюченному уродцу в каталке. Это очень, я бы сказал, неполиткорректно. Но мы все так устроены: замечаем лишь то, что запрограммированы видеть. Волшебные сказки. Зло есть порок. Мы предвзяты. В некотором смысле это наша надежда на спасение. Мы же хотим верить только в добро. А зло безобразно. Сгорблено. Уродливо. Верно?

— Вы закончили? — спросила Голдинг.

Он вскинул голову:

— Сколько вам лет, Элис? Семьдесят с хвостиком? Ваша жизнь удалась, согласны? Полная успехов и достижений, сбывшихся мечтаний. — Он улыбнулся. — Мне ни за что не дожить до тридцати двух. Меня всего скрутила и не отпускает боль. Руки прыгают, как рыбки в пруду. Позвоночник кривится. И ничего с этим не поделать.

— Я очень сочувствую вам, Эдвард.

— Нет, прошу вас, не заблуждайтесь на мой счет. Я не испытываю никакой жалости к себе. Как только я стал достаточно взрослым, чтобы думать, я пришел к пониманию: то, что случилось со мной, не должно произойти с кем-то другим. Вот почему я занялся генетикой. Чтобы уберечь младенцев от моей судьбы. А сейчас встал на пути неведомой болезни и знаю, что могу помочь. Я тоже хочу быть частью решения.

Голдинг с трудом сдержала порыв изменить свое отношение к этому человеку. Однако он не отрекся и остался на своем. Значит, считал, что эксперименты над людьми должны продолжаться.

— Не тот случай, когда цель оправдывает средства, — твердо проговорила она.

— Я предполагал, что мы придем к этому, — сказал Кавендиш и нажал кнопку на консоли своего кресла. Через мгновение зазвонил его телефон. Он ответил: — Да, — и взглянул на Голдинг. — С вами кое-кто хочет встретиться.

Она перехватила удивленный, хмурый взгляд Эббота. Похоже, они отклоняются от сценария.

— Я же просила не вмешивать сюда Миранду, — сказала Голдинг.

Кто, как не она, мог звонить?

— Это не Миранда, — сказал Кавендиш.

В дверь постучали.

— Входите.

Дверь открылась. Раздался звук — шелест колес по полу.

Голдинг не обернулась, чтобы взглянуть на вошедшего. Она стояла, держа голову высоко поднятой. Сбоку от нее в своем кресле повернулся всем телом Эббот. В его глазах она увидела замешательство и следом — изумление.

— Элис? — донесся от двери голос.

Она застыла. Сердце больно сжалось. Она не хотела поворачиваться. Не желала узнавать. И все же повернулась.

— Виктор, — прошептала она.

Муж Элис, отец ее детей, лежал на каталке, настолько слабый, что не мог двигаться. И дело не просто в земном притяжении. Они выловили его из резервуара, коротко остригли, обрезали ногти. Но волосы успели отрасти и теперь разметались по подушке. Ногти уже закручивались наружу. На каталке привезли человека, только что бывшего молодым и в одночасье ставшего пятидесятилетним. Старение было таким быстрым, что его тело вздрагивало от этой метаморфозы.

— Где я? — прошептал он.

Она погладила его по голове, и меж пальцев остались пряди волос. Шестьдесят. Пигментные пятна расцветали на его руках. Семьдесят. Глаза и щеки ввалились. Девяносто. Он моргнул, абсолютно дезориентированный.

— Ты со мной, — сказала она и поцеловала его в лоб.

— Я не понимаю, — проговорил он тоненьким голосом.

— Все хорошо, Виктор, — шепнула ему она. — Я очень люблю тебя.

— Я сплю?

Он умер.

Даже тогда ускоренные гены не замедлили свой бег. Метаболизм был стремителен. Истлела его плоть. Его глаза…

Элис почувствовала, как зашлось сердце. Она облокотилась на тело мужа, пытаясь ухватиться за дальний край каталки.

— Что ты сделал? — услышала она, как Эббот кричит на Кавендиша.

— Мы получили все официальные разрешения на эксгумацию останков, — ответил Кавендиш. — Да нам нужна была всего-то пара его клеток.

— Я не желаю ввязываться в это! — продолжал кричать Эббот.

Элис слушала их. Какой ужас! Она не сумела удержаться и соскользнула на пол.

— Элис! — Эббот упал на колени и склонился над ней. Он попытался осторожно поднять ее. — Зови на помощь! — крикнул он.

Собрав все оставшиеся силы, она оттолкнула его и умерла.

Февраль

Миранде казалось, будто она потеряла мать еще раз. Но траур уже давно был не в моде, и она не плакала.

Почти у каждого в Лос-Аламосе к этому времени умерли близкие: либо непосредственно от пандемии — в первую очередь, ученые из других стран, — либо в силу связанных с ней обстоятельств. Чума пока еще не пробилась к берегам Америки. Но по мере того как истощались запасы медикаментов, а врачей перебрасывали на различные «плацдармы» вдоль побережья и границы с Мексикой, население становилось жертвой других заболеваний. Особенно свирепствовал внезапно вернувшийся туберкулез. Поднимал голову полиомиелит. По всей территории полуострова Флорида отмечались вспышки холеры. Наиболее высокой смертность была среди стариков и детей. Медико-санитарная помощь находилась в таком упадке, что люди умирали даже от укусов собак, царапин, нанесенных ржавыми гвоздями, и от переломов костей. Удивительно, как вдруг слились воедино все мыслимые страдания, смерть и хаос. Так или иначе, каждое вроде бы случайное событие было вызвано действием одного и того же механизма — чумы. Достаточно было лишь произнести это слово, и оно объясняло любую тайну, любую беду. Даже смерть старушки от второго инфаркта.

Вот и Элис в памяти знавших ее попала в братскую могилу вслед за многими другими. Лос-Аламос потерял своего лидера и тотчас обрел нового в лице Кавендиша. Миранда скрывала свое горе. Из уважения к окружающим следовало держаться стойко и продолжать работать, что она и делала. Перед лицом смерти Миранда с головой ушла в создание новой жизни в лабораториях «Альфы». Однако полностью отогнать печаль не удавалось. Вот так она и пристрастилась к «чумному серфингу».

Этот своеобразный отдых сделался грустным увлечением для многих из них: «серфинг», как люди называли свои электронные странствования, — наблюдение за тем, как гибнет человечество. Миранда мысленно сравнивала «серфинг» с подсматриванием издалека за ложем умирающего и месяцами избегала заниматься этим. Но теперь чувствовала: она обязана знать, что им грозит.

С безопасной высоты своего холма вооруженные новейшей коммуникационной технологией серферы окунались в омут сообщений, призывов о помощи, сплетен и радиосигналов, посылаемых в эфир жертвами из всех уголков планеты, словно бутылки с записками. Достаточно было всего лишь войти в Сеть. Несколько нажатий клавиш — и Миранда подключалась к камерам видеонаблюдения магазинов и банков Швейцарии или Аргентины, глядела в телекамеры, укрепленные на мачтах легендарных небоскребов, вызывала ложные сигналы в отдаленных компьютерах или загружала изображения со спутников. Глаза были всюду. Небо полнилось голосами. Надо было лишь выбрать, что именно ты хочешь видеть или слышать.

Люди коллекционировали результаты поиска, как сувениры: записывая или скачивая их, обмениваясь или накапливая, создавая веб-сайты, обсуждая увиденное за чашкой кофе. У всех были собственные вкусы, свой порог восприятия. Одни неделями обсуждали ночное общение с отчаявшимися незнакомцами из стран с двенадцатичасовой разницей во времени. Другие пускались в пространные, эпические описания вымерших городов. Нашлась женщина, закрутившая виртуальный роман с астронавтом орбитальной станции. Организовывались клубы по реконструкции мертвых городов из электронных реликтов: склеивали картинки пустых улиц, искали отражения фасадов в зеркалах и витринах магазинов, входили в квартиры, разглядывали книги на прикроватных тумбочках, остатки прощальной трапезы, даже последние просмотренные жильцами видеофильмы. Кое у кого появилось хобби — коллекционирование жизней погибших.

Миранда начала с того, что отправилась на те сайты, где бывали все. Она побродила по городам, рассказы о которых подслушала в чатах, ознакомилась с избранными биографиями жертв чумы, воспроизвела изображения давностью в несколько месяцев. Она шла дорогами исхода из зарубежных мегаполисов в красные пески пустыни Раджастана, в необжитые районы Австралии, через Атласские горы в Сахару и вдоль железных дорог в необъятные леса севера России. С геосинхронной орбиты остановившиеся поезда и городской транспорт напоминали мертвых змей. Она следовала маршрутами пятидесятимильных колонн беженцев, повернутых армиями вспять где-то в глухомани, на границах, ставших нынче лишь тонкими линиями на картах — единственным, что напоминало о бывших государствах. Кровавые голодные бунты в Сан-Паулу, Лондоне и Берлине, страшные пожары в Вене, уличные оргии в Рио. С невероятной скоростью чума выросла в приливную волну, вал паники катился впереди эпидемии. Государственное устройство не разрушалось — оно просто исчезало. Давние политические антагонисты едва успевали пересечь границу, провозгласить революцию и начать резать друг друга, как их скашивал вирус.

Миранда неустанно путешествовала сквозь эти ужасы и что-то искала — она еще не знала, что именно. В партнерах и новых местах недостатка не было. Чудовищное заболевание распространялось по планете, гибли целые нации, а наблюдатель спокойно переходил к очередной жертве, следующему пейзажу.

Поначалу ее одолевало чувство неловкости, казалось, что она поступает непорядочно. Страсть к подглядыванию всегда была уделом бездельников, значит, все они — охотники-паразиты. С другой стороны, их любопытство вполне естественно. Творилась история или уничтожалась — каждый желал быть очевидцем. В этом находили утешение, даже некую защищенность. Быть свидетелем означало пережить увиденное. Наблюдая издалека, остаешься выше и вне того, что видишь. Это была разновидность порнографии, на эмоциональном уровне перекликающаяся с понятием долга. Продолжая с энтузиазмом ковыряться в ранах погибающего человечества, серферы фиксировали в памяти всеми забытое, уже недоступное глазам людей. Они собирали последние воспоминания.

Как-то ночью капитан Иноут, начальник службы безопасности лаборатории Миранды, подкинул ей стикер со спутниковыми координатами. Капитан был одним из немногих пришедших на похороны Элис, хотя виделся с ней лишь однажды. Он явился в пиджаке и галстуке и держался сзади, стараясь не встречаться глазами с Мирандой, но находился здесь только ради нее. Впервые с того дня она заговорила с ним.

— Взгляните, — сказал он. — Африка. Из разведданных ВМФ. Только прошу: никому. Секретные материалы.

Капитан был военным моряком на пенсии, и Миранду не удивило, что он обладал какой-то конфиденциальной информацией ВМФ. Ей самой была известна лишь цель этой миссии — унаследовать Землю. Поскольку Америка осталась последней и единственной не охваченной эпидемией страной, ее флот был направлен изучать и каталогизировать буквально все, что сохранилось на других континентах. Авианосцы с их самолетами-разведчиками решали главную задачу. Они курсировали вдоль чужих берегов, описывая обстановку в городах и сельской местности; самолеты кружились над дорогами и реками, выискивая уцелевшие военные объекты, собирая сведения о месторождениях золота, меди, платины, урана и других полезных ископаемых, о морских, речных и наземных транспортных путях, производя топографическую съемку и по сути составляя карту мира заново.

Миранда ожидала увидеть солдат или реактивные истребители, с ревом срывающиеся с палубы. Но когда она наконец урвала свободную минутку, на мониторе неожиданно появились зеленые горы и реки. Ее минутка растянулась на час. Земля текла и колыхалась под ней неторопливыми, роскошными волнами. Там, внизу, был рай.

Миранда чувствовала себя так, будто на нее снизошла благодать. Иногда ей удавалось заметить тень самолета, убегающую вперед. Она словно медленно плыла на макушке облака. Леса уступали место ущельям и озерам. Тысячи фламинго поднимались вверх длинной, извилистой вереницей и уходили вдаль розовыми волнами. Миранда проплыла над самцом слона, одиноко бредущим к полному тайн горизонту.

На следующее утро она отыскала капитана.

— Я будто сон увидала, — сказала она.

— Надеюсь, вам понравилось. Я слежу за ней с самого начала. Уже много месяцев.

— За ней? — спросила Миранда.

— За пилотом, — ответил он.

О стольком хотелось его расспросить, что Миранда не расслышала имени женщины, и ее анонимность стала как бы частью путешествия. Где-то она читала, что в Средневековье монахи переписывали тексты, сознательно скрывая свое имя, вот почему Миранда воспринимала пилота не как посредника, а как невидимую, протянутую ей руку.

Капитан поведал ей, что в октябре две атомные подводные лодки и два линейных крейсера отделились от эскадры, чтобы исследовать побережье Южной Америки. Авианосец «Трумэн», с которого взлетал пилот, направили к Африке. Они начали свое исследование буквально с самого начета: ноль градусов широты и ноль градусов долготы — в Гвинейском заливе, у берегов Габона. «Сердце страны тьмы», — сказал капитан. И дальше все было как в фильме «На берегу», только без самого берега. Физический контакт с земной твердью был под запретом.

Эскадрилья «Гремучая змея» насчитывала четыре F-14, оборудованных цифровыми камерами и инфракрасными сканерами. Каждому из них была поставлена задача двигаться строго на восток параллельно экватору, затем ложиться на обратный курс — на запад, чуть южнее экватора, все это время передавая полученные сведения в разведотдел и картографическую службу на борту «Трумэна»… и по недосмотру — капитану, а теперь и Миранде. За четыре месяца с октября авианосец проделал путь на юг вокруг мыса Доброй Надежды, затем — на север почти до Кении.

— Ты не видела самое жуткое, — сказал капитан.

С начала африканского лета исчезло полмиллиарда душ. Неделя за неделей напряженно работали разведгруппы. На первых порах всюду была видна рука человека. Качали нефть из скважин в Габоне. Деревни с тростниковыми крышами лежали внизу, как декорации в ожидании актеров. В Кейптауне белели штакетники. В пригороды Йоханнесбурга по-прежнему поступало электричество, уличное освещение горело в полный накал среди бела дня. Теперь остались лишь животные.

Ночи напролет Миранда странствовала на крыльях самолета. Она усвоила: наилучшие результаты рекогносцировки можно получить, держась на высоте в несколько тысяч футов от земли, чтобы дать камерам, подвешенным под фюзеляжем, оптимальный обзор. Полет на малой скорости обеспечивал экономию топлива, что максимально увеличивало ежедневный диапазон исследования. Пилот очень редко подавала голос, обычно предоставляя своему штурману докладывать на «Трумэн», когда они выполняли поставленную задачу и ложились на обратный курс, «домой». Миранде очень нравился деловитый тон женского голоса. Он казался ей смутно знакомым — акцент, лаконичность.

«Томкэт» шел на север над изумрудно-зелеными плантациями кофе и озерами с такой безмятежной гладью, что была видна рябь на воде от выброса его реактивных двигателей. Гепард, только что настигший газель, и ухом не повел на пролетавший самолет. В Руанде облетели вокруг вулканов. Африка стала ночной молитвой Миранды. Она улетала в разведку на час-другой, а потом, удовлетворенная, отправлялась спать. Удивительно: чем ближе подходила чума, тем она казалась отдаленнее. Словно затянулась рана и осталась одна красота.

Миранда была уверена: пилот не подозревала, что у нее есть электронные пассажиры, наблюдающие за ней с другой половины земного шара. Но в одну из ночей она сообщила, что «Трумэн» завершил свою миссию.

— Мы дорисовали свою часть карты, — мягко сказала пилот. — Если ты сейчас меня слышишь, я возвращаюсь домой, датчу.

Миранда не поняла последнего слова, но оно резко контрастировало с суховатой гармонией речи военных. Оно показалось ласковым и очень личным, и Миранда задумалась: к кому обращено это слово?

Пилот была ей чужим человеком, без имени и лица. Но новость очень обрадовала Миранду.

— Она возвращается домой, — наутро сказала капитану Миранда.

В этом не было необходимости. Его глаза сияли, что послужило для нее намеком.

— «Датчу», — повторила она слово из последней ночной разведки. — Это вы?

— Моя жена и я — мы все еще зовем ее kola t’sana, — ответил капитан. — Наша малютка. Наконец-то она возвращается домой.

Февраль

Клон с трудом брел на восток, проваливаясь в снег по колено. Он шел по безлюдным, диким местам, укрываясь в каньонах, прячась от солнца. Его одежда была изодрана в клочья. На морозе шел пар от сочащейся крови. Она пятнала белый снег розовым, оставляя след одновременно летучий и несмываемый, как история земной или загробной жизни — кто знает, что правильнее…

Ему следовало бы догадаться, что блестящие серебристые кольца, окружавшие их город, утыканы шипами, режущими плоть, будто нож. Это какой-то сверхъестественный город, полный острых граней. В его стране пастухи иногда делали загоны для ночевки скота из кустов ежевики. Здесь даже кусты были из железа. Он едва не освежевал себя, продираясь на свободу.

Сейчас, однако, он уверенно шел вперед, оставив далеко позади своих тюремщиков. По обоим краям вади[38] громоздились утесы столовых гор. Сюда, на такую глубину, не проникает солнце. Далеко на горизонте угадывалось что-то вроде пустыни. Она манила, но куда вела, знал один только Бог.

Сам он никогда не видел снега, и тот привел его в ужас, холодный и уж конечно красивый, но такой обманчивый. Под чистой, безмятежной поверхностью скрывались камни, которые ускользали из-под ног, приводя его в замешательство. Белизна предполагала чистоту, однако лес, по которому он шел, был черный и обуглившийся. Деревья напоминали копья. Раскопав под ногами снег, он обнаружил, что земля тоже опалена. Он поскреб палкой бесплодную и серую, как пепел, почву. Небо было тусклым. Воистину, страна мертвых.

Всякий раз оглядываясь назад, беглец видел свой кровавый след: если захотят, его легко найдут. Все логично. Они с самого начала жаждали его крови. В предыдущей жизни, а теперь и в этой.

Их иглы высасывали из него кровь. И помогали отмерять время — интервалами между обходами. Иглы всего лишь жалили, но издевательства над его телом становились все более жестокими. Его плоть и кровь принадлежали не одному ему. Хотел он того или нет, он был частью всепожирающей вселенной. Но в прежней жизни он, по крайней мере, мог с определенной степенью свободы распорядиться частями своего тела. Как ни ужасна была его смерть, он некоторым образом участвовал в собственном уничтожении. В новой неволе он был отданным на заклание животным, его вены раз за разом вскрывали для кровавых жертвоприношений.

День и ночь хозяева держали его в железном плену. Кал и моча стекали сквозь отверстия в железе. По металлическим трубам поступала питьевая вода с привкусом железа. Даже свет заключили в стеклянную колбу и одели в железную сетку. Оказывается, преисподняя — неплохо освещенное место. Всюду, куда ни повернись, он видел на металлических стенах свое четкое отражение.

Он знал, что умер и это загробная жизнь. Удивительное дело: он не обнаружил ни малейшего доказательства собственной смерти — ни шрамов, ни атрибутов похорон, лишь воспоминания. С момента, когда он очнулся здесь, память обрела невероятную мощь и жадно пожирала все, связанное с его предыдущей жизнью. Он стал забывать свою семью, и друзей, и страну. Синее небо, вкус хлеба, голос поющей женщины — воспоминания об этом словно подернулись дымкой.

Он потерялся в собственной темноте — в аду, созданном им самим. И все из-за того, что он отверг Бога. Но сначала Бог оставил его, а он не смог свыкнуться с этим. После такой любви и преданности его ввергли в позор и страдания. Он роптал. Что же это за Отец? Хотя, если подумать… то был его грех.

По сравнению с воспоминаниями о его ужасной смерти снег, резаные раны и жуткая сумятица в мыслях были едва ли не желанным отвлечением от тяжких дум.

Только во время побега он наконец увидел мельком окраину их империи. Весь город был из стекла, металла и проводов. Лед свисал с крыш, как волчьи зубы. Дороги сотканы из ночной тьмы. И свет! Такой свет! Их могущество было ужасающим. Они раскрыли тайны земли, научились превращать железо в серебро и выращивать стекло огромными листами. И тем не менее вид их замерзшего города доставил ему страшное удовлетворение.

Он стал думать, что его загробная жизнь — это мир без истории, наказание без прошлого или грядущего. Так и будут они отныне и вовеки открывать и закрывать железную дверь его клетки и отбирать у него кровь. Вид их города возродил в нем ощущение некоего движения вперед. Он убедился, что время по-прежнему существует. Сменялись поколения. В его дни Сыновья Тьмы жили в сказочных городах из мрамора. А эти были как Сыновья Света. Наверное, они вышли победителями в великой войне.

Все расы праотца Адама собраны здесь — все цвета кожи, любая форма глаз. Это тоже поражало и восхищало его: земные стада, собранные вместе. Так напоминает Рим и в то же время не похоже на него. Они были его врагами, но не дьяволами, во всяком случае не более, чем римляне. В этом заключалась ужасная правда. Его хозяева не питали к нему злобы.

Когда он вырвался и бросился наутек, они кричали на него и лица их искажал страх. Он не увидел на них следов ненависти. Дьяволы не ведают страха. Значит, это были люди, такие же, как все. Он напугал их тем, что на мгновение создал хаос. Он был как лев, вырвавшийся из клетки в толпу. Он понял, что они отвратительно обращались с ним не потому, что хотели его наказать. Для них он был просто диким животным.

Он весь дрожал, горячее дыхание вырывалось паром. Беглец прислушался, не гонятся ли за ним, но все было тихо. Он слышал только собственное дыхание и стук сердца. В лесу не пели птицы — их не было. Солнце не светило — не было неба. Он поднял глаза к пустому серому своду над головой — свет увядал. Близилась ночь. В душе шевельнулась надежда. Может, они откажутся от дальнейшей погони.

Надежда придала сил, и он углубился в каньон. Он страстно желал — не свободы, а изгнания. Если б только его оставили в покое, позволив блуждать по этой мертвой белой пустыне, он бы охотно принял такие тяготы. Муки голода были даже сильнее, чем боль в желудке. Всем своим существом он жаждал возродиться к новой жизни. Питаться крапивой, спать со змеями и обмывать раны водой с песком. Он был готов вынести любые лишения и повторить великий цикл его народа: плен, исход, возрождение.

«Отец, — молил он. — Прости меня!»

Он всегда старался исполнять свой долг: прислушивался к велениям сердца, постился. Делал то, что, как он полагал, ему было предначертано совершить. И снег этот напоминал пустыню, нетореную и в то же время изобилующую тропами.

«Сделай так, чтоб меня потеряли и я обрел бы себя вновь. Избавь меня от врагов моих».

Высоко, на краю голого утеса, клон увидел деревню. Он остановился среди снегов, почти уверенный, что это мираж, ниспосланный, дабы приумножить его страдания. Отсюда, со дна ущелья, виднелись лишь верхушки разрушенных построек, напомнивших ему о доме.

Эти места показались ему знакомыми. В Кумране и всюду вдоль берегов Реки и Моря пещеры были его привычным убежищем. Там он любил забираться в маленькие ниши в скалах. Беглец смахнул снег из-под ног и обнаружил выбитую в скале лестницу, идущую почти вертикально вверх к выступу в ста футах от земли. Он опоясывал стену, нависая с небольшим уклоном на полпути от дна каньона до вершины плато.

Заканчивался выступ тупиком. Там примостилось несколько строений. Они были больше и древнее, чем казались снизу. Дома в полном упадке, без крыш, без окон. Уже много поколений здесь никто не жил, однако обваливающиеся стены кто-то пытался подправить, залатать свежим известковым раствором. Значит, в этой древности крылось что-то особенное. Зачем бы иначе кто-то стал тратить время на восстановление рухнувших стен?

Здесь были спальные помещения и костровые чаши, высеченные в камне желоба для стока питьевой воды. Отсюда, с высоты, хорошо были видны далеко внизу террасы, которые прежде занимали поля. Если это древняя сторожевая застава, как когда-то Масада[39], где та дорога, которую она охраняла? Почему ее построили именно здесь — в отдаленном каньоне? Наверное, в этой заброшенности была своя притягательность. Быть может, как и Кумран, деревня служила прибежищем ха-эдах, религиозной общины. Но с первого взгляда она скорее напоминала обыкновенную деревню, а не крепость или монастырь.

Он бродил меж руин, стараясь отвлечься от холода и ноющих ран. Ночь будет долгой и горькой. У него нет одеяла и нечем развести огонь. И нигде не видно веток, чтобы укрыться под ними. Стоит лечь, как рваные раны и мерзлая земля окончательно погубят его. Он окоченеет от холода. К тому же он знал: ночью есть опасность набрести на странных зверей. А к рассвету его может обнаружить погоня. Нет, пока не совсем стемнело, надо обязательно оставаться на ногах.

Вот так и набрел он на петроглифы.

Открытые поверхности некоторых из них затерли ветер и вандалы, другие завалил снег. Но в укромных местах, в недрах пещер, высеченные на валунах или процарапанные в черной копоти стен, сохранились выведенные рукой первобытного человека животные, геометрические фигуры и контурные изображения. В них проснулась к жизни деревня.

Многие детали рисунков показались ему странными: рогатые животные — не овцы и не козы, зерновые — не пшеница, львы — не совсем похожие на львов. Тем не менее рисунки будто заговорили с ним напрямую. В змеях и птицах угадывалось почитание земли и неба. Спирали закручивались внутрь, к центру, а не наружу, к анархии. Увидел он в рисунках и молнию — это было началом пути к Богу.

В пещерах у себя на родине он тоже созерцал рельефно вырезанные фигуры людей в танце и на охоте. Загадочные символы открывались ему. Он разглядел похожее на насекомое существо с огромным напряженным фаллосом и флейтой. Это коробейник, бродяга, совратитель — сама суть плодородия. Для излишне доверчивых он мог обернуться и дьяволом, но при благоприятных обстоятельствах песня странствующего торговца становилась вдохновенным гимном пророка.

Наконец боль и усталость сделались невыносимыми. Его качало. Снег вокруг ног покраснел. День угасал. Клон нашел остатки хижины, выстроенной внутри пещеры, и заполз в самый дальний ее уголок. Здесь не было снега. Из последних сил он навалил камней в дверной проем и лег, прислонившись спиной к стене.

Ветер выл в трещинах. Еды он не нашел. Он понятия не имел, в какой стороне восток. И еще он чувствовал, что боль в его душе растет.

Развалины оказались для него не просто убежищем. Впервые после рождения у него возникло ощущение места и времени в этом безрадостном и суровом мире. Ночь сменит день. Бог — лишь только начало.

Ему снились мать и отец, но сон его не был сном. Истекающий кровью, измотанный холодом, он медленно погружался в беспамятство. Ему чудилось, что он замерзает, превращаясь в камень.

Утром его обнаружили солдаты. Он услышал их голоса. В щели сочился свет дня. Не в силах двигаться, он мог лишь безучастно наблюдать, как солдаты убирают камни с порога. И были они как звери, разорившие его могилу.

Лос-Аламос.

Март

Из кабинки с тонированным стеклом Миранда наблюдала за сиротой. Девочка сидела лицом к противоположной стене, поджав ноги по-турецки. В это утро она была очень уж тихой. Ее насильно приодели в розовый комбинезончик. Вокруг валялись сломанные игрушки. Рядом с коленкой стояла кружка-непроливайка с апельсиновым соком.

После смерти Элис Миранда незримо присутствовала в мире маленькой девочки. Миранда взяла себе за правило дважды в день, как бы она ни была загружена в лаборатории, приходить сюда, чтобы понаблюдать за четырехлетним ребенком. Это успокаивало ее и возвращало к воспоминаниям. Вот так же хлопотала Элис, стремясь сблизиться с ней, когда умерла мать Миранды. Девушка чувствовала, что в некотором смысле платит добром за добро, и спрашивала себя, была ли она для Элис такой же загадкой, как для нее эта безымянная кроха.

Миранда никогда не заходила к ней в комнату. Во-первых, девочка стала опасной для себя самой и окружающих. Во-вторых, Миранда не хотела потакать своей фантазии, будто у них с сироткой особая связь.

Комната была веселенькая, ярко раскрашенная несколькими галлонами краски, конфискованной Национальной гвардией после альбукеркских беспорядков в минувшем октябре. Волонтеры нарисовали радостные желтые подсолнухи на небесного цвета стене. Большая радуга выгибалась над стальной дверью. На многих участках стены краска побледнела от воды из шланга и дезинфекционных растворов. Но все равно было понятно: это приют маленькой девочки.

Пуленепробиваемое — она не могла его разбить — окно выходило на восток, на заснеженные горы Хемес. Голубая с красным пластмассовая кроватка накрыта обожаемым одеялом с Винни-Пухом. В углу комнаты — ночной горшок. Мобильник из розовых створок раковины свисал с потолка. Ученые и солдаты, успевшие обзавестись семьями, таскали ей игрушки. Люди пытались найти путь к сердцу этого непривлекательного ребенка.

На какое-то время сирота сделалась местной знаменитостью и многих отвлекла от чумы. Как и Миранда, люди забредали сюда во время обеденного перерыва, чтобы посидеть в кабинке и, жуя сэндвичи, понаблюдать, как играет девочка, пребывающая в блаженном неведении о зрителях. В минувшее Рождество ученики второго класса собирались за ее окном попеть рождественские песенки. Дети устроили конкурс на ее имя, и посыпались сотни предложений — от Бритни и Мадонны до Айс. И отчего-то ни одно не подошло ей. Остановились на Sin Nombre — Безымяшка.

Она была очень странной, но потрясающе одаренной для своих четырех лет. Все поражались совершенству правого полушария ее мозга. Обычно в этом возрасте дети едва имитируют линии, а Безымяшка рисовала осину за окном мелками десяти цветов. Ежедневно она изображала одно и то же дерево, но всякий раз по-иному, меняя цветовую гамму, композицию, высоту осины, эмоциональное наполнение. На одних рисунках дерево было одето листвой, на других стояло с голыми ветвями. А на некоторых вместо листьев были крошечные солнышки, язычки пламени или птички. Никто не знал, где она видела огонь. Потом вспомнили о горящих свечах в руках славящих Христа школьников.

Позже возник силуэт человека, сидящего, как правило, под деревом. Это был контурный рисунок, что само по себе удивительно для ее возраста. С поразительной скоростью, за какую-то неделю, силуэт обрел пальцы и лицо с непропорциональными чертами. Именно Миранда определила причину искажений. Не имея зеркала, девочка ощупывала пальцами свое лицо и трансформировала тактильные ощущения на бумагу. Малышка рисовала автопортрет. Все сравнивали ее с Пикассо. А потом все изменилось.

Месяц назад произошел срыв. Безымяшка разорвала в клочья одежду, измазала стены фекалиями и мочой. С другой стороны стекла, защищенная от вони, Миранда смогла разглядеть красоту и загадку в хаотических отпечатках ладошек и каракулях цвета шоколада. Другие видели лишь неврастеническое поведение, а может, что-то и пострашнее.

Мнение большинства поменялось. Ребенок, по-видимому, оказался все же «с приветом». За последние несколько недель произошел ряд отвратительных инцидентов. Безымяшка в кровь расцарапала себе лицо и конечности, прежде чем ее успели унять и постричь и без того уже короткие ногти. Она съела мелки, набросилась на санитара. Маленькая Пикассо впала в ярость. Обеденная толпа схлынула, доказав свое непостоянство или, по крайней мере, слабость желудков. Ее погружение в безумие (если это было так) представляло собой весьма неприятное для глаз зрелище, и вскоре аудитория девочки сократилась до одного зрителя.

Миранде же это было только на руку. Она могла сидеть в одиночестве, размышлять, делать выводы. Она не была способна постичь причину столь резкого ухудшения душевного здоровья девочки. Почему она так внезапно деградировала? Может, что-то увидела в окне, так растревожившее ее? Или кто-то из санитаров был груб с ней? В то же время Миранда искала зацепки рудиментарной памяти, связывающие девочку с ее неандертальским прошлым. А если ребенок вдруг стал вспоминать то, что было 30 000 лет назад? Но тогда это противоречило теории Миранды о памяти. Безымяшка родилась младенцем, а не взрослой, как все другие клоны. По мере развития речи остатки древней памяти должны вытесняться, замещаясь новыми впечатлениями. Согласно ее теории, девочка была «чистой доской» — tabula rasa[40], у которой ее нынешняя память накладывалась поверх древней.

Миранда хранила преданность сиротке, видя себя в ее одиночестве. Девочка никогда не клянчила игрушки, как это зачастую бывает у братьев и сестер. Этот ребенок был единственным. Шаловливость девочки увяла, хотя еще месяц назад она выкладывала свои игрушки в стройные шеренги и затевала с ними замысловатые игры. Ее Барби были добры друг к другу и разговаривали между собой шепотом по-английски.

Лингвисты объявили, что из уст Безымяшки не суждено слышать человеческой речи. Исходя из результатов исследований подъязычных и челюстных костей неандертальцев они пророчили, что девочка из-за строения своего голосового аппарата будет лишена способности произносить гласные «а», «и» и «у» или твердые согласные, такие как «к» и «г». Но маленькая Безымяшка опровергла их заключения. Она нараспев и с явным удовольствием повторяла алфавит.

Все шло так хорошо. И тут вдруг этот приступ одержимости. Расчлененные игрушки. Молчание и замкнутость.

Пока ждали рождения первого клона, ребенок рассматривался как индексный случай[41]. Стремительная деградация девочки вызвала полемику. Появилось предположение, что со временем клоны просто «выходят из строя». Это подтвердил и недавний побег клона из проекта «Год зеро». В неожиданной гипотезе очень многие участники исследования нашли утешение: ведь это означало, что, несмотря на близкое сходство с людьми, клоны все же были другими. Наподобие машин с частями и узлами, имеющими более короткий срок службы.

Дверь наблюдательной кабинки открылась. Запахло чесноком. Миранда оглянулась: пожаловал Окс, и ничего хорошего в этом не было. За глаза его звали Грим Рипер[42]. Окс был у Кавендиша глашатаем дурных новостей, а заодно и проводил их в жизнь. Если покопаться в истории — каждый монарх опирался на таких вот приспешников.

На ремне Окса красовалась большая бирюзовая пряжка, полученная от индейца-пуэбло. Он не стал церемониться.

— Совет проголосовал, — начал он. Затем медленно покачал головой, будто принес печальную весть. — Ее убирают.

Миранда задумалась, как следует реагировать. Она всячески избегала пользоваться служебным положением в личных целях. Но что-то ведь надо было делать.

— Я поговорю об этом с отцом, — сказала она.

— Доктор Кавендиш уже с ним беседовал, — сказал Окс. — Мистер Эббот согласился с решением совета. Ваша просьба рассмотрена и отвергнута. Ничего не попишешь.

Совет — резиновый штамп.

— Она заслуживает лучшей участи.

— Мне очень жаль.

Врет, конечно. Да это и неважно: он всего лишь посланник. Что толку говорить с ним? И все же Миранда попыталась:

— Послушайте, ей ведь и четырех нет.

— Дикий, неуправляемый ребенок, — сказал Окс. — Страдает аутизмом. Склонен к насилию. Даже в лучшие времена девчонку пришлось бы отправить в лечебное учреждение.

— Именно там она сейчас и находится, — резко возразила Миранда.

— С целым штатом личных медсестер и наблюдательной будкой. Нам больше не по карману такие расходы, — сказал Окс.

«Нам», — с горечью повторила про себя Миранда. Режим Кавендиша.

— Что-то изменило ее, — вслух сказала Миранда. — Какой-то внешний фактор. Она ни в чем не виновата.

— Это к делу не относится. Вы видели результат исследования ДНК. Она представляет собой генетический тупик. Необходимо освободить людские ресурсы и рабочее пространство. Мы исходим из установленных методов лечения. Они оправдывают все.

— Девочка ни в чем не виновата. Это несправедливо.

— Ее просто переведут, вот и все.

— В клетку под землей.

— Так ведь в одну из ваших клеток… Она будет в корпусе лаборатории «Альфа», в вашей технической зоне. И далеко ходить не придется, будете любоваться ею прямо на месте.

Окс мило улыбался.

После смерти Элис Миранда изо всех сил старалась сохранить комплекс, известный как «Техническая зона три», — надежное убежище, где не действовала стратегия Кавендиша — стравливать друг с другом сотрудников. Не объединение усилий, а конкуренция, не уставал твердить он. Ристалище идей. За несколько месяцев взнуздываемый Кавендишем Лос-Аламос не выдержал и стал давать серьезные сбои.

В лабораториях зрел конфликт — миниатюрные очаги напряженности внутри большой гражданской войны, охватившей Национальную лабораторию Лос-Аламоса. Люди выходили из себя. Вопили, угрожали, подличали. Эксперименты саботировались.

Миранда как могла противостояла философии «ристалища» Кавендиша. Несмотря на все конфликты, лаборатории и исследователи занимались общим делом. Отчаяние и чувство вины были их врагами, разочарование — терзавшим их чудовищем. Страна и человечество вверили свои судьбы их гению, а они провалили экзамен. Их страдание было как открытая рана. Кривая самоубийств неуклонно ползла вверх. За последние недели еще пять ученых лишили себя жизни, а двое из них к тому же «помогли» в этом своим семьям. Ширилось потребление алкоголя и наркотиков — и это среди мужчин и женщин с высшим уровнем допуска к секретной информации. Многие искали утешения в церкви. В дела религии как таковой здесь никто не вмешивался. Церквей в Лос-Аламосе всегда было предостаточно. Но неоспоримым фактом стало то, что ученые теряли веру в свою науку.

Сначала Миранда пыталась действовать так, как, по ее мнению, вела бы себя Элис. Ходила по лабораториям, проповедуя сотрудничество. Уговаривала воюющие стороны действовать сообща, буквально взявшись за руки, вести войну с микробом чумы. Она выступала в качестве миротворца и нашла золотую середину, создав некий аналог Пятничных клубов Силиконовой долины. Сперва казалось: это работает. И тут вдруг вспыхивал новый пожар: хищение провианта или химических препаратов, плагиат какой-нибудь бесполезной идеи, трудовой конфликт или очередная депортация — неожиданный набег Кавендиша и изгнание сотрудника лаборатории, устроенное посреди ночи. Этот список можно было продолжать бесконечно. И Миранда сдалась, отступив в относительно тихие пределы лаборатории «Альфа». В последнее время она не желала слышать о чьих-то невзгодах. Ей хотелось лишь позаботиться о себе самой.

— Но вы лишаете ее солнца.

— Могло быть и хуже.

Окс говорил правду.

— Вы сами помогали создать ее. Неужели не жалко?

— Но она же не из ребра Адама. Единственное, что я сделал, — раздобыл челюстную кость. — Окс улыбнулся своей искрометной шутке. — Вы слишком уж всерьез воспринимаете девочку. Она как бы есть, но ее нет. Каприз времени.

Миранда бросила на него свирепый взгляд:

— И где только Кавендиш вас откопал?

— В миру, доктор Эббот. — Окс показал в сторону двери. — А теперь вам надо покинуть помещение.

Неужели ей не удастся попрощаться с Безымяшкой? Собственно, она ни разу и не здоровалась. Девочка даже не подозревала о существовании Миранды.

Под нарисованной радугой открылась стальная дверь. Вошли четверо мужчин в шлемах и наколенниках, с полицейскими плексигласовыми щитами. Один держал в руке палку со шприцем на конце — такими усыпляют диких животных. Они подошли к ребенку сзади.

— Ну так-то совсем ни к чему.

— Они знают, что делают.

Тот, что нес палку, вытянул руку и всадил длинную иглу девочке в бедро. Ребенок не среагировал — это сделала Миранда.

— Я иду туда, — заявила она.

— Не мешайте людям работать.

Она попыталась протиснуться мимо Окса, но сдвинуть трехсотфунтовую тушу оказалось ей не по силам.

— Ваш отец сказал, вы это переживете, — доверительно сообщил Окс Миранде. — Как и всегда.

Бросив взгляд через плечо, она увидела маленькую девочку, все еще сидевшую выпрямившись, лицом к стене. Ее ткнули тупым концом палки со шприцем, и она безвольно рухнула на пол, как тряпичная кукла.

Март того же года

Они полагали, этот тощий, измученный американец обречен. Натан Ли думал то же самое о своих спутниках — пассажирах рыболовного траулера «Охотский». Но обречены они были по причинам диаметрально противоположным. Если его взор казался потухшим из-за долгой изоляции от общества, то глаза его попутчиков светились верой. А она грозила им гибелью.

Их было сорок три — китайских и русских беженцев. В основном семьи. Как и Натан Ли, они заплатили целое состояние капитану и его экипажу. Похоже, никто из них не понимал, что «Охотский» — это ловушка. Люди пустились в плавание на борту скотобойни. Нельзя сказать, что выбора не было. Прибрежные города напоминали Вавилоны, кишащие азиатами и русскими, готовыми на все, чтобы перебраться в Северную Америку. Плати или оставайся.

Среди пассажиров было девятнадцать детей. Натан Ли сосчитал женщин, затем — мужчин, сравнил с экипажем: их меньше, но они вооружены. Будь среди беженцев хоть немного больше мужчин… Увы. Их участь решена. Придя к такому выводу, Натан Ли замкнулся в себе и отказывался говорить с кем бы то ни было, даже когда к нему обращались на английском. Натана Ли, свернувшегося калачиком на носу судна, люди воспринимали как предвестника беды.

Мартовский океан был серым и неспокойным. Чтобы взять как можно больше пассажиров, траулер спустил на воду и тянул на пятидесятифутовом тросе спасательную шлюпку — обыкновенный ялик, такой же убогий и потрепанный, как и само судно. Широкая полоса натянутого брезента защищала ялик от волн. Небо в барашках над головой местами было покрыто зловещими черными пятнами.

Прежде чем взяться за своих пассажиров, экипаж выжидал несколько дней, дозволяя дурной пище, холоду и морской болезни истощить несчастных. Трех женщин увели под главную палубу. Крики слышали все, но даже мужья сохраняли каменные лица, не помышляя о спасении своих жен. Натан Ли видел, насколько были потрясены беженцы, когда поняли, что стали пленниками. И даже несмотря на это, люди как будто верили, что все закончится хорошо, что моряки удовольствуются изнасилованием. До побережья Аляски всего трое суток ходу.

Наутро на открытую палубу вывели только двух женщин. Муж той, что исчезла, пытался было протестовать, но огромный, со шрамом, моряк ударил его в лицо. И в этом эпизоде беженцы отыскали надежду. В конце концов, ведь матрос всего лишь ударил мужчину, а не убил. Вниз по трапу повели трех других женщин.

Каждый час Натан Ли тайком сверялся по своему компасу. Траулер пока шел точно на восток, двигаясь чуть южнее Северного полярного круга. Натан Ли предполагал, что судно очень скоро развернется по широкой дуге, чтобы не заметили пассажиры, и возьмет курс к побережью России. Вот тогда он и попытается бежать.

Днем пьяная свора пиратов вывалилась на палубу грабить. Запуганные пассажиры открывали свой багаж и вытряхивали последние ценности. Натан Ли отдал все, кроме примотанного скотчем к лодыжке ножа, компаса, который он в предчувствии грабежа сунул под носовое ограждение, и книги, завернутой от морских брызг в пластиковый пакет.

— Это просто книжка, — сказал он по-английски.

Моряк взял ее и пробежал глазами исписанные от руки страницы с набросками и акварелями. Он был тяжелее Натана Ли фунтов на пятьдесят и держался развязно, как уличный боец. Ничего поделать было нельзя — только ждать. Пират стал листать, и книга раскрылась на странице, заложенной молитвенным флажком из Тибета. Моряк взял квадратик ткани и прищурился, разглядывая лошадь и текст молитвы. Потом зачем-то забрал себе флажок, а книгу вернул Натану Ли.

Уходя, моряки стукнули рукоятками пистолетов нескольких мужчин и схватили, чтобы увести, еще одну женщину. Маленький ребенок вцепился в нее. Никто, включая Натана Ли, не вмешался, не попытался спасти малыша. И тут, не говоря ни слова, один из моряков схватил его и швырнул за борт. Мать завыла, кинулась на пиратов и принялась молотить их, но они только гоготали, а затем потащили ее в черный трюм.

Беженцы смотрели на малыша, барахтающегося в волнах. Его стойкость поразила их. Через пять минут он исчез из виду. Затем, далеко позади, голова мальчика поднялась на зыби. Он по-прежнему смотрел на корабль, как будто все еще ждал помощи…

Натан Ли вернулся на нос судна и опустился на палубу. А если бы это была Грейс? Что, если последняя ее надежда зависела бы от сострадания чужого человека? Однако вмешательство наверняка стоило бы ему собственной жизни. Всю ночь у него перед глазами плясала на волнах голова мальчика.

До Аляски оставалось два дня, когда траулер начал разворот. Натан Ли даже не пытался предупредить своих спутников. Фарс с переходом через океан близился к концу. Слишком поздно было спасать кого-то, кроме себя. Да и у него оставалось мало шансов.

Моряки появились на палубе под вечер. На этот раз они были все в крови и не уводили женщин. В руке одного из мясников Натан Ли увидел молоток с круглым бойком. Этот человек, не таясь, направился к корме траулера. Моряк в полосатой футболке жестом приказал трем мужчинам следовать за ним на корму, — те друг за другом смиренно обошли рубку и скрылись из виду.

На все ушло несколько минут. Ни криков, ни выстрелов, ни всплесков. Моряк вернулся и забрал еще троих. Он, похоже, занимался любимым делом. Натан Ли в отчаянии поднял глаза к небу. Солнце садилось слишком медленно.

Моряк вернулся и увел за рубку семью. Кое-кто из беженцев плакал, но так тихо, словно боялся нарушить этикет. Близкие обнимались. Они брали друг друга за руки, когда наступал их черед. Мать несла младенца, завернутого в стеганое одеяльце.

Пираты словно отщипывали от толпы по кусочку: моряк кивком подзывал очередную партию и уводил. Все происходило в строгом порядке. Вскоре на палубе осталось только двадцать человек. Сейчас или никогда. Черт бы побрал эту ночь.

Натан Ли скинул стеганую куртку и опустился на колени, чтобы развязать ботинки и отмотать от голени нож. Беженцы не сводили глаз с кормы. Никто не заметил, как один из них скользнул через леер с рюкзаком на плече и ножом в зубах. Он опустился до нижней перекладины навесной лестницы. Ноги доставали до гребешков волн. Он отпустил руки.

Погрузившись, он тут же стал всплывать, содрогаясь от холода. «Тысяча один, тысяча два», — отсчитывал он секунды, крепко сжав зубами нож. Махина траулера — доисторический кит — зависла над ним.

Он был готов к ледяной воде и жжению соли в глазах, к жуткому, тянущему ко дну грузу мокрой одежды. И тем не менее был неприятно удивлен. Отсчет закончился. Рюкзак крутился за спиной и душил его. Траулер проходил мимо, а буксировочный трос ялика оказался слишком высоко над водой — не ухватиться. Собственная медлительность ошеломила Натана Ли.

На какое-то ужасное мгновение ему показалось: спасательная шлюпка промчится мимо. Времени что-то исправить не оставалось. Его поезд ушел.

И тут его подняло волной и накрыло ее гребнем. Шлюпка, оказавшись над его головой, дернулась по направлению к траулеру, и трос на мгновение провис, а шлюпка накренилась на левый борт и скользнула вниз вместе с волной.

Как раз этого Натан Ли и ждал. Корпус ялика больно врезался в левое плечо, но Натан Ли сумел уцепиться за борт.

Брезентовое покрытие было жестким, как дерево. Пальцы скользили. Он схватился за брезент, впился в него ногтями. Это напоминало попытку оседлать носорога. Ялик дергался, швыряя его взад и вперед.

Натан Ли погрузился в воду. Рюкзак сдавливал горло, нож резал губы. Натан Ли не отпускал свою добычу. Наконец ему удалось взять нож в руку, пропороть брезент и вскарабкаться внутрь шлюпки.

Без сил Натан Ли лежал на спине меж весел и подпорок сидений. Вся эта борьба длилась не дольше минуты. Он поднял глаза и вздохнул полной грудью. Разрезанная ножом ладонь кровоточила. Голые ступни посинели. Волны безжалостно швыряли ялик вверх и вниз.

Перевернувшись на живот, он прополз вперед и чуть приподнялся, чтобы взглянуть на траулер. Он был уверен, что пираты собрались у борта с оружием наготове. Оказалось иначе: они спокойно и деловито убивали женщину.

Голова ее нависала над водой — чтобы не пачкать палубу. Моряк с молотком вытянул руку и ударил по черепу круглым бойком молотка. Никакой жестокости в этом акте как будто и не было. Как не было в действиях убийцы ожесточения и злости. Не исключено, что в своих мыслях он видел себя ангелом милосердия, избавляющим пассажиров от страданий в море.

Тело женщины обмякло. Двое моряков подхватили ее и перевалили через борт. На палубе осталась очередь из мальчиков и девочек. Натан Ли насчитал их семь — похожих на дожидающихся наказания озорников. Человек с молотком жестом велел подойти стоявшему впереди.

Натан Ли пригнул голову под брезент. Как же пираты его проморгали? Казалось, он наделал столько шуму: бросился в волны, прорубил ножом лаз в ялик прямо у них под носом. Будто некая пелена сделала его невидимым.

Натан Ли сел на корточки под прикрытием брезента. Буксирный конец надо обрубить до того, как заметят отсутствие пассажира на судне. Если повезет, ялик растает в сумерках, и моряки не обратят внимания. Провисший канат обнаружат лишь под утро, и едва ли капитан станет тратить время на поиски пропавшей шлюпки. Один удар ножа — и придет спасение.

Но как же дети?

Его трясла сильная дрожь.

Они ему чужие. Сразу же после выхода в море Натан Ли убедился, что дети стараются держаться от него подальше. Натан Ли прилагал огромные усилия, чтобы не узнать их имен, не встречаться глазами и не слышать их песенок. Да в любом случае, даже если б очень захотел, как он мог спасти их? Он им не отец. Его ждет свой ребенок.

Зубы выбивали дробь. Он взглянул на нож. «Неужели я настолько безнадежен?»

Натан Ли обвел глазами шлюпку, надеясь увидеть хоть что-нибудь, способное подтолкнуть его к действию. Нашел резиновый мешок с запасом провианта и питьевой воды, но без пистолета или ракетницы. Он казался себе почти таким же беспомощным, как эти ребятишки. И что теперь? Швыряться консервами в пиратов? Абсурд.

До него донесся всплеск. Натан Ли почувствовал глухой удар в деревянное днище. Он дрожал, делая нелегкий выбор между двумя крайностями: собственным спасением и мученичеством.

Еще один всплеск.

Натан Ли понял, что больше не в силах слышать, как убивают. Было бессмысленно и непристойно таиться в кильватере судна. Помочь он все равно не мог. Перебравшись на нос и просунув руку сквозь отверстие в брезенте, Натан Ли приложил лезвие ножа к тросу. Он велел себе не смотреть. И все же поднял глаза.

Невероятно, но пираты по-прежнему не замечали его. Но увидели дети. Их осталось трое. Заметив его, детишки вскинули головы и широко открыли рты от изумления, будто откуда ни возьмись выскочил «Джек-из-коробочки».

Поддавшись внезапному порыву, Натан Ли призывно замахал им.

«Прыгайте», — мысленно приказал он.

Вот в чем спасение: он перерубит трос и выловит их из воды одного за другим. Моряки не увидят его. А что: вполне возможно. Ребятишкам надо было лишь прыгнуть.

Натан Ли махнул еще раз — не широким, но отчетливым жестом:

«Давайте ко мне».

Его вдруг охватила радость. Полная шлюпка детишек! Он нарисовал в воображении, как вместе с ними достигает берегов Америки.

«Прыгайте!»

Натан Ли опять махнул рукой. Они поняли. Глаза их неотрывно смотрели на него, полные… нет, не надежды.

«Верьте мне», — молил он.

Но они узнали его: одинокий волк с носовой части траулера, человек, который рычал на них, когда, заигрываясь, они подходили к нему слишком близко; за это родители ругали их. И сейчас им казалось, что этот страшный чернобородый рыбак — часть их наказания. Он сотворит с ними что-то ужасное, как только моряки выбросят их за борт. Те-то хоть улыбались им.

В итоге не прыгнул ни один.

Натан Ли был не в силах досматривать финал. Дрожа от холода, он лег на дно шлюпки, неспособный двигаться или беспокоиться о том, что его обнаружат.

Стала сгущаться тьма. То ли ночь, то ли отчаяние — какая разница? Даже в свои самые трудные часы в Тибете он никогда не чувствовал себя таким одиноким. Он не верил в Бога. Сомнений не осталось. Не верил — и все. И тем не менее, как ни странно, единственным виновником он считал Бога. От чумы до этого убийства невинных зло в своем безобразии простиралось далеко за пределы греховной сущности человека и равнодушия вселенной. Наверное, права была француженка: Бог просто нажимал клавишу «delete» и начинал все с нуля.

Волны молотили маленькую шлюпку, а Натана Ли било о деревянные подпорки, тащило назад, на кладбище Азии. Он попытался вызвать в памяти лицо дочери, но оно ускользало. Наконец Натан Ли вспомнил о ноже, пробрался под брезентом и перерезал трос. Море вдруг улеглось. Он остался один.

Натан Ли дрейфовал всю ночь. Его трясло от холода. Он сунул ноги в пустой резиновый мешок, а голову укрыл парусиной. Мало-помалу организм стал согреваться — достаточно, чтобы нормально функционировать. Утром Натан Ли обнаружил мачту всего на пару футов выше его самого, с поперечным брусом. Она четко встала в гнездо. Парус был чуть больше того куска брезента, которым Натан Ли накрывался, но, как только был собран, сразу же поймал ветер.

Моряк Натан Ли был никакой. Он положился на свой компас: курс — на восток. Когда ветер расходился не на шутку, Натан Ли опускал парус и садился на весла. Когда стихало, вновь поднимал парус. Так прошло три дня.

Океан совсем успокоился.

На вторую ночь Натан Ли услышал крики чаек и подумал, что где-то рядом земля. Он просунул голову через прорезь в брезенте, но суши не увидел. Прямо на ялик беззвучно шло гигантское судно.

Авианосец, залитый огнями, как ночной город, простер над волнами плоскую неоглядную палубу. Американский — иного быть не могло.

— Помогите! — крикнул Натан Ли.

Он встал во весь рост и замахал руками. Последними спичками зажег несколько листов своей книги и поднял маленький факел над головой. Жалкие язычки пламени прожили считанные секунды. А он все махал рукой.

Море словно заснуло, ветра не было совсем. Авианосец приближался. Он будто парил в ночи, высился, как необъятный безмолвный мегаполис. Ни души на палубе. Тучи чаек метались с резкими криками в свете его огней.

— Помогите! — заорал Натан Ли. — На помощь!

В этот момент он разглядел американский флаг, трепещущий в воздушной струе за кораблем.

Стало очевидно, что корабль пройдет мимо в добрых двадцати — тридцати ярдах. С одного борта был опущен железный трап — почти до воды. Никак не подойти ближе. Даже если бы сейчас был поднят парус — все равно стоял штиль. Натан Ли схватился за весла.

«Трумэн» — красовалось на носу корабля ВМС CHIA. Стена серой стали в четыре или пять этажей нависла над головой. Слышался гул гребных винтов.

— Америка! — закричал он. — Помогите! Я здесь, внизу!

Корабль пронесся мимо: Натан Ли стоял в своей утлой посудине и смотрел, как гаснут его огни на западе. Стих ор чаек. Ночь вновь вступила в свои права. Натан Ли стал замерзать и спрятался под брезентом от настырных звезд.

Через день он подошел к стае зеленых и бирюзовых айсбергов. Словно малые планеты на своих орбитах, застыли эти громады в объятиях моря. Натан Ли вошел в ледяной лабиринт и поплыл мимо уносящихся ввысь отвесных утесов. Он погладил их ледяные бока, отколол кусочек первозданного льда, чтобы пососать. Потом вытащил шлюпку на твердый, как алмаз, лед, решив здесь переночевать. Однако, растревоженный красотой вокруг, не смог уснуть. Море светилось зеленоватым неоном планктона, а может быть, собственным внутренним светом. Северное сияние парило над головой радужными грезами.

После насилия на «Охотском» этот хрустальный мир казался безмолвным раем. Натан Ли решил остаться здесь на день и ночь, а потом еще. Выглянуло солнце, и по иронии судьбы впервые за несколько недель он отогрелся… на хребте айсберга. Дни он проводил, исследуя ледяную скалу, отдыхая, пополняя записями книгу. Во время одной из своих прогулок по дальней от него стороне айсберга он обнаружил животное, впаянное в ледяную стену. По форме тела оно напоминало кошку. Будь у него топор — он бы вырубил его и потрогал рыжевато-коричневый мех. Увы, единственным инструментом был небольшой кривой нож, годный лишь для того, чтобы разрезать на дольки яблоки или перерубать веревки.

Натан Ли остался и на четвертый день, питаясь консервированными сардинами и тушенкой то ли из конины, то ли из собачатины — продуктами советских времен. В эту ночь ему приснилось, что животное, вмерзшее в лед, — он сам. Проснувшись, он почувствовал: то был не сон, а знак. Лед окутывал его чарами, соблазняя волшебной красотой и безмятежностью.

Едва забрезжил рассвет, Натан Ли спустил шлюпку и покинул айсберг. Определить, куда его занесло и как далеко, не было возможности. Единственное, что ему оставалось, — поднять маленький парус и вновь взять курс на восток. Когда кончились консервы, Натан Ли стал откалывать и сосать кусочки айсберга: большая ледяная глыба, как туша животного, лежала на дне шлюпки.

Он пытался ловить рыбу. Безрезультатно: добычей стали лишь несколько обрывков водорослей.

Всматриваясь в толщу воды, Натан Ли видел массы фосфоресцирующего планктона — дрейфующие холмы. Стонала под бременем избыточного света полная луна. Иногда Натан Ли вдруг сознавал, что это его стоны.

Премудрости навигации были выше его понимания. Будь у него морские карты и приборы, они не принесли бы пользы. Натан Ли перестал доверять своему здравому смыслу, единственное, что было понятно: течения каждую ночь тянут его назад. В конце концов он поднял парус и доверился воле ветра.

Как-то утром Натан Ли услышал скрип днища по гальке. Лодка попала на мель или ему только почудилось? Он поднял голову: плотный туман окутывал воду, слышался шум прибоя, гнавшего волны на длинный, широкий берег. То ли он достиг Америки, то ли суша — лишь плод его галлюцинации. Да какая разница? Натан Ли выбрался из ялика и побрел, шатаясь, по гальке. Когда он оглянулся на шлюпку, ее уносило в никуда.

Три месяца спустя

Натан Ли проснулся вместе с зебрами.

Был сокровенный час восхода. Лес кутался в холодную зеленую дымку. И были зебры. Натан Ли выглянул из пещеры и с минуту прислушивался к себе, почти уверенный в том, что чума все же настигла его. Ведь, как рассказывали, она сначала будила яркие воспоминания, а потом на больного наваливалось глубокое беспамятство. И вот она — Африка… на вершине Голубого хребта в Шенандоа.

Почти два месяца он шел сюда с Аляски. Пересек много границ, но не помнил, как перешел эту — границу своего прошлого.

Опустив морды, зебры щипали побеги весенней травки. Со своими черными и белыми полосками они казались пришельцами из другого мира. Но животные были настоящими: он ощущал густой запах свежего навоза. Когда они переступали ногами, отчетливо хрустели под копытами веточки. Мать рассказывала ему о четырех видах зебр. У этих были большие, закругленные уши.

Над ущельями Аппалачей прокатился гром. Сегодня опять придет дождь. Из леса появился человек верхом на лошади. В охотничьем камуфляже, с винтовкой М-16 поперек седла. Его лошадь была заметно выше своих полосатых собратьев. Они не сорвались со ржанием прочь, как вроде бы должны были сделать дикие зебры, — лишь подались в сторону, дав проехать верховому, и продолжили кормиться. Когда от зебр отбился жеребенок, всадник бережно вернул его в стадо.

Натан Ли намеренно не обнаруживал себя. Он лежал неподвижно, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Но если это ему только чудится, тогда и говорить не о чем.

Стены пещеры хранили следы давних костров и метки граффити. На протяжении столетий она давала кров многим путешественникам, а среди них, несомненно, были индейцы и солдаты Войны за независимость, конфедераты и любовники. Как-то ночью Натан Ли привел Лидию в похожую пещеру, но она не была в восторге — лишь жаловалась на укусы донимавших ее москитов.

Появился второй всадник — с наброшенной на плечи снайперской маскировочной сеткой с листьями. Он был похож на варвара в шкурах или на огородное пугало с мощными плечами. Этот человек выследил Натана Ли по ведущим к пещере отпечаткам ног. Всадник что-то сказал напарнику, и тот без суеты погнал стадо прочь — зебры заржали и растворились в дымке.

Человек-пугало дождался их ухода, спешился и прямо на глазах Натана Ли… тоже исчез. Утонул в ветвях окутанного туманом горного лавра и пропал из виду. Вскоре Натан Ли услышал, как клацнул затвор.

— Выходи! — донесся крик.

Натан Ли не шевелился. От его галлюцинации остался лишь этот голос из леса.

— Я знаю: ты там.

Натан Ли все еще надеялся, что призрак исчезнет. Но тут он увидел оранжевый проблеск выстрела: в стену пещеры со звоном ударила пуля. Отколотый камень остро пахнул паленым. Натан Ли свернулся калачиком.

— Кто вы такие? — заорал он.

— Вылезай!

— Я не опасен. У меня ничего нет.

— Еще хочешь?

— Не стреляйте.

— Не вылезешь — буду.

— У меня нет оружия.

Натан Ли выполз из пещеры. Суставы ныли от сырости. Он встал с поднятыми руками, раскрыв ладони. И пошел вниз.

— Стой там, — приказал голос.

Не далее чем в десяти футах он увидел голову мужчины — как тыкву на грядке. Затем тот поднялся. Лицо его было как у только что выкопанного покойника — все в земле и копоти, с листьями в бороде. Очень похожее на лицо Натана Ли. Черная точка дула целила ему прямо в глаз.

Вернулся первый всадник в одежде охотника. Из ноздрей лошади валил пар.

— Я просто шел мимо, — сказал Натан Ли.

— Ну так и шел бы, — сказало пугало.

— Укрылся от дождя.

— Вот так совпадение! Как раз там, где хранится мясо.

«Мясо»? Они решили, что он браконьер? Охотник на зебр?

Неужели люди так голодают?

— Я врач, — сказал он. — Иду в Вашингтон.

— Нынче никто не ходит в Вашингтон, — сказал верховой.

— Я иду.

— Ну-ка, показывай документы.

Натан Ли опустил одну руку, осторожно вытащил удостоверение личности и протянул пугалу. Вместо латексных перчаток тот использовал свернутый древесный лист, чтобы взять его.

— Чарльз Эндрю Боуэн, — вслух прочитал он. — Доктор медицины, Бей-Сити, Техас.

Он сравнил фотографию с лицом Натана Ли. Тот в свое время расплатился с подделавшим ему документ человеком тибетским золотом. На фотографии он выглядел много старше. Это было похоже на снимок его души. Прутиком человек-пугало раскрыл медицинскую книжку с данными анализов крови и заметно расслабился.

— На станции Хэнкок его тест был отрицательным. Два дня назад.

Он опустил винтовку.

Но всадник не последовал его примеру.

— Теперь он знает, где стадо.

«Что это за люди?»

— Что тебе здесь нужно? — спросило пугало.

— Ищу кое-кого.

Ответ их разозлил. Все кого-то ищут. Телефонная сеть уже давно вышла из строя. Информационная эра канула, свалившись, как тяжкая обуза.

— Это правда, — добавил Натан Ли и замолчал — нынче каждый носит в себе историю о своих потерях и острое желание выговориться.

— Я бы не стал туда ходить, — сказало пугало. — На побережьях теперь очень опасно. Вы же слышали о Флориде.

Чума объявилась в Ки-Уэсте и перебросилась на Майами. Не имея ни одного шанса бороться с эпидемией, власти просто отрезали полуостров. Нет такого на карте. Никого не впускать, никого не выпускать. Акцию проводила не полиция: блокпостов с вежливой охраной не было. Строжайший комендантский час. От Джексонвилла до Пенсаколы — армейские патрули с приказом стрелять на поражение. Эпидемия охватывала самые отдаленные аванпосты империи. Сначала Гавайи, затем — северное побережье Мексиканского залива. Обстановка накалялась и на Аляске. Натан Ли использовал все шансы, но так и не попал ни на один из эвакуационных рейсов в «континентальные» штаты[43].

— Попытка не пытка, — сказал Натан Ли.

Двое переглянулись. Верховой с угрюмым видом держал палец на курке.

— Он знает про стадо.

Только сейчас Натан Ли заметил свисающий с луки его седла шнур с отрезанными ушами. Это были уши койота, собаки… и одно — человека. Верховой осклабился.

— А зачем здесь зебры? — поинтересовался Натан Ли.

— Ты о Федеральном зоопарке слыхал?

Кое что проясняется.

— Вы егеря?

— Я третий год учился в ветеринарной школе, — сказало пугало, — когда начались голодные бунты. Мы сразу перевезли крупных млекопитающих в горы. Тут им безопаснее, хоть они и среди хищников. Если найдут вакцину, животных можно будет вернуть в зоопарк.

— А если нет? — спросил Натан Ли.

— Победит природа.

Пока он ходил за своими пожитками в пещеру, оба всадника растворились в тумане. Тем не менее Натан Ли постоянно ощущал на себе внимательный взгляд из леса.

Егеря оказались правы. Попасть в Вашингтон желающих не было. Оттуда стремились удрать. На восточной стороне моста Теодора Рузвельта он уткнулся в мощный затор из людей, ожидавших разрешения перейти Потомак и таким образом прорваться в другие районы страны. Он будто слышал и осязал, как напряженно работают пункты, берущие у собравшихся на мосту кровь на анализ. В полуденной жаре неистребимо воняло дезинфицирующим средством «Хлорокс». Хуже всего было слышать визг детей, чьи тоненькие вены почти не просматривались.

— Где я могу сдать кровь? — спросил он солдата.

— Вы на вход? Анализ не нужен.

Звучало зловеще. На округ Колумбия махнули рукой.

Метрополитен закрыли до особого распоряжения. Тысячи бездомных населяли его — темный город, предоставленный самому себе, лабиринт туннелей. Не желая испытывать судьбу в неосвещенных кварталах, Натан Ли отправился пешком по бульвару Лафайет.

«Отразим атаку!» — призывал со стены плакат. Службы здравоохранения испробовали несколько подобных лозунгов, некоторые взяли из архивов Второй мировой войны, из времен давно минувших сражений с диабетом, раком груди или СПИДом: «Мы победим», «Мы вместе», «Помоги врачам!», «Мы одной крови».

По древней традиции элита бежала еще до прихода чумы и оставила Вашингтон народным массам. Улицы не казались безжизненными: Натана Ли встретило пышное буйство зелени. Зацветала вишня. Ветер играл розовыми лепестками. Всюду на газонах распускались цветы. Деревья в парках были выкорчеваны, а сами они распаханы под огороды. Длинные грядки заботливо возделывались женщинами и детьми под охраной мужчин с ружьями из ломбардов или автоматами с черного рынка. Некоторые сады принадлежали церковным группам, другие контролировали бандиты. Самые красивые парки, которые он видел, были на попечении «Нации ислама»[44] — их женщины были все в белом, как черные ангелы.

Это была пора достатка. Рынки изобиловали консервированными продуктами, украденными из универсамов и со складов АМР США[45]. Можно было даже найти живых кур — бройлерных или несушек. Тушки уток и прочей водоплавающей дичи свисали, ощипанные, со стропил навесов. Лотки едва не прогибались под тяжестью крабов, макрели, лосося и кальмаров. Воздух был насыщен сочным ароматом барбекю.

После промозглого холода и злобной подозрительности Аляски, ставшей нынче вооруженным приморским форпостом для защиты от вторжения иностранных судов, Вашингтон просто очаровывал. Всюду молотили по бонго барабанщики. Извивались танцоры, исполняя танго. Пели без инструментального сопровождения хоры, квартеты, великолепные солисты. Были там и пожиратели огня, клоуны, канатоходцы, жонглеры секирами. На каждом углу толпились ораторы и прорицатели, философы, безработные преподаватели, дающие уроки за кормежку, и разглагольствующие фаталисты.

На первый взгляд — сплошное изобилие. Неторопливо, как вереницы слонов, тянулись автоколонны с продовольствием, развозя стофунтовые мешки с рисом и фасолью, ящики с белковыми батончиками, детским питанием и другим добром. Циркулировали по городу грузовики с питьевой водой. Такое впечатление, будто правительство откармливало народ на убой или пыталось удержать на месте.

Натан Ли продвигался к центру города, мечтая о велосипеде, что изредка проносились с шипением мимо, но давил порыв стянуть себе один. Переночевав в высохшем фонтане в компании бродяг, наутро он достиг Дюпон-серкл. Он приказал себе не волноваться. Улица прямиком выводила к веренице викторианских особняков, где когда-то жили Оксы.

Профессор давно уехал. Скваттеры захватили весь квартал. Натан Ли походил немного взад-вперед, пытаясь напитаться духом этого места. Словно праздничные стяги, висело выстиранное белье на веревках, растянутых между окнами и деревьями. Горы мусора перегородили аллею. Женщины болтали, кормя грудью малышей. Дети качались на автомобильной покрышке, свисавшей с толстой ветки. Девчонки прыгали через скакалку.

На ступенях крыльца сидела молодая женщина и качала на коленях младенца, с любовью глядя на него. Натан Ли пересек улицу и подошел к ней.

— Я ищу дочку, — сказал он и раскрыл книжку сказок на фотографии Грейс. Со временем лицо на снимке сделалось едва различимым. То, что не разрушили горы и тюрьмы, смыло море. — Они тут жили с ее матерью.

— Больше не живут.

Он протянул ей книгу с истершейся фотографией.

— Фамилия ее дяди Окс. Может, они оставили записку с адресом?

Девушка мельком глянула на книгу.

— Никогда не видела. И не разобрать ничего.

— Да, подпорчена…

— В общем, нет ее здесь.

— Я проделал такой путь… — сказал он. — Выходит, опоздал.

Она прижала малыша к груди при этих словах. Натан Ли пожалел, что произнес их. Он закрыл книгу.

— Мне нужно попасть в этот дом, — сказал он.

— Я войду внутрь, — сказала она. — Мужчины побьют вас, если будете здесь околачиваться.

— Уйти я не могу…

— Да вы храбрец.

— Нет, — ответил он. — Просто мне больше негде искать.

— Да пусть зайдет, — сказала из верхнего окна женщина.

У нее была стройная шея и аккуратная стрижка.

— Но, мама, Джеральд говорит, эти люди…

— Человек ищет своего ребенка, — перебила ее мать.

Натан Ли поднялся по ступеням. Дверь открылась. Женщина была худа и царственна, слишком молода для бабушки.

— Спасибо, — сказал он, протягивая руку.

Она ее не пожала. Это не было грубостью: времена такие.

Окс, наверное, был бы доволен. Деревянные полы лишь чуть исцарапаны, но в доме ни пылинки. Внутри, естественно, все переменилось. Килимы по 20 000 долларов исчезли. Зеленые растения стояли в тех местах, где прежде красовались фарфоровые вазы и доколумбовые статуи. На стене одиноко висело маленькое, ветхое фото темнокожей семьи. Натан Ли вгляделся в него.

— Моя родня. Они были рабами, — важно сообщила женщина. Натан Ли понял. Она не собиралась извиняться за то, что живет здесь. — Когда мы приехали, дом пустовал. Из уважения к предыдущим хозяевам я кое-какие памятные вещи собрала и сложила в коробку.

Она повела его к шкафу.

Натан Ли притащил коробку в кухню. Холодильник и духовка из нержавейки сияли. Газовая плита разместилась на длинном кухонном столе из полированного гранита. Ростки укропа и базилика выглядывали из картонок для яиц на оконном карнизе. Натан Ли открыл коробку.

— Он увлекался порнографией, — сказала женщина. — Я старомодна: уничтожила его коллекцию фото и журналов.

— Конечно, — проговорил Натан Ли.

Рука его дрожала. Он выложил содержимое коробки на столешницу. Здесь оказалось больше, чем он ожидал, и в то же время меньше. Сохранились все его письма из тюрьмы, адресованные Грейс Свифт, — стянутая резинкой стопка, запрятанная сюда с глаз долой. Корешки билетов в театр, ресторанные счета, членская карточка Окса в Национальной стрелковой ассоциации и каталоги с аукционов произведений искусства, справочники по охоте на оленей и дизайну интерьеров. Он пытался найти обратный адрес, телефонный счет с кодом региона, хоть какую-нибудь зацепку. Затем он наткнулся на конверт «Мото-фото», и дыхание перехватило. Фотографий не было, но в конверте остались ленточки цветных негативов. Он посмотрел их на свет и увидел ее.

— Грейс, — сказал он.

У нее была челка — единственное, что он разглядел. Снято днем, на детской площадке. Она сидела на качелях, съезжала с горки, болталась на шведской стенке. Он улыбнулся.

Натан Ли просмотрел негативы, жадно вглядываясь в каждый кадр. Знать бы местонахождение этой площадки, и он смог бы определить, где сейчас живет Лидия. На одном кадре на заднем фоне виднелась часть строения — сказочная башенка с зубчатой стеной, убегающей за кадр. Диснейленд, подумал он. Но при более тщательном изучении это оказался замок близ комплекса музеев «Смитсониан». Первая зацепка.

Вторая поджидала на дне коробке — приглашение на церемонию бракосочетания. Миссис Свифт стала Лидией Окс-Хафтон. «Родители Бакстера Монтгомери Хафтона с радостью объявляют о…» Он дважды взглянул на дату, ужаснувшись способности Лидии держать его в неведении до самого конца. Выходит, когда он полз вниз с Макалу-Ла, все еще считаясь не погибшим, а пропавшим без вести, Лидия уже сказала: «Я согласна». Он сопоставил даты. 10 июня: похоже, Окс вернулся домой аккурат к шампанскому. Обдурили его братец с сестричкой. Как от маленького ребенка, от него все скрывали. Пока он бился за право на въезд, ее тут сватали.

— Это ваши письма, — констатировала женщина. — Они были открыты. Я читала их.

Натан Ли прочистил горло. Он взглянул на конверты: каждый аккуратно надрезан ножом для вскрытия писем сбоку, а не поверху. Так всегда делала Лидия.

— А интересно… — Он запнулся, понимая, что сейчас спросит глупость. — Как считаете, слышала ли моя дочь хоть слово из написанного мной?

— Ее мать все еще любит вас?

— Нет, — ответил Натан Ли.

— Тогда, думаю, не слышала. — Женщина подошла почти вплотную и едва не коснулась его руки. — Очевидно, она опасалась вашего влияния.

Впервые за очень долгое время Натан Ли столкнулся с проявлением доброты. Он не знал, как реагировать, и не принял ее.

— Мои пять минут истекли, — сказал он. — Мне нечем вам отплатить.

— Не растеряйте в себе добро, — сказала ему женщина. Только и всего.

Зацепки были слабенькие, но след Лидии остыть не успел. Вот только нет ни малейшего намека на то, куда она увезла Грейс. Как не было в приглашении на свадьбу и никакой информации о ее новом муже. После длительных поисков Натан Ли обнаружил в будке чудом уцелевший экземпляр телефонного справочника округа Колумбия двухлетней давности: несколько Хафтонов, но ни одного с именем Бакстер и ни единой Окс по имени Лидия. Но оставался еще «Смитсониан». Натан Ли был уверен: у Окса водились там делишки и он наведывался туда. Если человек воровал для музея, значит, там должны быть хоть какие-то записи о нем. Добраться до «Смитсониана» было не так просто. Правительственный центр — пятьдесят городских кварталов, включая Молл, — был закрыт для простого люда до окончания эпидемии и возвращения правительства. На КПП морской пехоты на Индепенденс-авеню Натан Ли выдал себя за рассеянного профессора, уверяя, что его вызвали в музей помочь собрать скелет обезьяночеловека возрастом миллион лет. Чтобы преодолеть этот заслон, он потратил пять часов и сдал два анализа крови. Офицер даже выделил двух морпехов сопроводить «профессора» до пункта назначения.

Небо посерело. Воздух набух сыростью. Собирался дождь.

Правительственные здания пустовали, окна нижних этажей забраны досками, словно перед ураганом, стекла наверху поблескивают незряче и безжизненно. Они миновали развалины здания ФБР. Взрыв выгрыз в большом строении огромную дыру.

А вот и Молл — широкое зеленое поле, готовое к посеву. Шух-шух — шуршала по ногам высокая, давно не кошенная трава. На мачтах вокруг памятника Вашингтону развевались наполовину приспущенные звездно-полосатые флаги. Натан Ли присмотрелся повнимательнее к этой странной неподвижности. И тут его озарило: морскую пехоту поставили охранять статуи и голубей — не более того. Святая святых американской империи пустовала.

Пошел мелкий дождь. Морпехи надели накидки. Натан Ли поглубже натянул шапку с закрывающими шею отворотами. Они дошли до Национального музея естественной истории, в котором располагались антропологическая коллекция и администрация, но и тот оказался наглухо заколоченным. Работяги даже залили стыки эпоксидной смолой. Без электроинструмента внутрь не попасть.

— Вы вроде говорили об этом месте, — сказал один из морпехов.

— Меня вызвали в «Смитсониан», — хорохорился Натан Ли. — А это, между прочим, комплекс из двенадцати различных музеев. Я полагал…

— Ладно, пойдемте, дождь идет.

На той стороне луга неясно вырисовывался Смитсоновский замок — башни, облицованные красным песчаником, и шпили, увитые плющом. Оригинальное здание, а его причудливая архитектура в нормандском стиле навеяна романами сэра Вальтера Скотта. Мокрый американский флаг обвис на верхушке центральной башни.

— Пришли, — сказал Натан Ли. — Мне точно сюда.

Когда они шагали через луг к замку, он пытался развлечь мрачных морских пехотинцев.

— Однажды с этой башни Авраам Линкольн осматривал оборонительные укрепления города, — рассказывал он.

Парни были явно не в настроении его слушать. Он выдал еще порцию занятных мелочей, с каждым шагом промокая все больше.

Все выглядело как-то малообнадеживающе. От ступеней до верха высокой арки двери главного входа закрывала каменная кладка. Окна были заколочены изнутри. Мощная крепость бесценных коллекций и знаний превратилась в «дом с привидениями».

Они обошли вокруг всего здания. Маленькие маркеры у оснований стен обозначали каждый свою карабкающуюся вверх лозу. Вернувшись к главному входу, остановились. Дневной свет быстро угасал. Дождь припустил сильнее, забарабанив по непромокаемым накидкам. Натан Ли вымок до нитки и чувствовал, что выглядит не слишком убедительно.

— Вы, похоже, не имеете к этому заведению никакого отношения, — сказал один из сопровождающих. — Покажите-ка ваши документы. Предписания. Доверенность.

Блеф Натана Ли не удался. Он был уверен: где-то в стенах этих зданий можно найти ответ на вопрос, куда уехал Окс.

— Я же сказал, они передали вызов в устной форме. Через курьера.

— Они? Я никого здесь не вижу, сэр. Где ваша медицинская книжка с результатами анализов крови?

С возрастающей тревогой Натан Ли передал книжку, но солдат даже не взглянул на нее. Они отбирали у него важнейший документ! Мелькнула мысль бежать, но даже если его не застрелят, то без данных тестов крови обязательно посадят.

В это мгновение двумя этажами выше со скрипом отворилась железная дверь пожарного выхода. На маленькой решетчатой площадке появился старик. Невозмутимо посасывая под дождем трубку, он внимательно вглядывался в даль и поначалу не заметил гостей. Он стоял там, бледный и хрупкий, как подводник времен Второй мировой войны, выбравшийся глотнуть свежего воздуха.

Боясь поверить удаче, Натан Ли решил, что узнал призрака.

— Спенсер? — позвал он. — Спенсер Бэйрд? — Это был палеонтолог. Ему, наверное, уже девяносто.

Старик опустил взгляд.

— Кто это там?

— Вы знаете этого человека, сэр? — обратился к нему морской пехотинец.

— Спенсер, это я, — снова подал голос Натан Ли. — Я пришел, вы же высылали сообщение.

Он стянул шапку и прикрыл пятерней короткую, стриженую, мокрую бороду, пытаясь сделать лицо моложе. Он не осмелился назваться настоящим именем, поскольку морпехи знали его под другим. Он сильно рисковал, поскольку никто так не пытался скрыть свое имя, как переносчики чумы.

Старик перегнулся через мокрый поручень.

— Какое сообщение?

— Фред Уиппл, — сделал попытку Натан Ли. Он постарался припомнить имена других, моля Бога, чтобы один из них оказался здесь. — Джо Хенри. Чарли Эббот. Они сказали, дело срочное. Кости, — добавил он.

— А, — сказал Бэйрд. — Кости.

— Ну вот, я пришел.

— Слава богу. Мы давно ждем вас. — Бэйрд казался старым, как Ной, там, наверху, в пелене дождя, с белой бородой. — Но кто вы?

Выхода не было.

— Свифт, — сказал Натан Ли.

Один из морпехов сказал:

— Подождите минутку, — и вытащил из-под пончо медицинскую книжку Натана Ли, чтобы проверить еще раз.

— Натан Ли, неужели? — Бэйрд склонился еще ниже. — А говорили, вы покойник. Погибли в горах.

— Ваше имя, сэр? — потребовал солдат.

«Скорее, — взмолился мысленно Натан Ли. — Протяни руку. Спаси меня».

— Давай, парень, заходи, пока не словил себе погибель, — сказал Бэйрд. — Не видишь, дождь какой?

Натан Ли потянулся было к пожарной лестнице. Морпех перехватил его руку.

— Не так быстро, — сказал он.

— Здесь меня знают.

Натан Ли попытался улыбнуться, скривив рот. Зубы его стучали.

— Отпусти его, — сказал второй морпех. Он взял медицинскую книжку и пришлепнул ее к груди Натана Ли. — Он у себя дома. Должен же хоть кто-то к чему-то иметь отношение…

Натан Ли подтянулся и взобрался по железным ступеням. Бэйрд приветствовал его табачным перегаром и мощными хлопками по спине. Внутри здания была кромешная тьма. Бэйрд вручил Натану Ли свой двухфутовый фонарь «Мэглайт», увесистый, как топор, и, поборовшись с ветром, захлопнул пожарную дверь.

— А говорили, что вы умерли, — все повторял он. — Вот народ удивится-то.

Натан Ли двинулся за ним через темные недра института.

— Я ищу человека по имени Дэвид Окс, — сообщил он. — Профессора.

— Оукс?

— Археолог. Крупный такой мужчина. Профессор.

— Первый раз слышу, — сказал Бэйрд.

— А Дин Уайт? — с надеждой спросил Натан Ли.

Уайт был хранителем музея, отправившим их два года назад в Гималайский поиск.

— Уайт, — рявкнул Бэйрд. — Он получил на орехи за ваше темное дельце. Это правда, что вы убили человека и съели его?

— Кто-нибудь с факультета антропологии здесь есть? Они знают Окса.

— Никого. Все померли. Но в бумагах найдете, уверен.

— А документы в этом здании?

— Здесь. Ищите и обрящете. — Бэйрд жестом показал на тысячи картотечных ящиков, сложенных в коридорах. Меж ними едва можно было протиснуться. — Думал, вы покойник.

Откуда-то из недр здания струйкой сочились голоса. Они спустились по лестнице. Впереди Натан Ли увидел полутемный вестибюль: там при свечах обедали с дюжину старичков.

Они показались ему духами в окружении серебряных канделябров. Мужчины были в пиджаках и при галстуках. Двое — в смокингах, один — в домашней куртке с аскотским галстуком. Женщины выглядели принарядившимися, словно собрались в оперу, плечи были укрыты от прохлады шалями. Они ели из старинных синих тарелок, пользуясь тяжелым столовым серебром, и пили из хрустальных фужеров. Натан Ли обонял каждый компонент их трапезы: телятину и лобстеров, масляный соус и базилик, коллекционное красное вино. Среди них не было никого моложе восьмидесяти.

— Глядите, кого нам ветром занесло, — объявил Бэйрд компании.

Неторопливо и церемонно он обернулся, чтобы похвастаться своим открытием.

Но коридор был пуст.

Лос-Аламос

Клон Кавендиша словно призрак блуждал среди них. Он бродил всюду, пробираясь через системы охраны, появляясь внутри лабораторий, взламывая компьютеры. Он заползал в их тайны, копался в умах. Адам поначалу не питал к ним отвращения. Ему всего лишь хотелось знать, что делает его другим.

В самом начале собственная плоть была ему забавой. Больше не пришпиленный к каталке Кавендиша, но напичканный его памятью, Адам словно уходил от самого себя. Порождение разума ученого, он при этом Кавендишем не являлся. Какое-то время они были словно сиамские близнецы, соединенные под одной черепной коробкой, вплоть до неотчетливого сокращения мышцы или дрожи в руках. Каждое воспоминание о том, что было более двадцати месяцев назад, Адам делил со своим создателем.

Вскоре после рождения Адама Кавендиш сделал все, чтобы держать своего доппельгенгера[46] при себе день и ночь. В обязанности Адама входило одевать Кавендиша по утрам и умывать перед сном. Адам катал его кресло. На совещаниях он стоял сзади, безмолвный, словно некое выращенное в горшке экзотическое растение. Он готовил Кавендишу завтрак и обед. Даже его имя, откровенное клише, висело цепью у него на шее.

Их шахматные партии служили источником юмора для Кавендиша. Ни один не мог сделать и хода без ведома другого. Каждая игра заканчивалась патом. Но как-то раз Адам сделал свой собственный ход.

— Шах и мат, — прошептал он и поднялся, возвышаясь над доской.

Тогда впервые он почувствовал, как за спиной расправляются крылья. Огромные, они заполняли всю комнату. А сломленный болезнью Кавендиш, скрючившийся в своем кресле, был где-то далеко внизу.

С этого дня Адам систематически отсекал себя — плоть и разум — от своего творца. Это был опасный процесс, потому что его Кавендиш-сознание знало: Кавендиш-творец ждет именно такого прорыва. Единственное на свете, чего боялся Кавендиш, — это сила собственного разума. Больше всего он не хотел, чтобы его тайны выходили из-под контроля. Адам догадывался, что Кавендиш замышлял покончить с ним, как только увидит свое клонированное, живое тело. Он был экспериментом, предметом его тщеславия. Кавендиш всего-навсего хотел видеть себя непорочным и безупречным.

Адам знал, что это стало бы не первым убийством Кавендиша. Были и другие помимо той старой женщины, Голдинг. Своих врагов Кавендиш депортировал в необжитые земли Америки или помогал исчезнуть в ходе их собственных смертоносных экспериментов. По какой-то причине, не совсем понятной Адаму, над ним Кавендиш смилостивился. Позволил ему жить. И тем не менее Адам был осторожен.

Свободу ему дозировали — в буквальном смысле слова. Лос-Аламос изобиловал химиками из фармацевтических компаний. Адам раздобыл успокоительное, имеющее формулу органического соединения, которое не оставит следов в крови Кавендиша. Тот был гурманом и имел слабость к новой французской кухне — изысканно приготовленным легким порциям. Ему и в голову не придет мысль о снотворном. Вот так начал Адам свое восстание, избрав для него ночь.

Сначала это было игрой. Адам испытывал свое тело, проводя часы перед зеркалом. Гирями и анаболическими стероидами быстро нарастил мускулы. Он вкалывал себе синтетический тестостерон, чтобы изменить лимфатическую систему. Скоро его мышцы на бедрах и икрах крепко натягивали синие джинсы. Темными ночами он пробегал мили по лесным дорогам Лос-Аламоса. Кавендиш замечал изменения, но они не слишком бросались в глаза. Он давал комментарии по поводу вен на руках и бедрах Адама. А клон умел сыграть на своем нарциссизме. Он был достаточно осторожен, чтобы не демонстрировать свою невероятную силу, ограничиваясь лишь красотой тела. Он сделался Давидом для своего Микеланджело. Кавендиш даже иногда прикасался к нему, с изумлением думая, каким мог бы стать он сам.

Адам не бросился очертя голову в независимость. Порой к бегству следует готовиться открыто и неторопливо. Только через одиннадцать месяцев он познал женщину, и вскоре их у него стало много. Он испытал запретные чувства, поразившие его разум.

Неизбежно Адам заскучал. Это была наследственная черта, защитный механизм, побочный продукт необузданного гения. Человечество стало раздражать его. Ему доставляло удовольствие видеть покинутыми огромные города, величественные мосты, по которым лишь изредка пробегала бродячая собака. Чума, как приливные волны, накатывалась и отползала, дразня надеждой, а затем мутируя и вновь вгрызаясь в людей. Все человечество было мертво, за исключением Америки, но и та балансировала на грани.

Он загрузил в свой компьютер сцены ярчайших катастроф: эпизоды крушений «Боингов-747» в аэропортах или когда их сбивали в небе, торпедирования лодок с беженцами и даже попытку возвращения лайнера «Принсес круиз» с Бермуд, последний звонок колокольчика на Нью-Йоркской фондовой бирже, заключительный удар молотка, приостановивший деятельность Конгресса восемь месяцев назад. Группа участников Движения за выживание обустроила целую колонию в отдаленных массивах соснового леса в штате Вашингтон — деревню с тарзанками, привязанными к нейлоновым перилам канатных мостов. Адам обожал их сайт. Обезьяны возвращаются на деревья.

Он продолжал заниматься сексом, но уже не искал его. Секс давно перестал быть процессом открытия, сделавшись лишь физиологической потребностью, такой же, как дефекация. Интернет рухнул. Можно было «бродить по спутникам», но Адам уже пресытился. Со временем он сменил одно табу на другое: стал инкубом, тайком вторгающимся в сознание людей, крадущим их секреты, проникающим в души.

Посягательства эти начались как увлекательный аттракцион. Адам взламывал пароли, получал доступ к банкам памяти, подглядывал за людьми через их собственные камеры наблюдения: это было забавно, приносило удовлетворение и питало его все возрастающее презрение к человечеству. Акт своего исчезновения Адам довел до совершенства. Он издевательски возникал в электронном сознании людей только для того, чтобы мгновенно исчезнуть.

Подобная забава отличалась от «чумного серфинга», которым Адам тоже иногда занимался. Но вскоре и это потеряло вкус новизны. Адам взялся навещать технические зоны собственной персоной.

Его пропуском были наглость плюс верно подобранные биологические детали. По всем параметрам, за исключением собственных метаморфоз, он являлся своим отцом — Эдвардом Кавендишем. Отпечатки пальцев, особенности строения глаза, химический состав выдыхаемого воздуха, кровь, манера речи — все идентифицировало его как директора. Однажды охранник попытался доложить Адаму о нем же самом. Но клон, выдавая себя за директора, прервал доклад и выслал охранника вместе с семьей в зону заражения. С тех пор больше никто не осмеливался бросать ему вызов. Урок был усвоен. Не разрешать Кавендишу быть Кавендишем было смерти подобно.

В первые недели изучения опытных площадок он с любопытством все рассматривал. Эти безнадежные люди его удивляли. Явный избыток научных экспериментов не мог компенсировать тщетность их усилий. Многообразие подходов к решению проблемы изумляло Адама. Некоторые из них граничили с алхимией. В своей погоне за средством исцеления люди пробовали все и вся. Он чувствовал, как возвращается к нему скука.

Как-то ночью Адам решил выйти за рамки привычного. Он проник на территорию запретных технических зон, называемых Южным сектором. Комплекс занимал всю южную треть округа Лос-Аламос. Географически это была обособленная территория на пальцеобразном выступе отдельно стоящего плоского холма, вдали от города и от других технических зон. Здесь расположилась ЛБЗ-4, обнесенная несколькими заборами.

Уважение к этому комплексу граничило с ужасом. Он был настоящим полем смерти. Работники ЛБЗ-4 считались асами по охоте на вирусов. Единственная ошибка: одно крошечное отверстие в комбинезоне, одно неверное движение — и не только вы, но вся ваша команда исследователей и персонал обеспечения подвергались опасности заражения. При подобном чрезвычайном происшествии все здание подлежало стерилизации. Инфицированные направлялись в карантин, что было равносильно длительному заключению. Таким образом исследователи сами становились жертвами чумы, с которой пытались бороться. Здесь, в Южном секторе, такое случалось дважды. Один из корпусов списали вчистую — погребли под бетонным колпаком, как чернобыльский реактор. Пять подхвативших вирус бригад фактически стали материалом для опытов их коллег. Неопытных здесь попросту «съедали».

Первое проникновение в ЛБЗ-4, думал Адам, станет брошенным им вызовом. А еще он хотел войти туда, куда Кавендиш с его физической немощью и ослабленной иммунной системой ходить не осмеливался. Может, это станет неким ритуалом перехода, который действительно отделит его от хозяина?

Все это напоминало погружение на дно океана. В защитные костюмы подавался воздух, с ревом поступавший через шланги, вмонтированные в потолок. Шум стоял такой, что надо было либо вставлять в уши затычки, либо расставаться со слухом.

Пока Адам облачался в защитный костюм из оранжевой «рип-стоп» ткани, он поинтересовался, что здесь исследуют. Многочисленные лаборатории пытались нарушить либо прервать цикл заболевания на различных стадиях в тех или иных органах. Специализация конкретно этой лаборатории, поведала ему женщина, — «внутриутробная неприкосновенность».

— Плацентарный барьер, — поясняла она. — Пока плоды находятся в матке, вирус им не страшен. Они не обладают иммунитетом: они просто под защитой.

Как трогательно, подумал Адам.

— Значит, на свет они появляются абсолютно безвредными.

Женщина пожала плечами.

— Проходя по родовым путям, плоды инфицируются. Как я уже говорила, иммунитетом они не обладают.

— Тогда что вы ищете?

— Сами не знаем…

Тут подошло время заткнуть уши поролоном.

Они надели шлемы и вошли в короткий туннель, залитый ультрафиолетом. У двери в рабочую зону женщина помогла Адаму подключиться к одному из шлангов, свисавших с потолка. Его костюм мгновенно наполнился прохладным воздухом. Взревел вентиляционный насос. Когда все подключились к шлангам, шедший первым мужчина открыл дверь. Адам ощутил, как создавшееся разрежение чуть повлекло его вперед.

У двери он изумленно застыл. Он предполагал увидеть стерильную камеру с перчатками для оператора и смотровое окно, выходящее на ряды образцов тканей в парафине или пробирках. Вместо этого их дожидалась жертва эпидемии. В центре комнаты на операционном столе лежала беременная женщина. Адаму показалось, что он видит плод сквозь ее кожу. Он неохотно двинулся вперед, онемев от ужаса. Веселье неожиданно кончилось.

Исследователи, безмолвные и глухие, заняли свои места вокруг стола. Они делали это уже много раз, и каждый знал свою роль. Адам оставался в сторонке, как проинструктировали. Глядя на выложенные в ряд инструменты, он уже почти догадался, что здесь случится.

Они работали не спеша. Правила безопасности требовали медленных, уверенных движений. Адам видел, как шевелятся губы ученых за стеклами шлемов, словно они вели некий отсчет. Об анестезии даже не вспоминали. Рассудок женщины витал где-то далеко. Скальпель двигался безостановочно.

Адам отвернулся, проклиная свое любопытство. Его била дрожь, но частью своего существа он страстно желал досмотреть самое ужасное и все-таки решился взглянуть. Сердце пациентки продолжало жить. Оно оказалось сильнее, чем их потребность в знании. Получив нужные образцы, исследователи остановили сердца женщины и младенца.

Каталку увезли. Сверху из распылителей сыпанул душ химикатов. Остатки крови смыло в сливное отверстие. Адам решил, что на этом все кончилось.

Минутой позже открылась дверь, и ввезли вторую мамашу.

В эту смену «обработали» восемь матерей. Шестнадцать человек, включая младенцев.

Ночью Адам возвращался домой бегом. Скорчившись под одеялом, так и не заснул.

Утром он сказал Кавендишу, что простудился. Весь день валялся в постели, раздавленный чудовищностью увиденного. Он не должен был переживать такие сильные чувства. Клоны — призрачные создания. Никто этого не говорил, но полагали, что они на ступень ниже людей. Он знал об этом из недр рассудка своего творца.

Днем Кавендиш велел доставить судок с куриной лапшой Адаму в комнату.

Ночью Адам пришел в Южный сектор, желая узнать больше.

С тех пор он часто навещал лаборатории ЛБЗ-4, погружаясь в их жестокую атмосферу, потрясенный и в то же время приятно возбужденный тем, что люди могут творить такое с подобными себе. Самая мрачная жуть, какую он только мог вообразить, совершалась здесь во имя науки.

Поток зараженных чумой, поступавший в лаборатории, не иссякал. Их собирали в городах и доставляли сюда на всех стадиях заболевания, некоторые даже не подозревали, что инфицированы. Ночь за ночью Адам наблюдал, как их приносят в жертву. Объекты исследования относились к категории «расходных материалов» — термин из американских медицинских исследований времен Второй мировой войны. Тогда расходными материалами были нацистские и русские шпионы. Теперь ими стали американцы… И люди проекта «Год зеро».

Самым большим ужасом для него было то, что творили с клонами «Года зеро». Здоровых молодых людей умышленно заражали. Вирус распыляли им в глаза, горло, уши. Вводили в царапины на коже или делали уколы. А потом их препарировали заживо.

Клоны кричали. Под броней своего скафандра, с заткнутыми ушами, Адам не слышал, что они говорили. Исследователи уверяли: то были не слова, а бессвязные звуки. Но это еще больнее ранило Адама. Он начал записывать их язык.

Относиться к клонам «Года зеро» с таким вниманием Адама заставляло то, что он сам был одним из них, более того — их первопричиной. Его создали, чтобы можно было сотворить их. Он был первым — их прошлым, но также и будущим. Клоны вышли не из его крови, но были его потомками, его расой. И он был их ребенком. В каждом из них он рождался вновь и вновь.

Та его часть, что была Кавендишем, обрекла эти бедные существа на участь быть рожденными, чтобы умереть. Он нес в себе память их создания и страданий. Адаму достаточно было лишь закрыть глаза, чтобы увидеть руку — его? свою? — подписывающую приказ. Глядя в зеркало, он видел еще одно подопытное животное. Не сложись судьба Адама столь причудливо, люди давно вспороли бы его своими ножами.

Он не мог освободить клонов, не жертвуя собой. Южный сектор был святой землей, исцеление — религией. Дать им волю — все равно что выпустить демонов в соборе.

И тогда в его голове стал складываться план.

Последняя неделя мая

Целую неделю Натан Ли тайком бродил по их владениям, прислушиваясь к доносящимся из коридоров загадочным шорохам, старческому бормотанию. Он шпионил за дряхлыми хранителями, когда те, опустившись на колени при свете ламп, корпели над описями имущества, оценивая его стоимость. Натан Ли легко проникал в любое помещение.

Когда-то штат Смитсоновской империи насчитывал более трех тысяч сотрудников. Нынче осталось всего одиннадцать в законсервированном музее. Стараясь не привлекать к себе внимания и подслушивая во время их собраний и трапез, Натан Ли уяснил, что ученые и хранители живут здесь с Рождества. Они обитали в туннелях, ведущих к четырем соседствующим Смитсоновским галереям. Это было унылое существование. Двое покончили с собой. Он нашел их заиндевевшие тела в морозильной камере таксидермиста.

Натан Ли боялся открыться им, не зная, как с ним обойдутся. Ведь если старого Спенсера Бэйрда забавляла его репутация убийцы и каннибала, это отнюдь не означало, что и другие поведут себя так же. Мудрее пока искать ключ к разгадке тайком.

Постепенно он по кусочкам собрал их историю. В декабре прошлого года, накануне полного закрытия правительственных зданий, солдаты перевезли сюда на хранение произведения искусства, артефакты и документы из отдаленных музеев. Замок и соединенные с ним переходами здания до отказа заполнили коробками для архивного хранения документов, картинами, статуями, черепами, египетскими мумиями, коллекциями бабочек и жуков, изобретениями, редкими монетами… и документами из Национального исторического музея — в них-то Натан Ли и надеялся отыскать какие-нибудь сведения об Оксе.

Старички говорили друг с другом о необходимости бережно все сохранить, что бы ни ждало мир впереди — исцеление или вымирание. Подлинная правда заключалась в том, что они были не в силах оторваться от чудес, горами наваленных вокруг них. Иногда Натан Ли видел, как они везут на тележке или несут в руках в свои апартаменты взятых «напрокат» Рембрандтов и бронзовые сосуды династии Хань, будто части мясных туш. «Помирать, так с музыкой». Как-то вечером коллектив собрался послушать женщину-хранителя, сыгравшую замечательное соло Баха на виолончели Страдивари, изготовленной в 1701 году. Натан Ли стоял в тени и покачивался в такт музыке.

Считалось, что «Смитсониан» пребывает в состоянии нескончаемой инвентаризации. Сейчас это было как никогда верно. Несмотря на продолжающуюся месяцами опись имущества, сами хранители понятия не имели, что где искать. Хаос был всепоглощающий. Натан Ли отчаянно пытался привнести какую-то систему в свое расследование, но с каждым часом убеждался, что лабиринт ширится, становясь сложнее и запутаннее, а количество экспонатов только увеличивается. Боевые шлемы лежали вперемешку с лунными камнями между ящиков с документацией времен войн с индейцами. Он пытался составить схему комнат, чтобы не повторяться, но едва ли не каждая линия поиска неожиданно разветвлялась. Туннели не заканчивались тупиками, а переходили в новые. Он спал в пропахших плесенью бомбоубежищах с наставлениями по гражданской обороне и выцарапанными на стенах именами солдат-северян.

Надежды таяли. Можно десяток лет копаться в архивных коробках и так и не найти служебной записки или корешка чека с именем Окса. Он все больше соскальзывал в этот далекий от реальности мир, где смешались день с ночью.

Будучи коллекционерами, эти люди собирали артефакты эпохи чумы: постеры героев Олимпийских игр и кинозвезд, призывающих жертвовать деньги или поддержать усилия государства; журналы со статьями о Вирусе-Z; фотографии жертв, похожих на манекенов из прозрачного пластика; правительственные публикации о карантине судов на рейде, комендантском часе, передвижениях между штатами, заботе о беженцах; аппаратуру для проведения анализов крови и т. д. и т. п. Будучи архивариусами, они заодно сдавали на хранение собственные фотографии, где были запечатлены в ходе рабочего процесса: при открытии или закрытии коробок и ящиков, запирании дверей, а по большому счету — в ожидании конца.

На пятый день он налетел на женщину достаточно пожилую, чтобы приходиться ему бабушкой. Натан Ли не слышал шагов ее ног в белых теннисных туфлях на резиновой подошве и опрокинул женщину на пол. Он склонился над ней.

— Извините, пожалуйста, — пролепетала она.

Он узнал: виолончелистка.

— Вы не ушиблись?

Женщина подняла голову и улыбнулась.

— А, это вы, — сказала она, коснувшись его лица. — Наконец пробились к нам. Мы вас несколько месяцев ждали.

— Давайте помогу, — сказал Натан Ли и взял ее за руку.

— Это замечательно. Значит, продолжаете поиск. Вы должны поведать нам о своих успехах. Мы уже стали терять надежду.

Ее рука дрожала. Женщина явно понятия не имела, кто он, и была так напугана, что Натан Ли мог запросто раствориться в темноте, — бабушка его потом и не вспомнила бы. Тут же Натан Ли решил: довольно прятаться, иначе кого-нибудь из старичков не ровен час хватит инфаркт. В одиночку он ничего здесь не найдет.

— Вы, похоже, меня с кем-то спутали.

— Вовсе нет, — уверяла она. — Он сказал, вы приедете. Еще в ноябре прошлого года.

Натан Ли решил подыграть женщине в ее заблуждении.

— Быстро не получилось, — сказал он.

— А самолеты снова летают? — спросила она.

— Какие самолеты?

Небеса пустовали. Они принадлежали птицам и детским воздушным змеям.

— Он сказал, что должен поспеть на свой рейс.

— Кто «он»?

— Большой человек. Намекнул, что это вопрос национальной безопасности. Заставлял нас усердно трудиться в течение многих дней. Мы собрали артефакты, сколько смогли за такой короткий срок. Затем он умчался, чтобы успеть на военный самолет, оставив нам список работ. К вашему приезду мы все подготовили.

«Большой человек, ворующий артефакты на пороге катастрофы? Не может быть», — подумал он.

— Вы помните его имя?

— Он был исключительно груб, — сказала женщина. Она взяла его за руку. — Пойдемте. Эллисон точно помнит. К тому же вас надо собрать в дорогу.

И она повела его по коридорам. Из темноты, как видения, возникали другие хранители и присоединялись к процессии. Навстречу выплыл Бэйрд:

— Вот вы где! — И похвалился, повернувшись к коллегам: — Этот парень — Свифт. Что я вам говорил?

Вся процессия дошла до обиталища Эллисона — большого кабинета под Галереей Фрира, и, как выяснилось, здесь на самом деле ждали его или кого-то вроде него.

Эллисон временно исполнял обязанности председателя. Выпрямив спину, он восседал за своим столом, по краям которого вытянулись тощие, длинноногие бронзовые фигуры работы Джакометти, со вкусом подсвеченные фонариками. На одной стене красовался кремневый мушкет «Браун Бесс», на другой — акварель Морриса Риппеля с тополями. Стол председателя был по-спартански гол, за исключением фонаря на нем и маленькой изящной статуэтки: обнаженная женщина лежала, опершись на локоть и приподняв бедро, груди были зрелые, полные и дразнящие.

Хранители, возбужденно лепеча, набились в комнату. Их тени затушевали стены.

Бэйрд держался героем.

— Подобрали его: дождь, сам мокрый насквозь, дрожит, словно котенок. Вы себе не представляете, какая там буря.

Натан Ли не стал уточнять, что дождь льет уже неделю.

Эллисон хранил суровый вид, в котором читалось желание призвать собравшихся к порядку.

— Я бы попросил… — прогудел он. Увидев, что Натан Ли смотрит на статуэтку, он придвинул ее чуть ближе к себе и чопорно обронил: — Матисс.

— Как дороги, сынок? — долетел из-за спин мужской голос. — Это правда, что федеральные трассы заминированы?

— Насколько плохо военное положение? — спросил другой.

— В смысле, насколько хорошо? — подхватил кто-то.

— Предали сами себя, вот тебе и военное положение, — сварливо возразил первый голос. Как видно, это был их нескончаемый спор. — Попомните мои слова. Знай я, что нам суждено превратиться в чертов Третий рейх…

— Прошу вас, — сказал Эллисон. — Пожалуйста.

Мало-помалу собравшиеся угомонились.

Эллисон пристально взглянул на Натана Ли.

— Мы знали, что вы тут, — заявил он. — Кое-кто из хранителей решил, что вы обитающий здесь призрак. Я уже было собрался вызвать морских пехотинцев, чтобы отловить вас.

— Это же Свифт, дурень, — хмыкнул Бэйрд. — Я же тебе говорил. Очень нам нужны здесь вонючие копы.

— Я так понимаю, вы закончили приворовывать? — спросил Эллисон.

— Я ищу информацию, — сказал Натан Ли, — о человеке по имени Дэвид Окс.

— Окс, — повторил Эллисон. — Да, профессор был здесь. Он рассказал нам о горе, которое вы принесли ему. Оно несравнимо с теми неприятностями, что вы доставили нам. Сознаете масштаб скандала, разразившегося из-за тела? В Смитсоновском музее! Хищение тела! ФБР. Ревизия из музея «Метрополитен». Бог ты мой! Квитанции, деньги, выплаченные осужденному за убийство! Сколько голов полетело из-за вас, мистер Свифт!

— Хватить разглагольствовать, Эллисон, — оборвал его Бэйрд. — Парень проделал такой путь. А этот Окс — подхалим, каких поискать. Я не верил ни единому его слову…

— Окс был здесь? — спросил Натан Ли.

Эллисон выдвинул ящик стола и нашел папку. В ней был единственный лист с отпечатанным списком. Идя по строчкам кончиком карандаша, он то и дело цыкал, очищая зубы.

— Здесь перечислены сто десять артефактов. Из них профессор забрал двадцать три. Очень торопился. Едва не опоздал на самолет. Страшно переживал. Представляю, каково ему было. Путешествия по суше становились слишком рискованными. Уже тогда. А сейчас? Как вы добрались сюда?

— Кто ищет, тот всегда найдет, — гордо ответил Бэйрд за Натана Ли. — Может, на этот раз ты все-таки выслушаешь меня? Он парень изобретательный.

Сказанное вновь растревожило толпу старцев. Посыпались вопросы.

— Есть свежие новости? Как там, на воле?

— Завершается ли работа над новой вакциной, сэр? — спросила миниатюрная виолончелистка.

Она по-прежнему держала Натана Ли за руку, словно он был бандитом, а она — красавицей.

Эллисон так усердно прочищал горло, что чуть не надсадил его.

— Профессор Окс твердо обещал направить к нам курьера за оставшимися восьмьюдесятью семью артефактами из списка. Однако это должно было произойти шесть месяцев назад.

Они упорно подсовывали ему сценарий Окса. Натану Ли ничего не оставалось, как играть свою роль.

— Вышло дольше, чем я рассчитывал, — виновато сказал он. — «Дороги», как вы выразились.

Это слово у него прозвучало зловеще.

— Молодец, парень, — сказал Бэйрд. — В необжитых землях настоящий ад, ясно вам? — обратился он к остальным.

Те загудели. Им было понятно.

— Я обеспокоен, — продолжал Эллисон.

— Видит бог, — согласился Бэйрд.

Эллисон уронил на стол костяшки пальцев:

— Но ради всего святого, почему они прислали вора?

Кто были эти «они»? Откуда явился сам Окс? И куда уехал?

— Вы хотите, чтобы работа была завершена, Эллисон? — рявкнул Бэйрд. — Времена-то нынче какие варварские! И человек здесь требуется соответствующий. Это не прогулка для слабаков.

Эллисон был явно раздражен.

— Хочу сказать: я знаю, кто вы, мистер Свифт. Все украденное за ту неделю, что вы живете с нами, останется здесь. Вас прислали сюда не просто так. От вас ожидают очень многого.

По правде говоря, Натан Ли и в самом деле приворовывал. Ценные мелочи. Его золотой запас истощился, а ему еще предстояло исследовать страну. Но он не собирался признаваться в своих грехах бюрократу, у которого к тому же не было никаких доказательств.

— У вас все готово к отправке? — спросил Натан Ли.

— Мы сделали то, что было в наших силах, — втянул носом воздух Эллисон. — Все, что нам удалось обнаружить, — это еще тринадцать наименований.

— Тринадцать, — нахмурился Натан Ли. — А мне говорили, восемьдесят семь. — Он протянул руку и выдернул список из рук Эллисона.

Это была опись, напечатанная на фирменном бланке Национальной лаборатории Лос-Аламоса. Натан Ли узнал некоторые артефакты тех времен, когда он занимался раскопками по проекту «Год зеро». Остальные — религиозные безделушки с Ближнего Востока и из Европы, талисманы и святые мощи. Они ни о чем ему не говорили. Но в самом низу перечня торопливой рукой была набросана расписка о принятии двадцати трех предметов. А еще ниже, крупнее, чем это требовалось, — подпись Окса.

«Лос-Аламос?» — удивился про себя Натан Ли.

— Тринадцать — это совсем не мало, — запротестовал Эллисон.

— Но и далеко не восемьдесят семь, — упирался Натан Ли. Он лихорадочно соображал. — Мне нужен транспорт, — заявил он. — Еда в дорогу. Сопроводительные документы и пропуска.

Глаза Эллисона сузились.

— Солидные запросы, — сказал он. — Вы мне напоминаете человека, пытающегося создать проблему из ничего.

— Он всего лишь курьер, — повторил Бэйрд. — И делает, что ему велели.

— Сомневаюсь, — сказал Эллисон.

— Это дело государственной важности, — вступилась виолончелистка. — Мистер Свифт — патриот. Он пришел спасти нас.

— Вы ставите под угрозу дело исцеления, — возразил Эллисон. — У меня там остались дети.

— А у меня — внуки, — подхватил другой.

— Да что вы о себе возомнили, Эллисон? Какое право…

Эллисон пытался стоять на своем. Но их было слишком много.

— Ну так собирайте его в путь! — рявкнул он. — Дайте, что просит, и пусть убирается поскорее.

Собравшиеся стали расходиться. Натан Ли задержался, обернулся. Эллисон нервно заерзал:

— Ну что еще?

Натан Ли поднял статуэтку Матисса и взвесил на ладони. Затем на глазах у всех сунул в карман куртки.

— На удачу, — объявил он.

Дерзость Натана Ли ободрила старичков. Они приветствовали его как героя.

Следующим утром на лужайке перед музеем Натан Ли, налегая на ножной стартер, пытался пробудить к жизни древний мотоцикл «Индиан 101 скаут». Согласно информации на музейной бирке, он был изготовлен в 1928 году. Приземистый крепыш с подпружиненным, как у сельского трактора, сиденьем был мало похож на «харлей» беспечного ездока[47]. «Скаут» — идея Бэйрда, частичка его бесшабашной юности, предназначенная теперь ускорить путешествие курьера. Вряд ли Натан Ли выбрал бы именно его из всей музейной коллекции мотоциклов, но он задолжал старику мечту. По счастью, машина была как новая. Даритель заботливо поменял масло и клапана всего два года назад.

Сначала из выпускной трубы пыхнул белый дым, затем выхлоп очистился. Позаимствованный из Национального музея естественной истории спальный мешок — экспонат покорения горы Эверест — был примотан к рулю, как и мачете с деревянной рукоятью, предположительно то самое, которым пользовался Стэнли во время поисков Ливингстона. Седельные вьюки, подходящие по размеру для его «Скаута», — экспонаты из другого музея — вместили две упаковки артефактов, доверенности с реквизитами Смитсоновского музея, карты, продукты из кухни замка, четыре винные бутылки, заполненные топливом, и книжку сказок для Грейс. Редкие монеты, бриллианты, золото спрятаны в карманах или примотаны скотчем к голеням.

Угрюмые солдаты инженерных войск в поясах для инструментов и касках дожидались команды снова забаррикадировать дверь. Бэйрд и несколько хранителей стояли на зеленой траве, моргая и щурясь на утреннее солнышко.

— Вот уж и июнь на пороге, — сказал ему Бэйрд. — В нашу славную Америку пришло лето. Дожили.

Он заплакал.

— Я вам обязательно расскажу, как управлюсь, — сказал Натан Ли.

Оба знали, что это ложь. Хранители были обречены погибнуть здесь. Бэйрд хлопнул его по спине.

Натан Ли отпустил сцепление и медленно покатил через лужайку с переросшей травой.

— Бог в помощь, — напутствовали его старички.

Все еще пребывая в плену их фантазий, он дал полный газ и с ревом умчался прочь.

Июль, два месяца спустя

С рассветом Натан Ли въехал на лошади в индейский поселок Сан-Ильдефонсо. На верху глинобитной арки красовался затейливый деревянный крест. Здесь дислоцировался Третий разведывательный батальон. С заботливостью музейных смотрителей солдаты из кожи вон лезли, чтобы ничего не повредить: им стоило больших трудов сдать танк задним ходом, не обрушив арку и крест.

На башне часовой с биноклем напряженно всматривался в даль. Последние сто ярдов Натану Ли казалось, что тот глядит ему прямо в глаза. Но когда он подъехал и часовой ничего не сказал, Натан Ли оглянулся и увидел ястреба, парящего в утреннем небе. Солдат неотрывно следил за птицей.

Натан Ли спешился и привязал лошадь, кобылу аппалусской породы, чтобы та пощипала травки. Он мало смыслил в лошадях, но они понемногу привыкали друг к другу. Аппалуса любила овес — это он знал точно, но мешок был почти пуст. К его облегчению, травке она, похоже, обрадовалась.

Один из часовых, тощий паренек с мышиного цвета усами, провел его мимо танка. Через площадь они подошли к одноэтажному дому, где квартировали офицеры, и Натан Ли отдал свою медицинскую книжку с данными анализов крови и документы. Часовой велел ему оставаться снаружи, дожидаясь, пока врача поднимут с постели.

Натан Ли закатал рукав, чтобы сделали инъекцию. Его предплечье было уже настолько исколото, будто он выбрался из героинового притона.

— Хочешь сесть? — спросил солдат, кивнув на шезлонг.

Натан Ли отказался, но поблагодарил его.

— Это седло меня доконает.

— Классная лошадка, — похвалил парень.

Перед старой церковью раскинулось маленькое кладбище. На церемониальной киве[48] висела табличка «Вход запрещен». Вдоль косяков дверей краснели нити перцев последнего урожая. Пуэбло ушли, забрав даже собак.

— А куда все исчезли? — спросил Натан Ли.

— Словно испарились, как нас увидели. — Паренек показал на запад. — Каньон Чако. Это у них что-то вроде священного места. Большинство индейцев решили там переждать, пока все уляжется. Кое-кто из них вроде нашел работу в лабораториях.

Сделав привал ночью, Натан Ли видел город. Далеко-далеко над долиной сверкали его огни. Во всей Америке лишь в Лос-Аламос стабильно подавалось электричество. Правда, у солдат его не было. На других КПП он узнал, что к солдатским пайкам полагался химпакет для приготовления горячей пищи. А грелись солдаты Третьего разведывательного батальона сосновыми дровами. Тянуло ароматным дымком.

Было начало июля. Пушка огромного танка целила в безлюдную пустыню. Единственным их врагом было время. Кто-то поставил маленькие черные горшочки с пустынными многолетниками на броню танка. Цветы кактуса были желтыми. В тиши заливались луговые жаворонки.

Обстановка расслабленности и покоя сбивала с толку Натана Ли. Последние несколько дней с каждой преодоленной милей он чувствовал себя легче, шел быстрее, без особой опаски. Ощущение это постепенно нарастало, и только нынешним утром он впервые забеспокоился, что его чувство самосохранения уснуло. Слишком много пространства и бед осталось за спиной, чтобы поверить в счастливый конец. Очень важно, говорил он себе, быть в постоянной готовности к худшему. А если Окс переехал? Что, если он здесь вообще не появлялся? Как тогда искать Грейс?

Пока он ждал, с вершины холма внезапно сорвалась птичья стайка — черные точки в огромном небе. Натану Ли не приходилось бывать в Лос-Аламосе, и сейчас он видел, как сама география поспособствовала здесь режиму строгой секретности. Из долины к вершине плато вела единственная дорога: четырехполосная лента вплеталась в крутые склоны пестрых утесов. Меж тонких «пальцев» столовой горы забраться наверх можно — вот только вряд ли удастся сделать это незаметно. На языке военных — господствующая высота.

Через минуту его слуха достигли мощные пульсации вертолетных лопастей. Черные точки оказались не стаей птиц. Шесть вертолетов в рассыпном строю проследовали к северу.

— Охраняем мир и порядок? — спросил он солдата.

— Чистильщики, — ответил тот. — Пошли в города. Охотятся на яйцеголовых.

— Кто это?

Солдат покрутил рукой над головой.

— Ну, эти, безбашенные. Ученые.

Натан Ли не понял: то ли вертолеты разыскивали ученых в отдаленных городах, то ли собирали для них материал. Подошел врач с набором своих инструментов и сделал укол. Вскоре Натану Ли вернули подписанные и проштампованные документы, включая медицинскую книжку. Он прошел мимо танка с его маленьким садом, сел на лошадь и продолжил путь по шоссе 502.

Совсем скоро показался мост через Рио-Гранде. Стремительный поток приобрел шоколадный цвет из-за талых вод поздней весны. Отсюда он напоминал ползущую внизу огромную грязную змею. И Натану Ли вдруг почудилось, будто река уносит все его тревоги и страхи. Он ощутил прилив сил.

— Да не занимаюсь я вновь прибывшими, — сказала Миранда капитану.

— Это вам, — настаивал капитан.

В руках он держал картонную коробку. Капитан был зуни[49] лет шестидесяти. Военно-морской отставник с длинными волосами — густыми и седыми. Он отвечал за безопасность всей технической зоны номер три, но после возвращения клонов под опеку Миранды перенес свой кабинет в полуподвал «Альфы». Теперь им приходилось частенько видеться. От этих встреч становилось спокойно на душе: Миранда не предполагала, что найдет в капитане доброго друга.

— Мне некогда, — сказала она.

— Это передали вам.

— Ну, давайте, — вздохнула она.

Миранда запустила руку в коробку, и пальцы сомкнулись на лежавшем сверху письме, пахнувшем дымком сосновых поленьев, когда она развернула его.

— Остатки вашей смитсоновской партии. Довезли прошлой ночью. Как будто. — Последние слова он произнес нараспев.

Миранда взглянула на текст. Бланк Смитсоновского института. Письмо датировано двумя месяцами ранее. «Согласно Вашему запросу… нижеперечисленные тринадцать (13) позиций из смитсоновских коллекций». Миранда пробежалась пальцем вниз по списку: девять реликвий, три фрагмента костей и пузырек для сбора слез.

— А почему «как будто»? — спросила она.

— Человек сказал, что по дороге сюда одну коробку закопал.

— Какой человек?

— Курьер. Вроде бы врач.

Миранда вздохнула. Капитан этим утром был в образе Энди из Мэйберри[50]. Так он не вел себя ни с кем другим, подметила она. Он, наверное, полагал, что в его обязанности входит иногда вытягивать ее из омута собственных мыслей. Ей даже не нужно было мириться с этим — Миранда просто обитала в ином измерении, позарез занятая не только делами лаборатории, но и всего комплекса. Она остро ощущала, что все науки переплетены, как нити паутины, и была готова ухватиться за малейший шанс на исцеление. Это означало постоянную бдительность. Вот капитан и решил, что ее надо чуток остудить.

— Ну так, — выдохнула она. — Что значит «вроде бы»?

— Начнем с того, что результаты его анализов крови — подделка. Охрана при проверке медицинской книжки в инфракрасном свете обнаружила следы клея. Мы не знаем, кто этот человек. А он не говорит. Заявился сюда верхом на аппалусе.

— Аппалусе?

— Порода лошади.

Миранда постучала пальцем по крышке стола.

— А зачем закопал посылку?

— Хочет поторговаться. Короче, охрана отфутболила его к вам.

— Желает устроиться сюда, — подытожила Миранда.

Каждый день кто-нибудь настойчиво просился «за забор». Здесь был клочок той, прежней Америки, теплое и хорошо освещенное местечко. И полки с продуктами.

— Скажите ему: мест нет.

Так оно и было. Никто не предполагал, что Лос-Аламос так быстро наполнится до краев. Не успели оглянуться, как миссия национальной лаборатории сделалась сентиментальной, говорили специалисты по вооружению. Как только чума вышла из-под контроля, наука в Лос-Аламосе перепрофилировалась: с плутония — на геном человека. На этом холмистом плато с пальцевидными полуостровками, торчащими над долиной Рио-Гранде, где вчерашние творцы бомб основали свой городок, охотники за чумой построили целый город.

Миранда еще помнила привлекательное местечко Норман Рокуэлл — лавку с газировкой, кинотеатр и магазинчик ремесленных товаров. Почти ничего этого не осталось, даже площадки для гольфа, — все снесли, чтобы обеспечить рабочие места и проживание двадцати семи тысячам ученых, персоналу обеспечения и их семьям общим числом около девяноста тысяч. Не считая солдат, расквартированных отдельно в лагерях.

— Здесь особый случай, — сказал капитан. — Прежде чем войти, он удостоверился, что сможет выйти. Он не намерен оставаться — хочет топать дальше.

— Вот как.

— Он договорился, чтобы охранники покормили его лошадь, пока будет улаживать свое дело. Это по вашей части.

— А мы, оказывается, еще и конюшнями занимаемся? Что ему надо?

— Полагаю, ему нужны вы. То есть главный здесь.

— Тогда ему к Кавендишу.

— Да Кавендиш пристрелит его, и делу конец.

— А мне как поступить? Я не господин директор.

— Ни в коем разе. Вы просто Миранда. Эббот, — добавил капитан.

Капитан так и стоял с коробкой в руках. Как и все здесь, он знал: Миранда обладает властью, которой никогда не будет у Кавендиша. Она — дочь Эббота. А с начала эпидемии даже генералы повиновались ему, соглашаясь с мнением Царя науки. Кавендиш мог быть рулевым ЛАНЛ[51], но им самим руководил Пол Эббот. Кавендиш соблюдал это правило, но явно через силу.

У Миранды с Кавендишем прежде нередко бывали стычки. Их философии разнились как ночь и день. В ее понимании ученые должны иметь прикрепленные к ногам амортизирующие тросы, позволяющие делать гигантские, отчаянные прыжки в неизвестное и благополучно возвращаться, чтобы готовиться к новому прыжку. Они не должны прекращать попыток. Но в понимании Кавендиша, всякий эксперимент для каждого ученого — путешествие в его собственные темные джунгли. Исследователям нельзя выходить на поверхность до того момента, пока желанная добыча не окажется в руках. «Конечная остановка — смерть, — любил он напоминать им. — Провал недопустим».

Эта система была порочной уже оттого, что ошибку в нее ввел сам Кавендиш. Получив после смерти Элис полную власть, он заново создал систему такой, какой хотел видеть ее. Дело в том, что он питал симпатии к неудачникам, по крайней мере определенного типа. Большинство его рекрутов были учеными, испытавшими крупные провалы. Люди, пошедшие на безумный, неоправданный риск и добившиеся результатов по необъяснимым либо случайным причинам. К великой досаде Миранды, Кавендиш воспринимал ее саму как превосходный образец энергичного ученого, способного в конце концов вывернуть микроб наизнанку.

По этой причине в ЛАНЛ молодых исследователей было намного больше, чем пожилых. Все понимали: молодые лучше переносят восемнадцатичасовой рабочий день. К тому же, по убеждению Кавендиша, юные таланты менее привязаны к непреложным парадигмам. Все традиционные иммунологические методы борьбы с вирусом были многократно испробованы бесчисленными учеными еще в самом начале эпидемии: ее не удалось даже ослабить. Требовался прорыв в традиционном мышлении. Кавендишу была нужна безумно смелая, неожиданная, противоречащая здравому смыслу агрессия. Он жаждал еретиков и получил их. Но и они терпели неудачи.

— Мне надо кое-что закончить, — сказала Миранда.

Капитан воспринял это как приглашение: поставил коробку на стул и принялся выкладывать все из нее на стол Миранды.

— Конфисковал у него, — пояснил он.

Прямо на документы он водрузил статуэтку лежащей на боку обнаженной женщины. Она была не крупнее пресс-папье. Далее последовала «Флора Гималаев», самая странная книга, какую когда-нибудь видела Миранда. Обложка покоробилась, книга была сброшюрована вручную из экзотической мешанины листов всех мыслимых типов бумаги. Рядом легла медицинская книжка с результатами анализов крови, заполненная столбиком штампов станций, начиная с аляскинской. «Чарльз Эндрю Боуэн» — имя владельца. Шесть футов два дюйма, сто пятьдесят фунтов, глаза серые. Лицо изможденное, взгляд решительный, блестящая тонкая оправа очков замотана скотчем.

Книга будто сама просилась в руки, и Миранда раскрыла ее. Страницы были заполнены рисунками, пометками и сказками. От одной части к другой менялись запахи: ладан, порох, море. Она листала страницы, задержалась на штампе монгольской визы, потом остановилась на вложенном высохшем растении с крохотными голубыми цветами и корнями настолько длинными, что пришлось уложить их в спираль. Вероятно, какой-то цветок из тундры, приспособившийся к жизни под землей большую часть года.

Книга эта — для ребенка, девочки по имени Грейс, догадалась она.

Миранда взяла со стола свернутую пачку документов. Написанный от руки акт смены собственника подробно излагал покупку лошади: две недели назад, на ранчо близ границы штата Нью-Мехико, за несколько кусочков переплавленного золота. Письмо, из которого следовало, что доктор Боуэн принял роды в Канзасе у женщины, благополучно разрешившейся близнецами. Еще один документ, выданный командиром незаконного вооруженного формирования и разрешающий свободное передвижение его предъявителю: «Боуэн, доктор медицины, спас жизнь одному из моих людей. Прошу оказывать ему всяческое содействие».

Среди бумаг были талоны на армейское питание, розовые купоны на бензин, несколько сотен долларов в бесполезной ныне американской валюте плюс один лотерейный билет конкурса поедателей пирогов, состоявшегося четвертого июля в Ганнибале, штат Миссури.

Наконец она добралась до своего собственного письма на бланке ЛАНЛ почти десятимесячной давности. В нем перечислялись все интересующие ее артефакты, которые помощники смогли отыскать по Интернету в архивах Смитсоновских музеев. Кое-что из перечисленного было ей знакомо как давно обработанные и клонированные материалы.

В самом низу листа была приписка и подпись Окса для ноябрьской отправки.

— Окс, — зло выдохнула она.

Всего неделю назад он ворвался в «Альфу» и оставил свою метку «маленькой смерти» одному из ее исследователей. Проводимая Кавендишем политика депортации «второстепенного» персонала была не чем иным, как бескровной казнью. Он и его клика применяли ее в отношении смутьянов, критиков его режима, даже карикатуристов-любителей. Сотрудница Миранды не сделала ничего плохого — бедная женщина лишь работала под одной с ней крышей. Приказ о депортации был для Миранды еще одним предупредительным выстрелом; капитану еле-еле удалось предотвратить изгнание женщины-исследователя.

— Но Окс сказал нам, что мощей больше не осталось, — проговорила она.

— Может, просто схватил, что успел, и рванул обратно сюда.

— Столько времени прошло, — сказала она. — Месяцы! А ведь нам так нужны эти мощи.

— Насколько я помню, ехать он очень не хотел.

И действительно, Миранда со скандалом отправляла профессора в Вашингтон. Она фактически депортировала Окса, правда на короткий срок, чтобы тот на своей шкуре узнал, каково это — быть изгоем. Помимо всего прочего, то была пустяшная, безрассудная пощечина Кавендишу и его терроризму. Не следовало ей этого делать. Она чувствовала, что только замарала руки. А Окс вернулся буквально через три дня, еще пуще пропитанный ненавистью.

— Ладно, — сдалась Миранда. — Поговорю с ним. Только сначала закончу свои дела.

— Я помешал вам?

— Полчаса, капитан.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Миранда хотела завершить отчет по аналитике, но маленькая обнаженная красавица и «Флора Гималаев» то и дело отвлекали ее. Статуэтка была изумительной: бесстыдной и странной, с идеально правильными пропорциями. Интересно, он сам ее изваял? А вдруг статуэтка — часть залога или была украдена? И книга… Пригоршня волшебных сказок, полных намеков.

Вскоре постучал в дверь капитан, вернувшийся с посетителем. От развеселого тона Иноута не осталось и следа. Капитан был строг и официален, не позволив вошедшему приблизиться к столу Миранды. Руки незнакомца были в гибких наручниках. Плечи широкие: в лучшие времена он явно весил фунтов на тридцать-сорок больше. На нем была поношенная, но относительно белая рубашка. Он хромал. Замотанную скотчем оправу с фотографии где-то поменял на толстую роговую — эти очки, похоже, не годились ему по диоптриям: он постоянно щурился, пытаясь сфокусировать взгляд. На обветренном лице остались отметины долгого пути — следы очков, защищающих от пыли. До сегодняшнего утра он носил бороду. Кожа на щеках шелушилась, скулы бледные, на горле, словно муравьи, — крохотные порезы от бритья.

Капитан не предложил гостю стула, а тому, похоже, было все равно.

Миранда осталась сидеть и даже не представилась. Она постучала пальцем по медицинской книжке с результатами анализов крови.

— Доктор Боуэн, у вас тут несоответствия, — сказала она.

Незнакомец не стал терять времени зря.

— Доктор Боуэн умер в Фэрбенксе семнадцать месяцев назад, — заявил он. — Так, по крайней мере, мне сказали.

— Вы убили его? — спросил капитан.

Миранда испугалась. Ей такая мысль даже не пришла в голову.

Человек невозмутимо ответил:

— Этого я никогда в жизни не делал.

— Кто вы?

И вновь, ни секунды не колеблясь:

— Натан Ли Свифт.

— А как мы можем узнать, что имя настоящее?

— Никак. Да это и не важно.

Он прав, подумала Миранда. Одно имя либо другое, он был всего лишь частичкой человеческого перекати-поля. Многие люди легко мирятся со своей незначительностью. Может, и для него это в порядке вещей.

— Значит, вы не врач, — заключила она.

— Нет.

Было не похоже, чтобы его мучила вина за свой обман.

— Вы пересекли Америку, прибегнув к фальсификации, — сказала Миранда. Ей хотелось немного расшевелить его. — Люди доверяли вам. Вы лечили их. Во всяком случае, они надеялись, что вы им поможете.

— Да, знаю, — кивнул он. — Я не слишком полагался на свои врачебные таланты. Такое впечатление, будто они просто ждали: вдруг появится способ излечиться. Я всего лишь вовремя подвернулся.

— Вам поручили принимать роды. Близнецы. Или это тоже часть вашей легенды?

Взгляд гостя метнулся к кучке своих вещей на столе.

— И не только они, — сказал он. — Мне повезло. — Он непроизвольно разжал ладони и сложил их ковшиком. — Малыши родились сами собой. Без осложнений. Мне нужно было их принять — только и всего.

— И у вас хватило наглости… — начала было она. — А если бы что-то пошло не так?

— Согласен, — ответил он. — А что я мог поделать? Так страшно мне еще никогда не было.

— Сколько? — спросил капитан.

— Детей? — переспросил он. — С близняшками одиннадцать. В самых разных местах.

Вслед за капитаном удивилась и Миранда.

— Женщины всё еще рожают? — спросила она.

Посетитель удивленно взглянул на нее.

— Чума ведь, — пояснила Миранда. — Это просто жестоко.

Рождаемость в Лос-Аламосе за последний год достигла нижнего предела: уготовить страдания ребенку считалось полной безответственностью. Еще один симптом людского отчаяния: у женщин нарушился гормональный цикл, словно их утробы отказывались воспроизводить потомство.

— Люди верят, что вам удастся все исправить, — сказал он.

Миранда внимательно взглянула на незнакомца — не было ли в его словах желания оскорбить ее.

— Но вы так не думаете, — сказала она.

— Сомневаюсь, что это имеет значение, — ответил он.

Она раскрыла одно из писем.

— И бойца незаконного вооруженного формирования вы тоже лечили?

— Заштопал его. Чтобы смог продолжать убивать. Это было в лагере на реке близ Чаттануги. Там мне рассказали, что это самая старая река на земле.

— Вы оказали помощь бандиту, — настаивала она.

— Они считают, что творят правое дело. Так думает каждый.

— Но они изменники, — не сдавалась Миранда.

Отсюда, с этих высот, охвативший страну хаос казался абсолютно бессмысленным. Патриотические чувства жителей Лос-Аламоса оскорблял тот факт, что Америка, ее государственный строй, система ценностей, так быстро разрушаются до самого основания.

— Будьте осторожны, — сказал он. — «Изменник» — слово популярное. Именно его всякий раз произносят, когда нажимают на курок.

Она фыркнула.

— Вы жульничали всюду, куда приходили, — сказала она.

— Благодаря этому я здесь.

Кончиком ручки она раскрыла «Флору Гималаев» — подчеркнуто безразлично.

— Тут у вас штампы — отметки пересечения границ Монголии, Китая и Непала.

— Сувениры, — ответил он. — Таможенные посты были брошены.

— Не верю, что вы проделали путь из Азии, — сказала она.

Ну не мог он! Это то же, что прийти с обратной стороны Луны.

Натан Ли не стал спорить. Ему было все равно, верит она или нет.

— Я привез смитсоновские образцы, — сказал он. — Кто-нибудь здесь в курсе, о чем идет речь?

— Они уже не актуальны, — ответила Миранда.

На самом деле любая из этих реликвий могла оказаться очень даже важной. Она пока не собиралась выдавать себя. Сказал же капитан: гость не прочь поторговаться.

— Я привез их, — повторил он. — И хочу договориться.

Миранда смутилась. Она блефовала, но даже если посетитель и раскусил ее, он был не в том положении, чтобы говорить эти слова.

— Может, несколько месяцев назад они и имели ценность.

— Я приехал за дочерью, — заявил он.

Она задумалась. Неужели все так просто?

— Грейс, — сказала она.

Его пальцы с силой сжались в кулаки. Глаза за толстыми стеклами очков заморгали.

Миранда взглянула на капитана: не его ли это идея? Трудно представить такое совпадение: два убитых горем отца в одном месте. Но удивление капитана казалось неподдельным.

— А она в Лос-Аламосе? — спросила Миранда.

— Надеюсь.

— Вам кто-то сказал, что она здесь?

— Не совсем так.

— Так, давайте напрямую. Вы обманом пробрались через всю страну с поддельными документами. Удерживаете государственную собственность в целях выкупа, препятствуете нашим попыткам отыскать средство излечения от чумы. К тому же отнимаете у меня рабочее время. С какой целью — выведать нужную вам информацию?

— Я понимаю вас, — с готовностью согласился пришелец.

Он выглядел немного взволнованным: видно, чувствовал шаткость приведенных им аргументов. Но продолжал стоять на своем.

Неясно, в чем он искренен, а в чем нет, думала Миранда. И если не лжет, значит, все эти месяцы шел сюда, на полшага опережая чуму. Что повидал на своем пути? Каков он — остальной мир? Никто этого больше не знал. С технологическим крахом их глаза, смотрящие на планету, ослепли. Батареи иссякли, генераторы выработали топливо. В лучшем случае они наблюдали за разгулом анархии с помощью спутников. Прекратились разведывательные полеты над Канадой и Мексикой, даже над Атлантой. Астронавты на борту космического челнока взбунтовались. Не желая больше оставаться на орбите в качестве «резервного диска» биологического вида, они направили корабль к Земле… и канули. Рекогносцировки пилотируемыми людьми самолетами делались с каждым разом все более осторожными и носили локальный характер, особенно после того, как провалилась экспедиция ВМФ по глобальному картографированию. Насколько было известно, дочь капитана так и не достигла берегов Америки. А этот тощий упрямый бродяга утверждал, что прошел через все, питаясь одной лишь надеждой.

— А что, если ее здесь нет? — спросила Миранда.

— Не исключено, что так, — ответил он, не дрогнув.

Миранда заметила, как внимательно взглянул на него Иноут. Оба столкнулись сейчас с одинаково тяжелой потерей, и на мгновение ей показалось, что младший вдохнул надежду в старшего.

— Полстраны без вести пропало, — сказала она с ноткой раздражения в голосе.

Визитер ждал ее решения. Он, похоже, не слишком обеспокоится, если даже оставшийся мир провалится в тартарары. Конечно, если все рассказанное им — правда, ему куда лучше их понятно, что значит пропасть без вести.

— Искать можно бесконечно, — сказала она.

— Что же мне еще делать? — мягко заметил он.

И пленил ее таким ответом, что явно не входило в его намерения. Да и Миранда никогда бы не догадалась, что сама бывает уязвима. Просто это случилось.

Она вдруг почувствовала, насколько устала. Они все страшно утомлены. Эти самоубийства, оргии и мелочная ненависть — формы капитуляции. С каждым днем они сдавались по чуть-чуть, готовясь окончательно замуровать себя в подземном святилище ее отца и прятаться там до тех пор, пока не уляжется опустошающая землю эпидемия. Никто больше не верил в будущее. Слово «надежда» исчезло из лексикона.

«Он нужен нам».

— Мы не бюро по розыску пропавших без вести, — заявила Миранда.

— А я не мальчишка — разносчик пиццы, — парировал он.

Прозвучало грубовато, почти нагло. Но за этим нахальством не чувствовалось спеси. Он здесь лишь потому, что ищет свою дочь.

— Откуда мне знать, что вы не обманете меня? У нас нет никакого свидетельства даже о существовании этой посылки с артефактами.

— А как же те письма из Смитсоновского музея?

Он показал пальцем, и обе руки, стянутые на запястьях, поднялись одновременно.

— Бумажки. — Миранда слегка придвинула к нему медицинскую книжку с поддельными анализами крови. — Фальшивки.

— Тогда съездите, найдите дерево, — сказал он. — Сорок футов на север от столба с отметкой миль «3».

— Вы о чем?

— Шоссе 502. Все там. В седельных сумках. Они не закопаны. Спрятаны в ветвях.

— Вы же сказали, что зарыли их.

— Соврал. По привычке.

Миранда перевела взгляд на капитана — его брови сомкнулись, образовав черный вытянутый треугольник. Он тоже был озадачен, словно запоздалая мысль пришла ему в голову. Капитан вытащил блокнот, сделал какие-то пометки и стал звонить по сотовому.

Весело улыбнувшись, Натан Ли обратился к ней:

— Ну вот, одной проблемой меньше.

Его улыбка рассердила ее. Ей захотелось на него накричать. Ну с какой стати он улыбается? Он ведь не оставил себе ни одной фишки. И ничего не получил — разве что переадресовал ей вопрос о доверии. Она не давала никаких обещаний и могла, в свою очередь, обмануть его. И тут Миранда вдруг поняла: она заговорила о доверии, а он пытается использовать это против нее.

— Мне следовало бы дождаться подтверждения вашего… признания. — Миранда постаралась, чтобы ее голос звучал холодно. — Но все же проверю регистрационные записи. — Она подтянула клавиатуру поближе. — Только в Лос-Аламосе, — предупредила она.

— Вот и замечательно.

— Грейс Свифт, — проговорила она, набирая имя.

— А может, и нет, — сказал Натан Ли.

Увы, у него были основания для сомнений.

— Тогда как?

— Мы с женой развелись.

Миранда стерла «Свифт» на мониторе. Он вытянул шею, чтобы лучше видеть экран, но капитан жестом велел ему стоять прямо.

— Попробуйте «Окс», — сказал Натан Ли.

Ее пальцы замерли над клавиатурой.

— Надеюсь, не Дэвид Окс, — вырвалось у нее.

Его глаза сверкнули. Скорее даже загорелись. Но тут же он овладел собой, и его взгляд за толстыми стеклами очков вновь стал мягким и спокойным.

— Свою шкуру он, значит, спас, — проговорил он.

В замешательстве Миранда посмотрела на капитана:

— У него есть жена и ребенок? — «Откуда семья у этого палача?»

— Сестра, — поправил Натан Ли. — Замужем второй раз. Возможно, она сменила фамилию. Но проверьте сначала «Окс». Пожалуйста.

Что это еще за шарада? Человек явно пришел сюда по следу Окса. Он мастерски воспользовался документами полугодичной давности, чтобы проникнуть в Месу, и, возможно, это было его единственной целью: не исключено, что это очередной пройдоха, пытающийся шмыгнуть за забор. Более зловещее предположение: Окс вызвал его себе на подмогу — Лос-Аламосу это совсем не было нужно. Но зачем тогда он пришел к ней, а не прямиком к Оксу? Маскировка? Ложный маневр? С другой стороны, этот человек мог на самом деле оказаться тем, кем назвался, что тоже никуда не вело. Был лишь один верный способ выяснить все.

— Капитан, — скомандовала она. — Под замок его!

Окс не вошел — ворвался в мониторный зал, топая ногами, вращая глазами, источая гангстерскую агрессию. Его череп был в красных пятнах от возмущения.

— Что все это значит? — рявкнул он.

— Именно это я и хочу выяснить, — ответила Миранда.

— А разве нельзя решить вопрос с Кавендишем?

Он уже сделал движение, чтобы развернуться и уйти, но капитан заранее вызвал двух своих самых крепких парней. Они встали по краям двери.

— Сядьте, — велел капитан.

Тут Окс краем глаза зацепил картинку на экране телевизора рядом с локтем Миранды. На металлической койке в камере со стенами из нержавейки сидел бродяга. Окс коротко хмыкнул. Красные пятна на полированном черепе вдруг побледнели.

— Свифт, — прошептал он. — Но он же мертв!

Миранда испытала одновременно облегчение и внезапный прилив шаловливой радости. Окс испугался. А бродяга-то сказал правду. Во всяком случае, о своем имени.

— Мы тут как раз беседовали о вас, — сказала Миранда.

— Бог ты мой, что он тут делает?

— Доставил смитсоновские образцы, которые, как вы нам сказали, не существуют, — сообщила она. — Хотелось бы услышать вашу версию.

— Мою версию чего? — спросил Окс. Кровь вновь прихлынула к его лицу. Но хамская бравада улетучилась. — Он же каторжник, убийца и каннибал. Да, именно так. Выяснилось в ходе следствия. Он пытался убить меня. Его посадили в тюрьму в Катманду. Вы наверняка читали об этом.

Тошнотворные подробности, описанные в таблоидах, промелькнули в голове Миранды. Так это он? Вспомнилось, что даже до того, как чума затмила эту историю, она вызывала сильные сомнения: показалась ей тогда слишком мерзкой, фантастической и гротескной, чтобы быть правдивой.

— Он преследует меня, — сказал Окс. — Хочет отомстить.

— А нам он совсем другое рассказал, — процедила сквозь зубы Миранда.

Страх Окса был так… восхитителен.

Идеально подстриженная эспаньолка дернулась.

— А что он рассказал? Про Иерусалим?

— Все-таки изложите вашу версию, — попросила Миранда.

«Иерусалим?» Словно источник информации в видеоигре. Окс по существу играл самого себя.

— Он был одним из моих студентов. Полный идиот, честное слово. На каждом факультете есть такой: пропащая душа с претензией на индивидуальность и особую одаренность. Я отправил его в пустыню, чтобы малость разобрался в себе.

— В Иерусалим, — уточнила она.

— Он услышал о находке Голгофы. Позвонил мне. Тут как раз землетрясение. Шальные деньги, говорит.

— Вы разграбили раскоп Голгофы?

Миранда ничего толком не знала об этом расхищении.

— А что мне было делать? Я поехал, надеясь остановить его. Он был женат на моей сестре. Я пытался защитить не его, а лишь свою семью и факультет…

— Он нам совсем другое рассказал, — вновь попробовала она наугад, подкидывая еще один источник информации.

— Я не сталкивал его. Он сам упал, — прорычал Окс. — Я пытался ухватить его.

Но ведь Окс упомянул Иерусалим? Капитан знал об этом больше, чем она.

— Вы бросили его, — сказал он. — В горах.

Окс подошел к монитору поближе. Натан Ли сидел будто в ожидании автобуса.

— Но как он выбрался? — пробормотал себе под нос Окс. — И как попал сюда?

— Он сказал, что пришел за дочерью, — подал голос капитан.

— Ее здесь нет.

— А где она?

Миранда была рада, что с ней капитан. Он подводил к самой сути проблемы. В ветвях действительно нашли седельные сумки. Теперь их частью сделки было передать этому человеку дочь или сведения о ней. Но Окс был слишком умен… или напуган.

— Он умер, — заявил Окс. — Так ему и передайте. Мы сказали ей, что он умер.

— А вы сами сообщите ему об этом, — предложил капитан.

У него было единственное средство воздействия — угроза.

— Я туда не пойду.

Вот и все. Заставить Окса говорить они не могли. А у Миранды не хватило духу бросить Окса в одну камеру с его врагом. Окс медленно всплывал из омута замешательства, начиная постигать их уловки.

— И это все? — спросил он. — Больше у вас ничего нет?

Он нагнулся и провел большим пальцем по лицу Натана Ли на экране.

— Я оставлю его у себя, — неожиданно сказала Миранда.

Капитан посмотрел на нее.

— Не получится, — с высокомерным презрением сказал Окс. — Совет бросит его на растерзание собакам.

Советом был Кавендиш.

— Ценный кадр, — придумывала она на ходу. — Останки по проекту «Год зеро». Голгофа. Судебная генетика.

И тут ее осенило. Нужно установить границу дозволенного. Возможно, ей и не удастся отвоевать всю территорию, захваченную Кавендишем, но надо хотя бы укрепить свой безопасный мирок, который она создает здесь. Необходим охранник. Такой, что будет вселять страх в ее врагов, по крайней мере держать в узде этого головореза. С Натаном Ли Свифтом у нее под боком Окс дважды подумает, прежде чем сунуться сюда. Больше никаких набегов, решила она. Пора кончать с этим террором. Она попросит отца упрочить ее мирок. Черт бы побрал Кавендиша!

— Мне, во всяком случае, здесь все ясно, — сказала она Оксу.

— Ну, это мы еще посмотрим, — ответил он.

И тут Миранда сделала то, чего никогда прежде себе не позволяла, — ударила Окса по лицу. Пощечина вышла так себе, но Окс был в шоке. Он заморгал. И все понял.

— Посмотрим, — сказала она ему.

Последние дни июля

— Я не ребенок, — предупредила его Миранда. — Знаю, что у вас на уме. Оставьте эти мысли при себе.

Они вынырнули из лабиринта подвалов «Альфы». Было типичное для Нью-Мексико утро: синее небо, желтое солнце. Какая странная девушка, думал Натан Ли. Она шла быстро, размашистым шагом, и он чувствовал себя медлительным. Приходилось поторапливаться, чтобы не отстать.

На склоне холма было тесно: здания, трейлеры, даже большой красно-белый шатер цирка с потускневшей надписью «Барнум и Бейли». Перед шатром стоял указатель с табличкой: «Центр нелинейных исследований». На другой значилось: «Уравнение состояния».

«Господи, куда я попал?» — мелькнуло у него в голове.

Миранда напоминала ему невесту фермера-скотовода из какого-нибудь старого малобюджетного фильма: высокая, худенькая, в джинсах и клетчатой рубашке. «Конский хвост» продет сквозь отверстие в бейсболке с надписью над козырьком «Лаборатория Джексон. О мышах и людях»[52]. Ее глаза волновали Натана Ли. Они были зелеными, как морской лед.

Их обогнали электрические гольф-мобили. Студенческие типажи — амазонки в открытых лифчиках, бородатые юные гении, широкозадые умники — проносились на электроскутерах, роликовых коньках и велосипедах. Они шагали мимо зданий с экзотическими названиями: «Плазма», «Теория», «Главный патоген», «Прионы», «Функция печени». Натан Ли показал на «Теоретическую биологию».

— Ваши драконы и морские чудища?

Миранда удивилась. Затем поняла: шутка. Прошли дальше.

«Это не здесь», — подумал он.

— Хотите поквитаться с Оксом? — спросила она. — Забудьте о нем. Он часть режима. Зарубите это себе на носу. Пока вы в безопасности. Могу дать вам допуск в мою техническую зону. Вам предоставят еду и жилье. Но в Южный сектор доступа не будет. Войдете туда, а выйти никогда не сможете.

«Южный сектор». Он запомнил. Родной дом Окса.

Она так и шла на шаг впереди него. И догнать ее, похоже, не удастся. Знаки биологической опасности попадались на глаза повсюду и казались частью ландшафта. Местные художники модифицировали зловещий трехлепестковый «цветок» в красивые арабески и безобидные граффити. Предостережения обратились в украшения, риск стал частью их жизни.

— Куда мы? — спросил он.

— Обедать. Вы словно сошли с плаката, пропагандирующего йогу.

— Мне надо поговорить с ним, — сказал он.

— Об этом я и толкую: не вздумайте.

— Тогда можно смело уходить отсюда.

Натан Ли прощупывал границы. Ее, свои — он точно не знал.

— Можно, — ответила она. — Но лучше немного подождать.

Ее «конский хвост» подпрыгивал в такт шагам и мел по плечам.

— Чего ради время терять?

Миранда остановилась. Он уклонялся от столкновения. Она показала на широкое приземистое здание:

— «Нирвана». Один из наших суперкомпьютеров. В прежние времена хранил базу данных ВИЧ. Сейчас мы запустили на нем программу с информацией о вирусе Корфу. Моя б воля, у нас и сейчас был бы «Блю маунтин». Но Кавендиш забрал его к себе в Южный сектор. Пыталась помешать ему. Эта машина в четыре раза мощнее нашей. Вы понимаете, о чем я? Моя власть здесь не безгранична.

Они прошли по мосту Омега, переброшенному через неглубокий каньон. Впереди раскинулся город, не сказать, чтобы красивый, но шумный и живой. Рядом с ними притормозил белый автофургон с тонированными окнами, так что Натан Ли увидел лишь собственное отражение. Миранда даже не удостоила машину взглядом, и через десять секунд она уехала.

— В Лос-Аламосе безопасность всегда была на высоте, — прокомментировала она. — К тому же город здорово разросся.

Когда они были на середине моста, неожиданно повалил снег. Натан Ли остановился и подставил ладони. Хлопья были белыми и теплыми. Он огляделся вокруг: никто снега будто не замечал.

Миранда вернулась к нему.

— Пепел, — сказала она.

Бейсболка и плечи были чуть присыпаны им.

Натан Ли растер пепел в пальцах. Он пах ветром.

— Лесной пожар? — спросил он.

— День сжигания, — сказала она.

— Мусор?

— Медицинские отходы. Интеллектуальный мусор. Не переживайте. Вас это не коснется. Температура в печах для сжигания отходов две тысячи градусов по Фаренгейту или около того.

Она двинулась дальше. Он тщательно вытер пепел с рук и поспешил следом.

Они вошли в большой кафетерий, примостившийся на самом краю каньона. Интерьер — словно в отеле высшей категории, зато обстановка и атмосфера как в средней школе. Были здесь шумные компании, и книжные черви, водящие пальцем по открытой странице, и друзья, склонившиеся над домашним заданием. Натан Ли увидел тарелки с мясным рулетом и пиццей, квадратики красного желе. Стоял даже автомат с пепси и колой, простой и диетической. Здесь было легко забыть об окружающем мире. Может, так и задумано.

Внезапно Натан Ли почувствовал, что умирает от голода. Ему не место здесь, но его неодолимо влекло сюда. Помещение заливал солнечный свет. Хромированные поверхности блестели. Люди наслаждались покоем.

Даже стоя в конце очереди, Миранда оказалась вовлеченной в вихрь событий. Ее знал буквально каждый. Люди подходили с просьбами и безотлагательными делами. Звонил ее мобильный телефон. Она дарила свое внимание короткими, отмеренными порциями. Натан Ли попытался угадать ее возраст. Двадцать восемь, тридцать? Она была нужна всем, а теперь стала необходима и ему, что очень смущало Натана Ли.

Миранда вручила ему поднос и пробралась к раздаче. Они заняли столик подальше от гама. Ее пальцы были ярко-оранжевыми от лабораторных химикатов. За пять приемов она расправилась с чизбургером.

Натан Ли ел не спеша. Руки его дрожали. Горошины все время валились с вилки.

— В клинике можно вылечить вашу малярию, — сказала она.

— Разве у меня малярия?

— Мы здесь очень бдительны. Постоянные проверки крови. — Зеленые глаза изучали его лицо. — В каких джунглях вы ее подцепили?

Натан Ли оставил горошины в покое.

— Началось в Канзасе. Я еще подумал: с чего бы это?

— В Канзасе? — Она задумалась. — Малярия? А вы не помните, какая посадка была у москитов в состоянии покоя — вертикальная? Классический анофелес[53].

— Да я просто хлопал гадов, и все.

— Вообще-то речь идет о женских особях, — поправила она. — Барьеры заболеваний рушатся.

Она отвела взгляд.

На стене за ее спиной он заметил большое, обработанное на компьютере изображение планеты. Красным были обозначены охваченные чумой зоны, а синим — нетронутые регионы. Большие дыры, как раны с неровными краями, темнели на юге и северо-западе. Штаты тихоокеанского побережья вытянулись в единую ярко-красную дугу. Вашингтон, округ Колумбия, больше не существовал. Выходит, чума буквально наступала ему на пятки?

— Я велела повесить здесь карту, чтобы люди были в курсе, — сказала Миранда. — Но это лишь испортило им аппетит.

— Да уж.

Где-то в этой расползающейся цветовой массе была его дочь.

— Минут на десять. А потом народ привык. На карту больше никто и не смотрит, разве только заключают пари: где в следующий раз будет пик заболевания. Это моя вина. Я измучила их.

— Сколько осталось времени? — спросил он.

— Вопрос на сто долларов. Появляются новые штаммы. Трудно.

— Трудно? — Натан Ли оторвал взгляд от карты.

Лоб был в бисеринках пота. Он вытер его салфеткой. Им дали все. И единственный их ответ — «трудно»? Но Натана Ли волновало совсем другое. У него были свои интересы: Окс прежде всего… и острый столовый нож. Он сейчас у него с собой, в рукаве. И это лишь начало.

— А вы вообще в курсе, кто мы? — спросила она.

Каверзный вопрос.

— Положительные герои, — ответил он.

— Небывалая в истории концентрация гениев, — провозгласила она. — Забудьте «Манхэттенский проект», исследования Луны и войну с раком. Никогда в одном месте не было собрано столько интеллекта и сфокусировано на одной цели, как здесь и сейчас.

После нищеты и заброшенных магистралей здесь в самом деле все выглядело нереальным. Люди ухожены и беспечны. Смех звенит в затопленной солнцем столовой. Впервые за долгое время Натан Ли оказался в таком месте, где не пахло потом или страхом. И кажется, никто не имел при себе оружия. Они не склонялись низко над тарелками, чтобы защитить еду. На нее никто не набрасывался с жадностью… кроме этого живого воплощения урагана напротив. До Натана Ли дошло наконец: перед ним — боги и богини в шортах «Патагония», солнечных очках «Болле» и неизменных носках с разноцветными ромбиками. Вернейшее доказательство — их глаза, рассеянный взор. Натан Ли не заметил опасливых взглядов украдкой через плечо, прощупывания почвы, оценки соседей.

— Я теряю их, — пожаловалась Миранда. — Эксперименты начались, а конца им не видно. Лаборатории завязли, как в трясине. Мораль стремительно падает. Заявки на исследования становятся с каждым днем все более эксцентричными. Мы больше не ученые, а какие-то алхимики. Никто не проводит экспертных оценок, нет времени для поэтапных испытаний, отсутствуют публикации. Я уже не представляю, чем занято большинство этих людей. Погоней за Белым кроликом.

Озабоченность отразилась на лице Миранды, морщинки пересекли ее лоб, и она вдруг сделалась очень старой. Но лишь на минуту. Внезапно Натан Ли по кругам под глазами и ссутулившимся плечам понял: эта женщина, выступая в роли матери для многих людей, сама чуть старше подростка. Это ошеломило его.

— Мы отстаем, — сказала она. — Сдаем позиции. Я попробовала все, что знаю. Даже привезла сюда шаманов индейских племен навахо и зуни, чтобы они очистили нас. Ничего не помогает.

Миранда стукнула костяшками пальцев по столу.

— Люди молятся за вас, — сказал он.

— Что? — Она словно проснулась.

— На всем пути через Америку я слышал, как люди — перед обедом и когда укладывают спать детей — в своих молитвах просят о благословении Лос-Аламосу.

Она нахмурилась:

— А вот этого не стоит делать.

— Звучит так, будто вы рассчитываете на какую-то иную помощь.

— А вы? Молитесь за нас?

— Нет.

— Вот и я тоже, — сказала она. — У нас и без того здесь хватает вуду.

— Я лишь хотел сказать, что они с вами.

Он взглянул на карту Страшного суда. Усики чумы тянулись из Чикаго, словно щупальца кроваво-красного португальского кораблика.

— Налегайте-ка. — Она показала пальцем на его гамбургер. — У меня деловая встреча. Попрошу кого-нибудь в офисе устроить вас. Вторую половину дня можете отдыхать.

— Я хотел бы поблагодарить… — начал он.

— Знаю, — сказала она. — Премного благодарны и обязаны мне жизнью. Не волнуйтесь, вам придется отрабатывать.

— У вас есть для меня дело?

— Хочу как-то оправдать ваше пребывание здесь, — сказала она. — Вы действительно были антропологом?

— По легенде.

— Вы грабили раскопки Голгофы?

Окс, подумал он. Нет смысла скрывать.

— Кости. Частицы дерева. Металлические обломки.

— И вы сидели в тюрьме? — Он был в ее власти.

— Да.

— То, что надо, — сказала она и ушла.

Ему выделили крохотную квартирку в городе и дали именной жетон — пропуск в «Альфу». Все остальное было в свободном доступе для любого жителя: еда, одежда, велосипед. В первый вечер он несколько часов простоял у окна, оробевший и очарованный городом света.

Это была страна Джорджии О’Киф[54]. Закат пылал огнем. На крышах соседних домов семьи и друзья собрались на барбекю, немного выпить и полюбоваться закатом. Далеко-далеко горы Сангре-де-Кристо[55], оправдывая свое название, окрасились в багрянец заходящего солнца.

Здесь никогда не становилось по-настоящему темно. Лос-Аламос в свое время устроил себе собственную атомную электростанцию с запасом плутония. Город сиял ярче парка развлечений. Улицы сверкали и искрились. Звучала музыка. Натан Ли оставил окно открытым. В комнате было прохладно от горного воздуха. На той стороне в окне танцевала молодая пара. Так мило. Наконец он задернул шторы и лег спать.

Миранда разбудила его глубокой ночью. Он решил, что продолжает спать: телефонного звонка он не слышал три года.

— Седельные сумки нашли именно там, где вы указали, — сообщила она. — Нам пришлось открыть их. Большинство образцов бесполезны. Два-три, возможно, пригодятся. Хотите взглянуть?

— Завтра?

— Завтра уже настало, — уточнила она.

— То есть прямо сейчас?

— А разве вам не интересно увидеть то, что породили?

Миранда почти бегом провела с ним экскурсию по секторам «Альфы», упрятанным под землей. Это было, как он понял, знакомством не столько со зданием и работой, сколько с идеей. Они задержались у одного окна: в углу лежали его седельные сумки. На рабочем столе было выложено содержимое смитсоновского пакета, разрезанное на кусочки, с аккуратно наклеенными бирками. Они вошли в коридор с рядами морозильных камер вдоль стен.

— Наша база данных.

Она распахнула дверь большой камеры. Холодный пар, как дым, вырвался наружу. Термометр показывал минус семьдесят. Она сняла крышку пенопластовой упаковки с нанесенным маркером номером: сотни тоненьких стеклянных трубок с желтой жидкостью торчали из отверстий.

Миранда коснулась пальцами пробирок.

— Иерусалим, — сказала она. — Четыреста двадцать три души из первого века. По крайней мере, их ДНК. Что в принципе одно и то же.

— Это из костей?

— Из костей, зубов, твердых тканей. Соскобы высохшей крови с кусков дерева и металла.

— Да как такое возможно? — поразился Натан Ли. Он был поверхностно знаком с генетической археологией. — ДНК можно выделить только из мягких тканей, иначе она не сохраняется.

— Несколько лет вы не имели доступа к информации.

Миранда снисходительно похлопала его по руке.

— Стволовые клетки, — констатировал он.

Ему хотелось выглядеть знающим или, по крайней мере, не совсем уж темным.

«Интеллектуальная гордость? — спросил он себя. — Или желание произвести впечатление на женщину?» Он мысленно посмеялся над собой.

— Стволовые клетки чересчур примитивны для наших задач, — сказала она. — Слишком характерны. Они растут и развиваются как угодно в зависимости от нашего желания, мы работали с ними еще в самом начале. Но нам нужны были клоны, которые обладают иммунными реакциями на вирус. Это означает отбор более развитой, «продвинутой» клетки из образцов. Лимфоциты. Т-клетки. В-клетки, С-клетки. Все семейство. Клетки памяти.

— А вот их я мог бы тратить и побольше в начальной школе, — пошутил Натан Ли.

Он не учел, что здесь запретная для шуток зона.

— Это память иного рода, — сказала Миранда. — Т-клетки запоминают иммунные реакции и «откладывают» их на черный день. К примеру, ветряная оспа. На протяжении столетий наши предки были перед ней беззащитны, но с течением времени она эволюционировала вместе с паразитом. Смертельная инфекция постепенно превратилась в легкое заболевание детишек младшего школьного возраста. В наше время, когда вы подвергаетесь воздействию вирусов ветряной оспы, клетки памяти всякий раз вспоминают строение ее белка и дают команду вашему телу выработать определенный антивирус, чтобы убить болезнь. Клетки памяти — это как древние библиотеки. Они хранят тайны тысяч микробов, в битве с которыми победителями вышли наши предки.

Их следующей остановкой, или паузой, был кабинет ПЦР. Полимеразная цепная реакция — метод разделения двойных нитей ДНК и искусственного создания двух спиралей из одной. Из двух — четыре спирали, из четырех — восемь, и так до бесконечности. Двенадцать машин размером с пинбольный автомат бесшумно трудились. Весь процесс был автоматизирован.

Натана Ли поразило сочетание самого простого и высоких технологий. Среди ПЦР-машин, компьютерных мониторов и «башен» электронных микроскопов лежали будничные предметы домашней утвари: тефлоновая лопаточка, миски из жаростойкого стекла, мерная чашка пекаря, штопор. Пожелтевшие комиксы «Дильберт» и «По ту сторону» украшали стены. Фотографии детей вперемешку с давними выпусками журналов «Нейчур» и «Внешний мир».

Миранда завела Натана Ли в лабораторию и показала ему распутанную нить ДНК, плавающую в мензурке.

— Один из ваших парней, — сказала она.

— Мощи?

Она кивнула, не отрывая взгляда от нитей.

— Вы не поверите, насколько пуст геном человека, — проговорила она. — Это просто унизительно. На генетическом уровне мы, по существу, те же черви и мухи.

Натан Ли пытался догадаться, имело ли что-то из услышанного отношение к нему.

— Вся разница — в системе управления интеллектом, — сказала она. — Принцип «Слепого часовщика»[56] — пробовать наудачу.

— Господь Бог? — спросил он.

— Случайность, — с жаром ответила Миранда.

Она показала ему, как можно накрутить нить вокруг стеклянной палочки — словно спагетти.

— А сейчас что происходит? — спросил он.

— С этим малышом? Мы пометим его красителем и поищем мутации и гены предрасположенности к заболеванию.

— Корфу?

— Память о нем, — терпеливо повторила она.

— И что тогда?

— Если подарит нам надежду — продолжим исследование по всем этапам.

— Каким этапам?

— Пойдемте, покажу.

Они натянули перчатки и маски, прежде чем войти в просторную, очень теплую влажную комнату, сумрачную от слабого света синих ночников.

— Мое потомство, — с нежностью проговорила она. — И ваше тоже.

Ее скулы синевато поблескивали.

Тут он обратил внимание на большие мешки, плавающие в сферических резервуарах. В каждом угадывались очертания человека, крупного и тяжелого. Здесь выращивают людей.

— Из мощей? — спросил он.

Рассудок Натана Ли пребывал в смятении. Они перешли в следующую комнату. В большом стеклянном бассейне плавали аквалангисты. Один из резервуаров опустился в воду. Пловцы вскрыли ножницами мешок с небрежной точностью мясников.

Из разреза выскользнул человек, длинные волосы и борода плавно извивались в воде, как длинные черные змеи горгоны Медузы. Ногти на пальцах рук и ног — бледные костные сферы. Натан Ли увидел, как мужчина открыл глаза. Моргнул. Развел в стороны руки — тело его было хилым, без мышечного тонуса. У него был мягкий живот евнуха и хилая шея. Затем пловцы убрали его из поля зрения.

— Он из предыдущей партии. Всего мы произвели на свет таких более полутора тысяч, выводили в основном самых перспективных. Трое ваших будут готовы не раньше чем через тринадцать недель.

Натан Ли был ошеломлен. Великая тайна этого места будто свернулась в кокон. Как это ни абсурдно, в его глазах стояли слезы.

— Неужели все выглядит так ужасно? — спросила Миранда.

Натан Ли не стал вытирать слез.

— Не знаю.

Он услышал — клон сделал свой первый вдох. Тринадцать недель назад эти легкие были частичкой кости или кожи, запертой в пробирке на сотни или тысячи лет. И вот он — живой человек!

Где-то вне поля зрения клон вдруг принялся радостно кричать и смеяться.

Натан Ли поднял голову.

— Они так иногда делают, — пояснила Миранда. — Возможно, они помнят, как умирали. Для них это загробная жизнь. Некоторые, выходя из резервуара, проявляют эмоции. Другие не слишком сильно радуются.

Натан Ли попытался мысленно сформулировать самые важные вопросы. Его интересовало многое. Научные эксперименты Миранды не давали ему покоя. Он воспринимал их как величайшее искушение.

— А что будет дальше с этим клоном?

— Опыты проводятся в другом отделе. — Миранда была заметно возбуждена. — В лабораториях Южного сектора.

Клон продолжал громко радоваться жизни. Он весело болтал. Язык был явно не английский. Натан Ли не разбирал ни одного слова, но инстинктивно уловил едва заметный гортанный ритм.

— А это не… — Он напряженно прислушался.

Она наблюдала за ним.

Ему вспомнились пыльные, обожженные солнцем руины Алеппо и деревушка в горах над ними, древнее племя беженцев.

— Он говорит на арамейском?

— Вам виднее.

— Да я знаю всего-то пару слов.

Он шагнул к лестнице.

Она ухватила его за руку.

— Мы не разговариваем с ними.

— Но почему?

— Это ставит под угрозу наше исследование.

— Не понимаю.

Натан Ли был ошеломлен: «Человек из двухтысячелетнего прошлого! Странник во времени!»

— Это не имеет прямого отношения к нашей работе. Безопаснее воспринимать их речь как абракадабру. Бессмысленный набор звуков.

— Только это не абракадабра, — сказал Натан Ли. — Он благодарит Бога.

— Я кое-кого из них вернула сюда из Южного сектора. На сегодняшний день — двадцать три человека. Незараженные экземпляры. И не носители. Это было трудно сделать. Все они здесь, под нами, на нижних этажах. Держим в изоляции.

— Что вы делаете с ними? — спросил Натан Ли.

— Охраняем.

— От чего?

Миранда отвела взгляд:

— Мы ищем иммунитет и уже обнаружили несколько человек, выживших после заражения вирусом более ранней формы. Они обладают частичным иммунитетом против нынешней эпидемии, но все еще подвержены инфицированию. Только у них симптомы проявляются не так быстро. Мы выполнили компьютерное моделирование. Они в состоянии жить еще три года, прежде чем болезнетворный микроорганизм убьет их.

— И здесь их двадцать три? — спросил Натан Ли.

Он все еще не пришел в себя от увиденного.

— Да.

— А остальные полторы тысячи?

Ее зеленые глаза меж козырьком кепки и верхней кромкой маски внимательно смотрели на него. Она не ответила.

— А еще у нас есть неандерталец, — сказала Миранда. — С абсолютным иммунитетом.

— Вы клонировали неандертальца!

— Не для медицинских исследований. Это произошло еще до Корфу. В любом случае, эта женская особь продемонстрировала видовой барьер. Вернее, под видовой.

— И что это значит?

— По какой-то причине клон — девочка — обладает врожденным иммунитетом. Возможно, существуют некие химические барьеры на ее коже, в дыхательном или желудочно-кишечном тракте. Выяснить не удалось. Вот только ее невосприимчивость к вирусу нам не передается. Это все, что мы знаем. Она — тупик.

Неандертальцы! Клоны возрастом две тысячи лет! Это какое-то фантастическое место!

— А я вам на что? — спросил он.

— Пришло время сделать следующий шаг, — ответила Миранда. — Я хочу, чтобы его сделали вы: шаг назад. Вернее, в сторону.

— В сторону от чего?

— Вы же антрополог. А клоны — своего рода племя.

— Вы хотите, чтобы я занялся их изучением?

Это звучало достаточно просто. Он был археологом, а не этнографом. И зачем воровать дармовую еду? По правде сказать, Лос-Аламос был для него лишь остановкой в пути. Он исчезнет без всякого сожаления, как только заставит Окса говорить: его здесь ничто не держит.

— Предупреждаю: никаких контактов, — сказала Миранда. — В комнате у каждого из них — камеры. Наблюдайте и слушайте. Перехватывайте их мысли.

Клон что-то выкрикнул. Это прозвучало как «Ребекка!». Он звал женщину, возможно — свою жену либо дочь. Взывал к ней, находясь здесь, по ту сторону смерти. Может, надеялся, что они воссоединятся?

Крик потряс Натана Ли. Голос отдалился и стих. Клона вывели из помещения — в какую-нибудь лабораторию. В бассейн опустили сетку — выловить части плодного мешка.

— Вы хотите, чтобы я из ваших животных сделал людей, — констатировал он.

— А вы не одобряете нашу работу? — спросила она.

— А что это меняет?

Миранда продолжала смотреть на него.

— Никто не знает, как много они на самом деле помнят, — сказала она. — Не исключено, что самую малость. Мы никогда не преследовали цель узнать о их былой жизни. Но они плачут. Кричат. Может, вы сумеете дать им хоть капельку утешения.

— Утешения, — повторил он.

— Их сотворили мы.

— А они знают?

— Это к делу не относится. Совсем не важно, если они даже понятия не имеют, кто мы. Но не так-то просто отринуть собственных детей.

Миранда была так серьезна, будто он каким-то образом являлся частью ее искупления.

Начало августа

Натан Ли вошел в мир монстров.

Неделю он не спускался в так называемый Приют — секцию камер в подвале № 5. Для начала он расположился в Некроархиве, жутковатом хранилище образцов человеческих тканей. Он взялся их систематизировать, отчасти желая привести в порядок свои мысли, но в основном, чтобы познакомиться поближе с костями на их пути к живой плоти. Здесь были зубы, высохшие ткани мускулов, сморщенные органы в банках, колбах и мензурках, черепа, ногти и длинные кости, пронумерованные маркером или красным лаком для ногтей. Один из двадцати трех людей был буквально сотворен из серебра — из соскобов пятнышка крови на монете с головой царя Ирода.

И вот через шесть дней Натан Ли почувствовал, что готов. Он спустился на лифте в Приют. Капитан Иноут провел его по длинному, безмолвному коридору, сверкающему стерильностью и металлом. Вдоль него, будто камеры смертников, располагались боксы-изоляторы, по двадцать с каждой стороны. Комплекс строил подрядчик, специализировавшийся на тюрьмах особого режима. Натан Ли вошел в незанятую камеру, пытаясь припомнить свои ощущения.

— Знакомо? — спросил его с порога капитан.

— С Катманду не сравнить, — ответил Натан Ли.

Здесь жизнью не пахло. Не было даже насекомых. Царство металла и неразрушимого пластика. В каждой камере имелись кровать, унитаз и раковина. В высоком потолке виднелась насадка душа, в полу — слив, камера наблюдения вмонтирована в «глазок». Микронные фильтры очищали воздух помещения. Обитатели подвала жили в полной стерильности.

Продолжив свой обход, Натан Ли заглядывал через плексигласовые смотровые щели, установленные на уровне глаз: узники по большей части пребывали в полудреме. Они укрывались тонкими одеялами; одежды не было вовсе. Раз в день из душа их обдавали мыльным раствором и дезинфицирующим средством.

— Нас они видеть не могут, — рассказывал капитан, — но знают, что мы здесь. Миранда уже, наверное, говорила вам: никаких контактов. Только наблюдение.

Сто раз говорила.

— Я в курсе, — кивнул Натан Ли.

По пути к мониторному залу текущего контроля капитан показал на дверь с номером 1 в самом конце.

— Туда не суйтесь, — сказал он. — Просто забудьте о ней.

В зале было темно и прохладно. Двое охранников сидели в креслах, которые могли скользить на колесиках взад-вперед вдоль мониторов. Натан Ли быстро подсчитал в уме: восемьдесят экранов, по два на камеру. Мониторы светились только в тех, что были заняты. Капитан тут же выключил экраны камеры № 1 и представил Натана Ли охранникам.

— Мистеру Свифту необходимо узнать наших ребят как следует, — сказал он. — Он имеет право находиться здесь и смотреть за происходящим на экранах. Также слушать в наушниках. Вы можете разговаривать с ним. Делиться информацией. — Капитан показал на мониторы камеры № 1. — К этой у него допуска нет. Все ясно?

— Так точно, сэр, — ответили оба.

Один из охранников придвинул кресло Натану Ли и освободил в конце длинного стола место для его желтого блокнота.

— Не хотите хлебнуть? — спросил он, наливая кофе в щербатую кружку.

Уходя, капитан спросил:

— Сколько вы просидели в азиатской тюрьме?

Вопрос был задан с умыслом. Оба охранника навострили уши. Теперь они знают, что им предстоит делить наблюдательную будку с бывшим заключенным: это честно.

— Семнадцать месяцев, — ответил Натан Ли.

— Только не пытайтесь устроить кому-нибудь побег, — сказал капитан.

— «Никаких контактов», — процитировал Натан Ли.

— Ну ладно, поглядим, что у вас получится, — сказал капитан и ушел.

Натан Ли прошелся вдоль ряда мониторов, осваиваясь. Он сопоставил их со своими записями: один клон следовал за другим. На бумаге каждый был помечен как «зуб», «череп» или «деревянная щепка». На экране они выглядели не многим больше — осколки человечества, успевшие состариться за свои короткие жизни. На телах многих были багровые хирургические шрамы, удивившие его. Что с ними делали в Южном секторе? Клоны скорее напоминали пациентов онкологического отделения, чем заключенных. Двигались они замедленно. Чувствовалось, как им больно.

— Да уж, — сказал один из охранников. — Южный сектор для них настоящий ад.

— А с этим что? — спросил Натан Ли.

У клона шрамы покрывали едва не все тело, отсутствовала часть уха. Лицо напоминало скверно заштопанный бейсбольный мяч.

— Беглец, — ответил второй охранник. — Дал деру прошлой зимой. Напоролся на колючую проволоку, запутался в ней, но бился, пока не вырвался. И после этого еще прошел полпути до Рио-Гранде. Его преследователи рассказывали, что как будто шли по следу дырявой бочки с краской. Он чуть не умер от потери крови и переохлаждения. А взяли его в какой-то пещере на дне каньона. Считается теперь у нас особо опасным. Ни один ученый не хочет с ним работать. В общем, Миранда добавила его в свою коллекцию.

— Как долго уже они здесь?

— Первого Миранда спасла пять месяцев назад.

У каждого клона был вытатуирован идентификационный номер на затылке и пояснице. Традиция давать клички подопытным животным, будь то слизняк или шимпанзе, была такой же древней, как и сами исследования. И у охраны для клонов имелись свои прозвища: лысый парень — Бильярдный шар; два кататоника — Брюква и Капуста; Торчок — клон с приапизмом; Дурик — клон с нервным тиком; Джонни Ангел — голубоглазый красавчик-клон.

— Они говорят?

— Гикают, воют, бормочут, орут. Один все пел. Его увезли.

— Могу я посмотреть их досье?

— Да сколько угодно. — Охранник показал на архивные шкафчики.

Вместо биографий в каждом хранились исследовательские отчеты — по большей части зашифрованные, иногда с вымаранными фрагментами текста. В этом было что-то зловещее. Миранда права: лаборатории, существовавшие под крышей Главной, смертельно враждовали. На краю гибели ученые, словно забыв, что борются и за собственное выживание, скрывали свою работу. При этом их эксперименты оставляли следы на телах испытуемых. Некоторые клоны остались в живых, пройдя четыре или пять лабораторий и лишь после этого вернувшись под крыло своего создателя. Ни один из них не обладал настоящим именем. Никто не выявил знания о прежней жизни.

Натан Ли разложил папки с данными перед соответствующими экранами. Он хотел начать с нуля, стереть их номера, вернуться в прошлое, взглянуть на них — какими те были две тысячи лет назад.

Это была медленная, на грани отчаяния, работа. Часами он ждал малейшего движения или звука хотя бы на одном экране. Распорядок дня клонов был построен вокруг еды и гигиенических процедур. Свою неволю они коротали в снах. Натану Ли было понятно их оцепенение. Он поступал точно так же, пока тюрьма не предстала перед ним в образе дворца. Возвращаясь в прошлое, он восстанавливал себя.

Охранники интересовались его работой лишь потому, что умирали от скуки. Когда они не были заняты имитацией игры на гитаре при помощи аптечной резинки или составлением цепочек из скрепок для бумаги, они по просьбе Натана Ли, если тот выходил, записывали на магнитофон события. Таковым могло называться что угодно: бормотание, крик… и вдруг на третий день — имя.

— Вот, — сказал Натан Ли, вновь воспроизводя запись. Он поставил громкость на максимум. — Сейчас слышно?

Он не стал повторять имя, желая сделать охранников сопричастными его открытию, воспользоваться их помощью в наблюдениях. Но для них клоны были немногим выше растений. Натан Ли хотел как-то переубедить их. Отец учил его: нет другого пути к вершине горы. Они сами должны прийти к пониманию.

— Исаия? — нахмурился один из охранников.

— Он что, правда сказал «Исаия»? — прошептал его партнер с именем Джо на бейджике. — Как в Библии?

— Да, — ответил Натан Ли.

Оба словно онемели. Кости могут говорить. У номеров есть имена. Как с недоверием подметил Джо, — святые имена.

— Я минут через пять вернусь, — сказал им Натан Ли. — Послушайте еще, ладно?

Он бросился в Некроархив, порылся в ящиках, затем кинулся обратно. Вернувшись в мониторный зал, Натан Ли выложил перед охранниками пяточную кость. Сбоку в ней торчал гвоздь.

— Исаия, — сказал он.

Казалось бы, мелочь. В камере из нержавеющей стеши через две тысячи лет безымянный мужчина вспомнил свое имя. Но теперь охранники поняли: «Год зеро» только что приоткрыл дверь для любого, у кого хватит духу войти.

10 августа

Руководители, едва попав в зал заседаний совета, принялись угощаться пончиками «Криспи крем» и разными сортами кофе «Старбакс», спеша воспользоваться еще сохранившимися привилегиями. Миранда заняла свое место за необъятным овальным столом рядом с начальниками других лабораторий: все ждали Кавендиша, который их срочно вызвал. Что случилось — никто не знал. Из его офиса поступил приказ: всем собраться через двадцать минут.

На стены торопливо пришпиливали карты и диаграммы. Синей пустотой светился большой экран видеопроектора. Миранда посмотрела в окно на маячивший вдалеке массив плато Пахарито — остатки огромного древнего вулкана, на котором другие, размером много меньше вулканы впоследствии проснулись, вскипели и умерли. Его геологическое происхождение легло в основание мифологии всего этого места: гигантская гора, породившая все малые горы, подобно Главной лаборатории, создавшей рой мелких, колоссальная мощь истории и науки, остывающей и обращающейся в камень.

Миранда обвела взглядом сидящих за столом: на лицах тоска и усталость. В глазах ни искорки надежды. Они не лезли с непрошеными советами, не обменивались злыми шутками, не задерживали друг друга для нудных излияний. Просто сидели и молча ждали, как люди, отдыхающие после долгого марш-броска. Бывший глава Отдела вирусных заболеваний в женевской штаб-квартире ВОЗ — Всемирной организации здравоохранения — поедал сладкие пончики рядом с изящным нигерийцем из английского Портон-Дауна[57], когда-то ведущей в Европе лаборатории диагностики вирусов. Экс-директор антверпенского Института тропической медицины сидел напротив бывшего директора гамбургского Института тропической медицины. Двойник Омара Шарифа, ученый из университета Ага-хана в Карачи, предпринимал невероятные усилия, чтобы не смотреть на грудастую блондинку из йоханнесбургского Института медицинских исследований. На улицах можно было слышать французский и хинди, русский и китайский, но лингва-франка[58] был здесь американский — не английский, но именно американский английский с его сленгом и лаконичным жаргоном летчиков-истребителей.

Кроме охотников за вирусами и медицинских ниндзя здесь был настоящий зверинец клонирования и биоинженерного искусства: «человек-мышь», «человек-корова», «леди-овца». Присутствовал даже специалист по снежному барсу, который провел долгие годы, меча в кошек усыпляющие стрелы и собирая их яйцеклетки и сперму, чтобы заморозить и хранить до тех времен, когда снежных барсов на земле не останется. Нынче же к вымирающим видам впору было причислять человека.

Дверь открылась. Появился Кавендиш — его вкатил собственный клон, высокий, импозантный. Лицом похожий на гнома Кавендиш казался усталым и измученным. Болезни высушили его, как веточку. Миранде в душе хотелось бы отыскать сострадание к нему, но она знала, что к себе Кавендиш жалости не питал. Как, впрочем, и ни к кому другому.

За ними следовал радостно-изумленный, весь какой-то помятый человек. Целую минуту Миранда вглядывалась в него, прежде чем узнала метеоролога из отдела атмосферных процессов. Он-то здесь зачем? Его отдел превратился во что-то вроде раритета. Кому теперь нужен прогноз на пять дней, а уж тем более — температура воздуха в Тимбукту? Глобальное потепление? Никого это уже не волновало.

Кавендиш тотчас набросился на них с привычной желчностью:

— Ходите по кругу. Я читаю это между строк отчетов ваших лабораторий. С чего начинали, к тому же возвращаетесь. В общем, хорошего мало.

— И вам — хорошего, доброго утра, — пробормотал кто-то едва слышно.

— Тем не менее открытие мы все же сделали, — продолжал Кавендиш. — Возможно, что-то оно да значит, а может быть, и нет. — Он сделал жест пальцем.

Синоптик выступил вперед. За его спиной ожил экран, явив спутниковое изображение Земли. Облака висели, как клочья ваты. Планета казалась такой безмятежной.

— Боб Мэплс, метеоролог, — представился он. С лица его не сходила ухмылка. — Я возглавляю группу «Рэд сервейленс».

Мэплс нажал кнопку пульта. Изображения планеты обрели цвета. Величественный голубой океан запестрел пятнами термальных зон. Континентальные массивы, потемнев, сделались едва видимыми, за исключением Северной Америки, сохранившей красные разливы и прожилки.

— Если вкратце, «Рэд сервейленс» отслеживает человеческий катаболизм в массовом масштабе, — начал Мэплс с церемонностью распорядителя похорон. — По сути, мы что-то вроде высокотехнологичного морга. Мы применяем методику ASTER, то есть отслеживаем при помощи усовершенствованного спутникового радиометра теплового излучения и отражения скопления газов, сопутствующих распаду. Красный — это псевдоцвет, которым мы условно обозначили в наших спектрограммах скопления аммиака, метана, сероводорода, углекислого газа и тому подобного.

Зашуршали бумаги. Ученые громко прочистили глотки. Все это знали. Прильнув к окулярам спутниковых приборов, специалисты ASTER сделались летописцами вымирания, документируя фактически последние вздохи мертвых и умирающих городов. Уже более двух лет они наблюдали ярко-красные цветы газа, распускающиеся, а затем исчезающие. Карта чумы, составленная Мирандой, была по сути компиляцией этих завитков, прошлых и нынешних.

Мэплс уловил нетерпение слушателей и поторопился перейти к сути:

— Несколько месяцев за пределами Северной Америки не наблюдалось значительных смертоносных «шлейфов». Все остальные континенты к концу марта «погасли». За океаном вымирание людей завершилось. Мы почти прекратили наблюдения, потому что объектов не осталось. — Налицо метеоролога вернулась ухмылка. — И вот сегодня, примерно в полдень, один из моих людей совершенно случайно запустил режим поиска, выставив фильтр на тепло примерно вдвое выше температуры окружающего воздуха. В это время он использовал метеоспутник Евросоюза. Как и большинство оставленных без присмотра спутников, этот сошел со своей орбиты, превратившись в космический мусор, вот-вот готовый рухнуть на Землю. Но вся оптика спутника — в рабочем состоянии, и так случилось, что она оказалась нацеленной на нужную точку в подходящее время. И вот что мы обнаружили.

Высокочувствительные снимки планеты сменили цвет: вместо красного появился зеленый и черный. Движущиеся изображения замедлились почти до полной остановки. Миранда смогла лишь разглядеть темный отросток индийского субконтинента. Вдоль нижней кромки экрана читались идентификационные данные видеозаписи: «EUMETSAT, 08/10, 12:04:52 PM MST». Были обозначены широта и долгота. Запись пошла дальше, до отметки 12:05:09.

— Вот, — сказал Мэплс. — Видели?

— Вы о чем? — обронил кто-то.

Мэплс ухмыльнулся и покачал головой. Он был доволен.

— Тогда взгляните еще раз, вот здесь. — Он показал на дугу Бенгальского залива. — Калькутта.

Запись повторили. На этот раз они увидели. Булавочный укол света, всего на мгновение. Блеснул и тотчас пропал.

— Это? — спросила женщина.

— Именно, — сказал Мэплс. — Поначалу мы не приняли его во внимание, решили: сбой аппаратуры. Но на всякий случай взглянули еще разок.

На этот раз объект увеличили. Пленку отмотали до показателя 12:04:52. Калькутта подмигнула им. Словно одинокая звездочка в темной бездне Вселенной.

— Огонь, — сказал Мэплс.

Все сидели не шелохнувшись.

Последствия и выводы ошеломляли, меняли всё. Никто даже не осмеливался поверить.

— Это невозможно. — Бывший руководитель отдела ВОЗ первым выразил сомнение.

— Знаю, знаю, — закивал головой Мэплс, скалясь во весь рот, взволнованный тем, что наконец-то пригодился.

— Еще раз, — потребовал кто-то.

Мэплс повторил эпизод, добавив увеличение. Ошибки не было. Прошлой ночью через пять минут после полуночи в Калькутте горел огонь.

— Да может, просто выброс газа, и все, — предположила женщина.

— Именно так мы и подумали, — ответил Мэплс. — Увиденное не может быть продуктом жизнедеятельности человека. Вероятно, загорелся дом от попадания молнии. Или взрыв, спровоцированный землетрясением. Повсюду столько осталось горючих и легковоспламеняющихся веществ. Помимо человека причин великое множество. — Мэплс энергично жестикулировал. — Итак, мы увеличили изображение. И вот что получили.

Масштаб зеленого силуэта стал крупнее. Настроился фокус. В ночи меж руин возникло свечение.

— Тепло человеческого тела.

На экране ярко сверкало пламя. А затем к огню приблизился силуэт: тепловая сигнатура двуногого существа. Мужчина, женщина или ребенок — сунул в огонь палку, затем вытащил ее и сел.

— Но там же не осталось ни души. Эпидемия прошла в тех краях год назад.

Голос был раздраженным. Миранда не стала смотреть, кто говорил. Она не в силах была оторвать глаз от экрана.

— Если точнее, одиннадцать месяцев, — сказал Мэплс. Он хорошо подготовился. Нажал другую кнопочку. — Прошлый год, сентябрь.

Изображение сменило цвет в соответствии с показаниями спектрографа «Рэд сервейленс». Индийский субконтинент был расцвечен красными шлейфами, будто его накрыло ядерными взрывами. Включили быструю перемотку. Красные вихри унеслись к северу, города и деревни гибли. Над руинами мегаполисов распускались яркие облака аммиака. Великие реки приобрели цвет артериальной крови. Наконец алая буря улеглась, а затем и вовсе исчезла. Субконтинент упокоился с миром.

— А это нынешний январь.

Миранда попыталась припомнить, когда Натан Ли бежал из тюрьмы. По-видимому, он на считаные часы опережал смертельный натиск вируса. Это просто чудо, что Натану Ли удалось уцелеть. И похоже, не ему одному. Может, это выживший Первой категории?

Мэплс повернулся к призрачной зеленой фигуре, сидевшей у огня.

— Как вы думаете, что все это значит? — раздался чей-то шепот.

— Вот только не надо спешить с выводами, — предостерег кто-то.

— Выживший! — громко прошептал сосед Миранды. — Первой категории.

Миранда по-прежнему не отрывала взгляда от силуэта на экране. Может, это дикарь, присевший на корточках поближе к своему маленькому костру. Один на весь свет.

— Отклонение от нормы, — с издевкой бросил кто-то. — Счастливая случайность.

— Именно то, что мы ищем, — резко возразили ему.

— Необязательно, — вмешался Кавендиш. — Мы ведь не знаем, что конкретно здесь видим. Существуют три причины, по которым человек может выжить в противостоянии с такой смертельной инфекцией: удача, природная сопротивляемость или иммунитет. Все это мы наблюдали в случаях со СПИДом, вирусами Эбола и Марбург.

— А еще в случаях с полиомиелитом, Черной смертью и любой другой пандемией в истории человечества, — сказала Миранда. — Суть в том, что с вирусом Корфу такого еще не бывало ни разу. Факт иммунитета!

Ее мысли путались. Ведь это потенциально меняло все. С самого начала, как только Корфу вышел из-под контроля и пустился в стремительный бег, они искали выживших. Этим полностью оправдывалось клонирование образчиков «Года зеро»: необходимо было заглянуть в прошлое, чтобы найти выживших от вируса, пусть и более легкого, древнего штамма. Но здесь, в самом сердце Калькутты, сидел на корточках современный выживший.

— Это еще не все, — прервал ее мысли Мэплс. — Идентифицировав калькуттское явление, мы тут же запустили компьютерный поиск, надеясь обнаружить другие костры, не в одной Индии, а на всех континентах и крупных островах, и не только прошлой ночью, а за все ночи в течение минувших шести месяцев. Исследовать предстоит миллионы изображений, и поиск будет еще продолжаться недели, а то и месяцы. Но вы только взгляните, что нам удалось обнаружить всего за несколько первых часов!

Изображения пустились в хоровод вокруг света. Стремительно мелькали даты. Сентябрь — в Испании, июнь — на Борнео, февраль — в Москве. Теперь, когда стало ясно, что именно искать, собравшиеся с возрастающей легкостью отмечали крошечные точки света. Люди столпились перед экраном, тесня друг друга и ликуя при каждом новом открытии.

За пять минут при помощи Мэплса они обнаружили еще девятнадцать «фактов выживания», как уже успела окрестить костры команда «Рэд сервейленс». Мэплс резвился, как щенок.

— Я велел людям из моего отдела проштудировать старые записи, выбрав целями поиска костры, во-первых, и тепловое излучение тела, во-вторых. Костры более заметны. Мои ребята маркируют каждый из засеченных фактов, отслеживая их во времени — назад и вперед. Нам теперь известно, что калькуттское явление повторялось в одном и том же месте последние три недели. Огни замечены в Риме, Перте, Пномпене, Киншасе и Владивостоке. От ночи к ночи некоторые из них перемещались. Это, вероятно, миграция, вызванная страхом или желанием приспособиться. Некоторые оставались на прежнем месте. Все костры обнаружены в городах. По-видимому, это означает следующее: выжившие кормятся тем, что можно добыть из руин. Нам остается только гадать. Они оказались в положении Робинзона Крузо, скитаясь в одиночку, парами или маленькими группами и постепенно впадая в первобытное состояние.

В Сантьяго было зафиксировано пять тепловых сигнатур с человеческими очертаниями. Выжившие находили один другого, в отдаленных землях они объединялись в племена. Так начиналась жизнь после чумы. Только бы успеть разгадать секрет их выживания, пока цивилизованный мир совсем не исчез!

— Мы не должны впадать в эйфорию, — сказал пакистанец. — Доктор Кавендиш прав. Что мы сейчас видим здесь? Что это за выжившие? — Он выставил вверх три пальца. — Третьей категории? Может, им просто повезло: удачно прятались в пещерах или подводных лодках, пока чума не прокатилась у них над головой? Или вирус пропустил их? В любом случае они для нас бесполезны. Вирус все равно найдет их. А поскольку они не защищены — тоже погибнут.

Он опустил один палец.

— Или же они из Второй категории и невосприимчивы к вирусу? Может, их тела обладают врожденным иммунитетом? Вспомните исследование проституток в Танзании. Многолетний незащищенный секс, порой с десятками зараженных мужчин за ночь, и тем не менее ни у одной из шестидесяти исследуемых женщин не развился СПИД. Более десяти лет ученые буквально ходили за ними по пятам. Теорий в результате возникло множество. Но никому не удалось разгадать секрет их невосприимчивости. Как бы там ни было, в нашей дуэли с вирусом Корфу эти люди абсолютно бесполезны.

Пакистанец поднял палец.

— Или же инфекция все-таки проникла в организм этих людей? Были ли они восприимчивы и вырабатывали ли антитела? Тогда они из Первой категории? Что, если их иммунная система начала эволюционировать совместно с вирусом? В таком случае, — он задумчиво покачал головой, — не исключено, что они спасут нас. А может быть, и нет.

— Есть только один способ выяснить это, — сказал кто-то.

— Смотаться за ними? — снова раздался язвительный голос.

Миранда пробежалась взглядом по лицам. Это была шеф лаборатории бессмертия. Она все еще не привыкла к названию своего отдела, хотя оно подходило просто идеально. Большинство вирусов уничтожали свою клетку-хозяина, лишь только прекращали ее использовать как фабрику вирусов. С Корфу все обстояло иначе. Он заставлял клетки организма-носителя продолжать делиться, не умирая, — отсюда и «бессмертие». Еще одна тайна, значит, очередная новая лаборатория.

— Это же в другом полушарии, — сказала шеф лаборатории. — С таким же успехом можно полюбоваться картинками, присланными с Марса. Мы страну-то пересечь не в состоянии, не говоря уж о межконтинентальной прогулке.

— Но ведь любой из этих выживших может стать ответом, который мы ищем, — резко возразила Миранда. — Нашим будущим.

— Если вы забыли, напоминаю, что ВМС США понесли колоссальные потери, разыскивая таких вот выживших. — Ученые повернулись к Кавендишу, сидевшему на дальнем конце стола: он напоминал тонкий стебель с горящими глазами. — Целые армады исчезли. Мы остались без крыльев.

Кавендиш показал рукой на спутниковое изображение на экране.

— Даже наши глаза отказываются нам служить. Мы получаем информацию со спутников, которые падают на Землю. Вы понимаете, Миранда? Мы больше не в состоянии планировать свои действия в этом мире. Мы растратили свой потенциал. Нам не принадлежит ни ночь, ни день. Нам необходимо снаряжать хорошо вооруженную экспедицию, чтобы всего лишь наведаться на пару часов в Альбукерке. Калькутта! — фыркнул он. Светящийся зеленый силуэт на экране подбросил в свой маленький костер еще одну ветку. — Все это лишь доказывает, что на свете существует другая жизнь, ни больше ни меньше.

Миранда почувствовала, что все смотрят на нее. В который раз она оказалась единственным голосом инакомыслия, оптимизма или чего-то еще. На мгновение ее возмутило их малодушие. Но эта трусость была ей понятна. У многих из них семьи. Они смертны, а Кавендиш беспощаден. Их работа — наука, а не мученичество.

— Значит, сдаемся, лапки кверху? — бросила она.

— Работаем с тем, что у нас есть, — сказал Кавендиш. — Когда придет время, отступим в бункер WIPP[59] согласно плану вашего отца. А увиденное нами сейчас лишь отвлекает внимание, дает людям ложную надежду.

«Когда, — вся кипела Миранда, — а не если». Отступим. В бункер. В преисподнюю ее отца. Она пробежала взглядом по лицам, пытаясь измерить степень их уныния и страха. В убежище они верят сильнее, чем в исцеление. А его еще даже не достроили. Изначально спланированный как хранилище ядерных отходов, бункер WIPP в процессе строительства превращался в огромное убежище для населения Лос-Аламоса. В пустыне на границе с Техасом, под сводом соляного купола на глубине двух тысяч футов высекали в скале двенадцать этажей небольших комнат и горизонтальных перекрытий. Убежище оборудуют аппаратурой лабораторий. Исследование будет продолжаться, даже когда все укроются там от зараженного мира. Настанет день, возможно, десятки лет спустя, и они выйдут оттуда с вакциной.

Но Миранда с небольшой группой единомышленников считали бункер WIPP чудовищной ошибкой. Никакими средствами не создать под землей такую мощь лабораторий, какой они обладают в Лос-Аламосе сейчас. Помещения будут тесными и лишенными света — вечная ночь. К тому же обитатели бункера окажутся крайне уязвимы даже для одной нити вируса. В таком тесном контакте чума сожрет их в один присест. Разговор об отступлении вреден в любом случае.

— Нам поручена миссия, — возразила она.

— Не следует уповать на химеры, — парировал Кавендиш. — Некоторые вещи возможны, Миранда. А что-то — нет.

В этот момент пискнул телефон Мэплса. Он ответил на звонок, а затем обвел всех взглядом.

— Последние данные. Тридцать девять объектов.

— В масштабах планеты? — подала голос блондинка из Йоханнесбурга. — Бог мой, и это все? Тридцать девять человек. И это из нескольких миллиардов?

Население страны этой женщины было уничтожено уже давно. Миранде был понятен ее пессимизм, но он не объяснял насмешливость ее тона. Она и, вероятно, большинство в этой комнате своими репликами сейчас демонстрировали преданность Кавендишу. Миранда заметила, как женщина обменялась восхищенным взглядом — нет, не с Кавендишем, а с его бессловесным клоном, стоящим за креслом-каталкой. Выходит, подумала Миранда, не зря сплетничают. Клон и с ней переспал. Но кто же он такой?

— Выживших будет больше тридцати девяти, — упорствовала Миранда.

— Ну, несколько сотен, — презрительно фыркнула женщина.

— Один, два или десять на миллион, — сказала Миранда. — Это лучше, чем ничего.

— Да, но вы говорите всего лишь о возможности существования. — Женщина показала на тепловой контур «троглодита», сидящего на корточках в развалинах Калькутты. — Если это наше будущее, значит, с цивилизацией покончено.

— Нет, — возразила Миранда. — Пока Лос-Аламос жив — нет. — Открыто брошенный ею вызов звучал как неуместное бодрячество, и она отчаянно пыталась скрыть это. Но молчать не могла. — Ведь мы — твердыня на холме, — заявила она. — Город света.

«Откуда это — город света?»

Все смотрели на нее. Миранде хотелось верить, что они молчат, погрузившись в задумчивость, но она знала: им сейчас неловко. Щеки горели.

— Если мы не в состоянии отправиться на поиск выживших, — закончила она, — тогда в один прекрасный день они найдут нас.

— Значит, ждем пловца-олимпийца? — сострил Кавендиш.

Удачный укол. Океаны, как в древности, вновь стали серьезной преградой.

— И в Америке будут уцелевшие, — уверенно сказала Миранда. Она вдруг представила себя где-то далеко-далеко, будто висит, ухватившись за сук дерева, и раскачивается на ветру. — Переживут эпидемию и появятся здесь.

— Как мотыльки? — спросил Кавендиш. — Прилетят на свет?

— Я сдаваться не собираюсь, — сказала Миранда.

Вот этого говорить не стоило. Все решили, что она бросает им обвинение. Она, конечно, укоряла их, но не отталкивала, а хотела вдохновить. «Чем — упреками, оскорблениями?» Миранда вздохнула. В этом она не мастерица. Глаза их словно остекленели. Когда она подняла взгляд, Кавендиш лучезарно улыбался ей.

11 августа

Всякий раз, когда она приходила сюда, стояла мертвая тишина. Но в этот вечер на глубине в пять этажей в Приюте все выло и вопило. Пока Миранда со всех ног бежала по коридору, ей казалось, будто от дикого бешенства клонов вибрируют стальные стены. Ее саму охватила ярость.

Они выли, как банши. Некоторые колотились в железные двери. Другие прятались в углах или под кроватями. Вот к плексигласовой щели со стуком прижалось лицо с обезумевшими глазами. Следующее окошко было забрызгано кровью.

В конце коридора у закрытой двери дожидались двое охранников. На пластиковой табличке значилось «01–01N». Клон номер Один. Версия Первая. Неандерталец.

— В чем дело? — спросила она.

— Натан Ли вошел, — решился ответить здоровенный тяжелоатлет. — Сел. Девчонка разоралась. А потом завыли остальные.

Миранда вгляделась в трехдюймовое оконце. Камера Безымяшки являла собой кошмар: измазанные экскрементами стены и отпечатки ладоней в виде каких-то шаманских узоров. Ребенок весь был перепачкан собственными фекалиями. Но сегодня на руках девочки и даже на стенах оказалась кровь. Миранда с облегчением поняла, что это кровь Натана Ли, а не ребенка. Мужчина сидел у ее ног. От визга Безымяшка едва не потеряла голос и сипела: звук был таким, будто со стен счищали ржавчину.

— Что он ей сделал?

— Да ничего. Вошел просто. Сел. И все дела.

Как бы не так! У девочки отняли ее комнату с осинкой за окном и радугой на стене. У нее отобрали игрушки и любимые фломастеры, закрыли в клетке глубоко под землей. Птичка со сломанными крыльями.

У ребенка отобрали мир, урезав его до размеров клетки. Она никогда не пересекала центр камеры. Ходьба по периметру — так это называлось, симптом аутизма, неустанное, бесконечное путешествие вдоль стен. И сейчас, поняла Миранда, Натан Ли осмелился вторгнуться в ее мирок, нарушить то малое, что у нее осталось. Он своим телом загородил ей привычный путь, лишил бессмысленного пешего туризма.

— Кто дал ему войти?

Охранников напугал ее гнев. Такой Миранду они никогда не видели.

— Я повернулся спиной, — сказал тот, у кого была стрижка «под горшок». — А он открыл дверь.

Миранда опять заглянула в смотровое окошко.

— Он мог заразить ее.

— Мы это обсудили. Натан Ли сказал: что хуже — быть больным или мертвым?

— Ах, вы даже обсудили?!

Охранники заметно струхнули.

— Сколько он там сидит? — спросила она.

Тяжелоатлет сверился со своими часами:

— Двадцать три минуты.

Пришел капитан. Заглянул в смотровое окошко.

— Молодец, — проворчал он. — Все-таки решился.

— Вы знали, что он собирался войти? — спросила она.

— Предчувствовал.

— А как же указание «никаких контактов»? — Прежде она не повышала голос на капитана, но сдерживаться сил не оставалось.

— Его предупреждали.

— Она и без того много перенесла. — Миранда готова была ударить кого-нибудь. — Уберите его. Слышите?

Словно со стороны, она услышала, что разговаривает сейчас как Кавендиш.

— Миранда, он на нашей стороне.

— Да откуда вы знаете?

Капитан пригляделся к происходящему внутри. Покачал головой.

— Он уже наказан.

Девочка была сильна, как подросток. Все двадцать минут, что Натан Ли сидел там, она била и царапала его. Лицо мужчины распухло. Губы и нос кровоточили. Рубашка порвана в клочья. Ни разу Натан Ли не поднял руку — отвести удары. Единственное, что он делал, — читал.

Только сейчас Миранда заметила: Натан Ли захватил в камеру свою книгу сказок. Что ж, он переступил грань. Не сумев добраться до Окса, лишенный собственной дочери, он решил похитить Безымяшку.

— Он травмировал нам всех подопечных, — сказал он. — Вы только послушайте.

— Слышу. С ними это бывает.

— Надо убрать его отсюда.

Натан Ли обманул ее. А она позволила ввести себя в заблуждение. Важность его исследования и чистота намерений убаюкали ее. Он так или иначе удрал бы: стянул кое-какие запасы, забрал свою лошадь и поминай как звали — все было лишь вопросом времени. Миранда считала это само собой разумеющимся. Но она никак не ожидала от него того, что он сделал.

— Надумали что-нибудь?

— Пошлите своих людей, — ответила она.

Капитан нахмурился:

— Она не владеет собой. Лучше послать туда кризисную команду, они уймут ее. — (То была своего рода «аварийная бригада»: здоровенные ребята неимоверной силы.) — Она может поранить себя.

— Ну тогда достаньте его стрелой со снотворным. Усыпите газом. Вот ведь ублюдок!

Никогда в жизни она так не сердилась. Натан Ли не имел права на подобное сумасбродство. Она думала, он намного сильнее, не просто еще одна искалеченная душа.

— Ее могут ранить, — повторил Капитан.

Миранда с шумом выдохнула.

— Да она скоро утихомирится, — заверил ее капитан. — Они всегда так.

Миранда уловила спокойствие в его голосе. В ее компетенции были скрытые внутри человеческой клетки процессы, он имел дело с неистовством дикарей и ребенка-неандертальца. Бедлам выводил ее из себя.

— И как часто с ними такое? — спросила она.

— Время от времени. Мы даже вводим некоторым успокоительное. Остальным даем разгуляться, так сказать, «очиститься от скверны». Это приносит им умиротворение.

Миранда сжала кулаки, пытаясь припомнить, когда в последний раз навещала ребенка. «Семь недель назад?» Она ведь так занята… Любимая отговорка. А правда заключалась в том, что этот подземный металлический мир, который она создала, чтобы скрыть изуродованных медицинскими опытами, обреченных существ, был ей невыносим.

— Что толку стоять здесь? — сказал капитан. — Можно наблюдать за происходящим на экране.

Он привел Миранду в полутемное помещение, уставленное рядами мониторов. Здесь было тихо. Вдали от преисподней она пришла в себя.

Проходя вдоль экранов, Миранда видела, что клоны кричат, зажимая уши, бьют кулаками в стены, скачут, как обезьяны, или сидят неподвижно, как отшельники. Некоторые просто лежали на спине, уставившись в потолок. Капитан предложил ей кресло перед двумя экранами с трансляцией из камеры девочки. Под ними кто-то приклеил цветок и имя. «Тара».

— Что это? — спросила она.

— Это по-тибетски, — ответил капитан. — Натан Ли говорит, это означает Мать-Богиня.

Тут Миранда заметила и на других мониторах прилепленные скотчем бирки с именами.

— А эти он откуда взял?

Ответ был очевиден. «Год зеро» прочно засел в мозгу Натана Ли. Словно ценники в продуктовой лавке, тянулись бирки с библейскими именами. Здесь были Матфей, Осия, два Иезекииля, Михей, Захария, три Иоанна, один Элеазар бен Яир и даже Лазарь. Она увидела также лежащие перед каждым экраном кости и частицы мощей, словно пожертвования на алтарях.

— Это настоящие имена. Он хотел удивить вас.

— Только не говорите мне, что он входил и беседовал с каждым из них.

— Нет, Натан Ли просто слушает, что транслируют микрофоны в камерах. Клоны иногда шепчутся сами с собой. Бывает, кричат и буйствуют. Иногда что-то вещают. Натан Ли сказал, по большей части на арамейском. Он здесь торчит целыми днями и ночами. Это заразительно: он и нас всех увлек. Порой нам тоже удается разобрать какое-нибудь имя или слово.

Кто-то пришпилил к доске объявлений коротенький словарь арамейских, еврейских, греческих и латинских слов в английской транскрипции. На книжной полке появилась небольшая подборка видеозаписей с именами, номерами и датами, а также книг по археологии и музейным коллекциям. Натан Ли превратил помещение охраны в студенческую аудиторию.

Миранда была поражена.

— Как долго он этим занимается?

— Вы же велели ему изучать этих парней. Сразу и приступил.

— Изучать их, а не ее.

— Так это ж дело времени, Миранда. Ее мониторы прямо перед глазами. Один из охранников как-то раз случайно оставил их включенными. С тех пор Натан Ли сделался малость… отстраненным.

— И вы знали, чем он тут занимается? Мне, конечно, жаль, что он потерял дочь…

Миранда вдруг умолкла. Может, Натан Ли и капитану рассказывал об этом. Вряд ли: два стоика, оказавшиеся рядом друг с другом, будут все время скрытничать.

— Дело в том, — сказал капитан, — что он нужен нам здесь.

— Нет, не нужен. И мне плевать на его гималайские приключения.

— Натан Ли рассказал мне, как нашел ее сидящей на выступе скалы где-то близ Эвереста. Она была там совсем одна. Выбрала место, которое освещалось закатным солнцем.

Миранда перевела взгляд на экран: неистовство девочки ослабевало.

— Вы заблуждаетесь на его счет, — сказал капитан. — Он вошел, чтобы развеять не свое одиночество, а ее.

Миранда отвернулась.

Капитан протянул ей наушники.

— Регулятор громкости, — показал он и оставил ее одну.

Миранда надела наушники, и сиплые крики девочки ввинтились в голову. Капитан был прав. Вспышки гнева отнимали у нее силы.

Сквозь шум Миранда слышала ровный голос Натана Ли, читавшего какую-то сказку о ветре и птице. Он перевернул страницу.

Теперь Миранда заметила, как крепко, двумя руками сжимает он книгу. Костяшки пальцев побелели. Ссадины и раны ныли. Он терпел из последних сил, но не забывал держать книгу так, чтобы Таре были видны картинки. Миранда сидела в темноте перед экраном. В конце концов девочка вымоталась. Руки повисли по бокам. Крики почти прекратились. Миранда словно читала ее мысли: «И что теперь?»

Натан Ли продолжал говорить: живо и нараспев, как будто пел песенку. Спустя несколько минут девочка осторожно подвинулась ближе — буквально на пару дюймов. Сейчас она была так похожа на обыкновенного ребенка: склонив голову набок, Тара пыталась рассмотреть рисунки. Очень-очень осторожно он потянул руку вниз.

— Не вздумай, — прошептала Миранда в экран.

Натан Ли собрался ухватить ее за руку. Это была ловушка.

И тогда это произошло. Девочка села ему на колени.

Миранда догадалась, что это не было проявлением дружеского чувства. Безымяшка опустилась на него, как на предмет мебели. Ее глаза были прикованы к картинкам. А он сейчас для нее вещь, не более.

Голос Натана Ли стал мягче. Когда он сказал: «Тсс, тише», — это прозвучало не громче шелеста ветерка, и глаза девочки распахнулись еще шире.

— Ну вот, — проговорил из-за спины капитан.

Миранда почувствовала, что и другие охранники тоже вошли и наблюдают. Особенно внушительно выглядели те, что были в шлемах и костюмах с защитными прокладками.

— Он надул ее, — сказала Миранда.

— Ловко, — сказал капитан.

Миранда потеряла счет времени. Мало-помалу Натан Ли оторвал глаза от текста и принялся медленно переворачивать страницы. Слог за слогом, картинку за картинкой, он сотворил подобие песенки. Это была песня без смысла и связных слов, скорее монотонная декламация нараспев. Миранда уловила, что продолжительные ноты его мелодии были полны вибраций: напевая Таре в спину, он словно пытался заставить ее звучать в унисон.

Миранда продолжала с недоверием наблюдать за происходящим. Натан Ли околдовывал девочку.

Она положила голову ему на плечо.

— Бог ты мой… — прошептал охранник.

Глаза ее закрылись.

Она уснула.

А песня Натана Ли не стихала. Его лицо выглядело смешно и нелепо. Один глаз заплыл так, что не открывался. Камера выхватила выкатившуюся слезу. Она скользнула вниз по щеке. Он готов был расплакаться от счастья. Миранда почувствовала это. Боясь разбудить девочку, он сдерживал себя.

Натан Ли отложил книгу. Обнял девочку, прижал к груди и стал баюкать, вдыхая запах ее волос.

И Приют затих. Миранда взглянула на другие мониторы: бунт клонов сходил на нет.

Через час Натан Ли опустил девочку на голый пол — она продолжала спать. Битва вымотала ее. На карачках он прокрался к двери. Миранда, капитан и маячившие за его спиной охранники вышли в коридор и молча ждали.

Капитан тихонько открыл дверь, и Миранду чуть не вырвало от вони свежих нечистот. Натан Ли выбрался за порог, к их ногам. Капитан бесшумно закрыл дверь. Натану Ли помогли подняться. Девочка разодрала ему щеку до кости. Один глаз покраснел и слезился. Руки его были прижаты к ребрам. Она поранила ему шею и мышцы спины.

Все молчали. Натан Ли часто моргал, словно вынырнул из темной пещеры. Они расступились, давая ему уйти. Он поплелся прочь, шаркая ногами, как старик.

— Вы не имели права, — бросила ему в спину Миранда.

— Имел. — Ему страшно хотелось пить. — Помните, вы говорили об утешении?

Миранда пошла за ним следом:

— Вы же не представляли, что творите.

— Я говорил с логопедом, — ответил Натан Ли. — И она сказала, нельзя волновать такого ребенка необдуманно. Обращаться с ним нужно предельно деликатно, иначе любые действия вызовут испуг и агрессию. Прежде я об этом не знал. Врач считает, что необходимо согреть душу ребенку. Только так можно ей помочь.

— Мне нет дела до того, с кем вы там говорили. Вам никто не разрешал… — На глаза ее стали наворачиваться слезы. — Это, в конце концов, жестоко. Вы вскрыли ей сердце. И что теперь?

Натан Ли с усилием повернулся всем телом, лицо было опущено. Малышка вырвала клок волос у него с головы.

— Давайте просто сделаем все, что в наших силах, — ответил он.

Ну да, хочет вернуть ее расположение, подумала Миранда. Она ввела его в свое окружение. А сейчас он совершил то же с ней.

Когда на следующее утро Тара проснулась, Натан Ли вновь был у нее: после душа, заштопанный, в чистой одежде. Лицо его было ужасным — в шишках и синяках. Ему было худо, но он пришел.

Глаза ее открылись — они были темно-синими. Один из молочных зубов выпал за последние недели. Что она подумала об этом, сидя здесь одна-одинешенька? «А сегодня с тобой зубная фея», — подумал Натан Ли.

— Доброе утро, солнышко, — проскрежетал он.

Ее голос тоже был хриплым.

«Эй, би, си, ди, и, эф, джи», — пела она ему.

Он распахнул руки. Она забралась к нему на колени — прямо в объятия.

— Ты никогда не будешь одна.

И все же ему придется оставить ее. Настанет время, и он уедет искать свою дочь. Но тогда в жизни Тары будет много других людей. Вот уже для нее мобилизуют и группу поддержки из социальных служб. После такого небрежения с ней будут обращаться как с полноценным ребенком.

Они съели на двоих апельсин. Зубами и ногтями Натан Ли разорвал его на дольки. Оба были очень голодны. Чуть позже принесли завтрак.

Когда вошла сестра с подносом шприцев, Тара прижалась к Натану Ли. Он сделал знак сестре подождать и начал читать. Взгляд Тары остановился на странице. Она вся окунулась в его книгу сказок и как будто не заметила пчелиных уколов шприцев.

Процесс ее мытья они превратили в игру. Камера Тары оказалась как бы зараженной, и Натан Ли перенес ее по коридору в чистое помещение. Кто-то нарисовал на металлической стене радугу. Через час прибыла врач-логопед с подарками — бумагой и фломастерами. Таре разрешили оставить себе любимую куклу.

Так, шаг за шагом, люди принялись извлекать ее из омута своих ошибок.

14 августа

Она была среди своих бабочек.

Солнце опускалось за кальдеру — обвалившийся кратер некогда огромного вулкана в горах Хемес. Еще почти час будут освещены горы на том краю долины. Но Лос-Аламос, расположившийся на пальцеобразном отложении окаменевшей древней лавы, уже накрыла тень. Становилось прохладно. Вокруг Миранды кружились бабочки, влекомые теплом ее тела.

Она сидела в старом вольере для собаки: стены из мелкой проволочной сетки, крыша из фанеры. Огороженная площадка примостилась неподалеку от заднего двора, почти на самом краю выступа песчаника, нависшего над отвесным склоном. Утес здесь обрывался на добрую сотню футов, а то и больше. Это было ее убежище. Порой ей очень не хватало оранжево-черных крылышек бабочек, выпархивающих из глубин пропасти.

— Миранда? — окликнули ее.

Она резко обернулась. Бабочки порскнули врассыпную, затем вновь уселись на волосы и голые руки.

— А вам что здесь надо? — неприязненно спросила она.

Натан Ли. Сквозь сетку он напоминал составную картинку-загадку.

— Да все никак из головы не выходит… — сказал он.

«Нашел время», — раздраженно подумала она.

Люди, как правило, сюда не приходили. Ни днем, ни ночью ей почти не удавалось побыть одной. И ее бесило, когда к ней подкрадывались незаметно и заставали врасплох.

— Вам не стоит здесь бродить, — сказала она. — Попадетесь охране. Окс точит на вас зуб. Сколько можно говорить: моя власть действует лишь в границах собственного маленького островка.

Тут ее осенило: а вдруг он предлагает себя в качестве живца, пытаясь выманить Окса из Южного сектора или где он там прячется?

— Хотел кое-что вам передать, — сказал он.

— У меня на заднем дворе? Я сейчас не на работе.

Он не уловил намека.

— Потрясающий вид, — сказал он.

Миранда никак не отреагировала на его слова. Она заметила, что ее молчание не обескуражило Натана Ли. Он и капитан в этом плане были как две горошины в стручке: чтобы подолгу общаться с ними, надо было пребывать в мире с собой.

Натан Ли подошел ближе к сетке. Было непонятно, на нее он смотрит или на бабочек. Несколько минут спустя он спросил:

— Монархи?

— Эхо старого эксперимента, — ответила она. — Память.

Бабочки продолжали порхать у ее губ. Их привлекал мед, которым она намазала хлеб из кукурузной муки, когда пришла домой.

— Память?

— Откуда она берется? — спросила Миранда.

Неужели он и вправду хочет говорить об этом или же просто снисходит до нее? Натан Ли был для нее загадкой. Она почувствовала, что нервничает. Чего он добивается?

— Сколько весит память? Где она хранится — в белке? В электрическом разряде? Как она накапливается?

— Сколько весит память? — повторил Натан Ли.

Он приблизился к ограде вплотную, но не продел пальцы в ячейки. Даже не коснулся сетки. Его глаза были устремлены на нее.

— Вопрос скорее умозрительный. Хотя… — Она подняла бабочку на запястье. — Ее мозг весит один грамм, а то и меньше. Но хранит память о миграции тысяч поколений. Каждый год монархи перемещаются на север США, дают потомство и умирают. Каким-то образом следующее поколение помнит путь домой, в зимнюю Мексику. Есть и другие виды с фиксированной памятью, такой же неизученной. Кукушки, например, или угри. И это все — бездонные глубины ДНК.

— Но ведь вы сами сказали, что это другое. Клетки памяти.

— И да, и нет. — Она разозлилась на себя саму за противоречия. — Возможно, это так.

— А бабочки подтвердили вашу гипотезу?

— Чума помешала, — сказала она.

Натан Ли постоял еще минуту.

— Они идут вам, — сказал он. — Вы с ними хорошо смотритесь.

Сквозь сетку и тени трудно было разглядеть его глаза.

«Он что, собирается приударить за мной? Вряд ли осмелится», — решила она. Высокий статус ее положения и все такое.

— Здесь, в горах, лето кончается раньше, — проговорила она. — Они скоро умрут.

— Вы могли бы отпустить их, — заметил он.

— Слишком поздно.

— Ну, кто-нибудь другой выпустит.

— Они не улетят, — стояла на своем она.

Он замолчал. Сел на корточки и стал ждать.

Может, эгоистично удерживать их, но они были для нее утешением. Ее мать любила монархов. Миранда помнила луг, и высокое солнце, и плетеную тростниковую корзину для пикника. Они расстилали красно-белое клетчатое одеяло на траве. Мама пела «Зеленые рукава». И откуда ни возьмись облако монархов, как по волшебству, опускалось с синего неба.

Натан Ли не ушел. Он жил в ином времени, словно прилетел с другой планеты.

Она делала вид, что поправляет кормушки для колибри и опоры вольера. Несколько минут спустя его голова окрасилась цветами заката. Краешком глаза Миранда наблюдала за ним. Он казался таким умиротворенным.

Наконец поводов для притворства больше не осталось. Тени гнали ее из вольера. Легкое платье уже не защищало от холода пустыни. Побежали мурашки. Мягким взмахом согнав бабочек, Миранда вышла за калитку.

Хрустнув суставами, Натан Ли поднялся — ей показалось, что его лицо стремительно приблизилось к ней.

— Ох! — обронила она.

Он отступил. Прошло три дня, и опухоль от побоев спала, но швы и синяки под глазами остались. Новые очки — он предпочитал маленькие, в железной оправе — аккуратно сидели на горбинке сломанного носа.

— Вот-вот, — посетовал он, указывая пальцем на свое лицо. — Сам по утрам пугаюсь.

Она немного расслабилась. С ним было просто.

— Мне пора ужинать, — объявила она.

К ее удивлению, он среагировал так, будто под ухом проревел сигнал тревоги.

— Ужинать… — повторил он.

Казалось, он готов сорваться прочь, как будто забрел на священную территорию. На мгновение она почувствовала свое превосходство.

— Вы хотели мне что-то сказать, — напомнила Миранда.

— Я не посмотрел на время.

Ну, это, пожалуй, уловка, подумала она. Часов у него не было ни на левом, ни на правом запястье.

— А еще сказали, у вас есть идея.

— Завтра.

Еще один шаг назад.

Она передумала.

— А вы поели?

— Знаете… — Лицо его помрачнело. — Работа. Ужин. Не очень хороший расклад. Неудачно я к вам заглянул.

— Хотите поужинать со мной? — отчетливо и медленно проговорила она.

Он огляделся. Бежать некуда.

— Спасибо, — ответил он. — С удовольствием.

— Вот и хорошо, — сказала она.

Он промолчал.

Она повела его в дом. У выхода на задний двор он машинально стал сбрасывать обувь.

— Да не надо, — сказала она, не снимая своей.

Он не послушался и остался в чистых белых носках. Рубашка стального цвета со склада на пару размеров больше, тоже свежая. Черные джинсы, слишком для него широкие. Он стянул их на поясе старым кожаным ремнем.

Внутри становилось совсем темно. Она включила свет. Натан Ли быстро огляделся, мгновенно запечатлев в памяти обстановку, и Миранда на какой-то миг почувствовала себя выставленной напоказ. Дом был не более чем базовым лагерем для ее офиса. Не было здесь ни единого произведения искусства, даже календаря с цветочками или щенками. Диаграммы геномов, научные статьи, распечатки электронных таблиц, пришпиленные кнопками к голым стенам или магнитиками к холодильнику. На кухонном столе — два компьютера, оба включены. Прилепленная скотчем к окну схема 16-й хромосомы закрывала вид на живописный ландшафт.

— Так, посмотрим, что тут у нас, — сказала она, приступив к инспекции кладовки и холодильника.

Миранда по привычке питалась в кафетериях. В недрах ее квартиры обнаружились яичный порошок, кусок твердого сыра пармезан, коробка кукурузных хлопьев, помидоры из чьего-то огорода и нераспечатанный ящик вина последнего урожая, снятого близ Таоса. Вино прежде принадлежало Элис — часть ее крохотного лос-аламосского наследства, перешедшая к Миранде.

— Гав-гав! — объявила она. — Закрома пусты.

— Послушайте… — начал было Натан Ли.

Вот опять он, сигнал тревоги. Еда, подметила она, многое для него значит.

Она порывисто вытащила из кладовки ящик с вином и вручила гостю штопор:

— Открывайте вино. На ужин у нас будет завтрак. Омлеты «Миранда».

Натан Ли извлек пробку из бутылки. Она поставила на стол два массивных стакана.

— Садитесь, — велела она.

Пока он устраивался на стуле, она попыталась что-то приготовить. Однако правильно резать лук она никогда не умела и, ослепнув от слез, зацепила ножом костяшку пальца. Вскоре на ее месте оказался Натан Ли, а она — на стуле.

Вино пошло обоим на пользу. Их неловкость растаяла. Она поддразнила его:

— Каково оно — быть знаменитостью?

— Да какая знаменитость… — отмахнулся он.

— Бросьте, вы же теперь легенда.

История воскрешения Тары разлетелась по всему Лос-Аламосу. Спасение одного-единственного отверженного ребенка в век глобальных катастроф могло показаться случайным эпизодом, но, к удивлению Миранды, стало значимым событием для многих людей.

— Я не скромничаю, — сказал Натан Ли. — Это не имеет ко мне отношения.

— Но вы же герой.

— В этом все и дело.

— Поясните, — сказала она.

— Давняя история, — начал он. — Я принес покаяние. Когда-то осквернив могилу неандертальской царицы, я проделал свой путь сюда, чтобы послужить ее новому воплощению. Перенести в другое измерение. Люди получили героя, который возрождает к жизни мертвецов.

— Вы о клонировании?

— Думаю, все гораздо глубже. Они — охотники на вируса, мечтающие спасти мир.

— А при чем тут покаяние?

— Царица мертвых сделала из меня отбивную.

Рот его искривился в улыбке, но едва зажившая губа треснула. Выступила капелька крови. Миранда протянула ему квадратик туалетной бумаги. «Клинекс» канул в прошлое.

— И что наша маленькая царица? — спросила она.

— Видимся каждый день. Но постепенно отучаю ее от себя. В жизни девочки теперь много новых людей. Они добры с ней.

Миранда не стала уточнять, почему он уходит из жизни девочки. Это было очевидно. Он здесь транзитом.

— Говорят, ее навещает жена капитана, — сказала она.

— И сидит с ней часами. Носит еду. Она, кажется, учительница начальной школы. Тара любит ее. Правда, это слишком слабо сказано.

— Иноуты собираются удочерить ее.

Удивленный Натан Ли поднял взгляд от разделочной доски.

— О, это, наверное, был секрет, — спохватилась Миранда.

Натан Ли кивнул, привыкая к новости, затем проговорил:

— Пожалуй, для девочки это будет хорошо.

— Как и для Иноутов, — сказала Миранда. — Им надо чем-то заполнить брешь в своей жизни.

— Какую брешь? — Натан Ли не поднял глаз от помидора. Но нож замедлился.

— Они не рассказывали вам о своей дочери?

Нож замер.

— Она была летчиком ВМФ. На одном из тех кораблей, что не вернулись.

— Каких кораблей?

— Вы, наверное, слыхали об этом. Экспедиции поиска и картирования. Их отправили провести «инвентаризацию» планеты, но домой ни один корабль не возвратился. Время от времени спутники засекают их в океанах то здесь, то там. Корабли-призраки. Летучие голландцы.

Натан Ли молчал: Миранда решила, что и он кого-то потерял в той операции. Уж очень встревоженным выглядел.

— Иноуты очень гордились ею, — торопливо подытожила Миранда.

Натан Ли продолжал молчать.

— Может, я натру сыр? — предложила она.

— Конечно.

Она заговорила о недавней стычке.

— Лаборатории крови нынче на ножах с лабораторией печени. А ей, в свою очередь, гадят ее ферментные подразделения. Отдел кожи на прошлой неделе саботировал отдел мозга. «Гиппокамп» препирается с «Неокортексом». Какой-то нелепый фарс, — рассказывала она. — Наше тело само себя сжирает.

Натан Ли вынырнул из своих мыслей.

— Я в курсе, — сказал он. — Сам это вижу и слышу. На днях стоял в очереди. За мной двое. И нахваливают вирус. Один все поражался, зачем он выбрал себе такую хрупкую субстанцию — человека. Представляете, они просто влюблены в него.

— В кого?

— В вирус, — повторил он. — Его любят. Не так, — он показал пальцами на нее, потом на себя, — как любят друг друга люди. Больше смахивает на благоговение. Они готовы подчиниться ему. Вирус — их божество. Никто не говорит о нем как о захватчике.

Он подцепил большую щепотку натертого пармезана и посыпал омлет.

— Но это… неправильно, — сказала Миранда. Жуткая точка зрения. Абсурдная. — Мы ведь его даже еще не видели. Это пока не более чем гипотеза, идея. И видим мы лишь его сигнатуру.

Но он был прав. Она сразу же поняла это. Они любили эту дрянь, что убивала их.

Натан Ли не стал спорить.

— Сыра, пожалуй, достаточно, — заметил он.

Миранда опустила глаза и яростно растерла еще один маленький кусок. Отложила терку, обошла гостя и села на свой стул.

— Никто не испытал того, чему вы были свидетелем, — сказала она. — Чума для нас все еще что-то невероятное.

— Да я-то ее тоже не видел, — напомнил он. — Только ударную волну.

— После вашего прихода, — сказала она, — я просмотрела кое-какие спутниковые трансляции. Хотела взглянуть, через что вы прошли. Из космоса континенты кажутся темными. Свет отключен. Такое впечатление, будто мы на земле одни.

— Не говорите так.

— Расскажите об Америке.

С момента появления Натана Ли из ниоткуда Миранде очень хотелось расспросить его о том, каким стал мир. Вопрос мог показаться слишком личным, но теперь она догадывалась, что таким он был только для нее. Она не желала знать, какой стала Америка, ну разве что маленькую частичку ее это могло заинтересовать. Территория все еще изобиловала людьми, и хотя государством ее уже трудно было назвать, она по-прежнему оставалась Америкой.

— Месяц уже я тут, — сказал он. — Уверен: она изменилась еще больше.

— Можете не рассказывать.

Он посмотрел ей в глаза и решился тихо сказать: «Такие зеленые».

Повисло молчание. «Ее глаза?» Миранда отвела взгляд и потянулась за бутылкой.

— Я не знал, чего ожидать, — начал он свою историю. — Царство пепла? Стояло лето. Цвели маргаритки и васильки. Сотни миль я ехал и видел их в трещинах на шоссе.

Он покачал шкварчащую сковороду.

— Как-то утром я проснулся и обнаружил у себя над головой сотню больших воздушных шаров всех мыслимых цветов и моделей. Сидевшие в корзинах люди кричали: «С добрым утром!» Махали мне. Они были счастливы.

— Они катались на воздушных шарах?

— Это была прихоть. Что-то вроде пикника в воздухе. Не знаю, куда они летели. Наверное, и сами не думали об этом. Просто отдались на волю ветра.

Он покачал головой, будто заново дивясь.

— А как пожары? — спросила она. — Города? Это правда — о войне на Великих озерах?

По слухам, Торонто и Буффало объединились в неустойчивый союз против Монреаля. Квебек блокировал залив Святого Лаврентия. Детройт спустил на воду собственный флот каперов. Страна сдала свои позиции городам-государствам, интригам генералов и сенаторов.

— Меня предупредили: нужно обходить те края стороной, — рассказывал он. — Кое-что мне удавалось разглядеть издалека, особенно по ночам. Но сейчас, наверное, там уже все кончено.

— А что можно было увидеть ночью? — спросила она.

Он сглаживал углы. Миранда поняла это, и ей захотелось узнать правду.

— Прерии горели потрясающе, — охотно поведал он. — Ночью трудно уснуть, даже если огонь в полусотне миль. Пожары окрасят весь горизонт оранжевым. И мощный гул издалека, как от тяжелых товарных составов.

— Города, — напомнила она.

— Пылали как костры. Я держался от них подальше. Выбирал второстепенные дороги. Продвигался очень медленно и осторожно. Из-за снайперов. И досок с гвоздями на шоссе, чтобы протыкать шины. И рояльных струн.

— А это еще зачем?

— Их натягивали на уровне горла — сбивать велосипедистов. Струна почти незаметна, особенно если едешь быстро. Столько велосипедов валялось… Просто море.

Было видно, что она испытала шок, услышав об этих струнах.

— Как-то ночью я спал в поле молодой кукурузы. Никогда не знал: оказывается, можно слышать, как она растет.

Натан Ли пытался отвлечь ее, и иногда получалось.

— Стебли шелестят на ветру? — предположила она.

— Нет, — покачал он головой. — Ветра не было. Полный штиль. Росли початки. Листья разворачивались. Это я и слышал.

Миранда никогда не думала о подобном. И все же она вернулась к погоне за реальностью.

— Эти ужасные люди, о которых вы говорили. Снайперы…

— Они просто делали свое дело, — сказал он. — В этом нет ни дурного, ни хорошего.

— Убивать ни в чем не повинных людей?

— Они обеспечивали существование своим семьям. Или кланам. Тем, кто остался в живых.

— Я думала, там военное положение.

— Так оно и было. Говорят, армия держала трассу I-70 открытой всю весну. Они сопровождали конвои, преследовали бандитов, охраняли станции анализов крови. Делали все, что в их силах, но ситуация вышла из-под контроля. Я видел столько… казненных. Повешенных на высоковольтных опорах. Или привязанных к столбам ограждений. А то и просто застреленных в канавах. Как в Средние века. Это армия поработала и выставила результаты на всеобщее обозрение вдоль обочин дорог.

— Там и сейчас такое?

— Уже нет. Во всяком случае, военные этим теперь не занимаются. Платить перестали. А у большинства из них семьи. Трасса I-70 была последним коридором «из моря в море». К тому времени, когда я захотел им воспользоваться, его закрыли.

«Армия разваливается», — подумала она и сказала:

— Генералы ничего подобного нам не рассказывали.

— Вы слышали о конкистадорах? — спросил он. — Первое, что они сделали, высадившись в Новом Свете, — порвали узы с монархией. В те времена короли получали власть прямо от Бога, как Папа Римский. И тут вдруг конкистадоры обнаружили, что очутились в мире, где Бога нет.

— Вы сравниваете генералов с конкистадорами?

— Я не вижу, чтобы ими кто-то командовал.

«Мой отец», — подумала, но не сказала она. И президент с Объединенным комитетом начальников штабов, засевшие на горе Шайенн, в бункере НОРАД[60]. И двести лет демократии. Себя она патриотом не считала, но демократия была их богиней. А Натан Ли пугал ее.

— Но свою власть они получают от людей, — настаивала она.

— Миранда, — укоризненно прошептал он.

Она перевернула бутылку — та была пуста. Плохо. Слишком быстро.

— Но это ужасно!

— Сейчас уже все иначе, — сказал он. — Но тогда я, бывало, заходил в маленькие городки и попадал в другую реальность: словно пятьдесят лет назад остановились часы. Жизнь ничем не потревожена. Никакой паники, абсолютное спокойствие. Мужчины постригали лужайки ручными косилками. Лимонад за пятицентовик. Мальчишки красили белые заборы. Такое впечатление, будто там даже не слыхали о чуме.

— С глаз долой, из сердца вон?

— Отчасти так, — сказал он. — Но по сути, никто просто не задумывается, что скоро настанет их черед. И это не отрицание действительности. Это вера. Они все считают, что им предрешено выжить. Спроси их — и я бы выслушал сотню причин, почему чума минует их. Их семейные гены сильны, или они жили более праведно, или пища здоровая, или бегают трусцой, или молятся…

— Но это же такой самообман! А как же повсеместные отключения электричества? Исчезновение горючего? Голодные бунты?

— Отдаленные раскаты, — ответил он. — Пока гром не грянет…

— Так уже грянул.

— Но они ведь американцы, — сказал он. — Внутренне они готовы ко всему. И вы не поверите, насколько готовы. Это их вторая натура. Они сидят в подполье еще со времен первого русского спутника. И чума не напугает их ничем таким, чем их уже сто раз не стращал Голливуд. Ведь они, черт возьми, выживали после чумы десятки раз! Вспомните-ка. Стивен Кинг. «Штамм “Андромеда”». Альбер Камю. «Декамерон». Фукидид. Жизнь всего лишь имитирует искусство. Катастрофы несут обновление. Там, в глубинке, люди все еще судачат о лимитировании расхода горючего в семидесятых[61], йеллоустонских пожарах и урагане «Митч». О повсеместных отключениях электричества, снежных годах, Уэйко[62], Оклахоме[63], Всемирном торговом центре, наводнениях, Великой депрессии, Вьетнаме. Все эти события для них легендарны, как притчи. Они выучили эти уроки.

— Прошлое как повод для надежды? — предположила она.

— Вот именно. Америка всегда выживала. Ее люди деятельны. Они ждут не дождутся, чтобы вычистить всю грязь и начать все сначала.

— Вас послушаешь — они безрассудны.

— Вовсе нет.

— Вы считаете, мы дурачим их? — спросила она. — Тем, что обещаем найти вакцину от чумы.

— Этого я не говорил.

— А что, если исцеления нет?

Он поднял на нее глаза:

— А его, по-вашему, нет?

Она умолкла.

— Ну вот, — сказал он, размахивая сковородкой с омлетом. — Еда готова, а я испортил вам аппетит.

После ужина они вышли полюбоваться звездами. Натан Ли расспросил Миранду о ее жизни, но после его рассказов собственная история казалась ей такой пресной! Воспитывали в четырех стенах. К тому времени как страна развалилась, ее уже комфортно и безопасно пристроили в Лос-Аламосе. Лаборатория — или Гора, или Меса, или Атомный город — была островом, возвышающимся над всеми невзгодами.

Натан Ли называл Лос-Аламос цитаделью — городом в городе. Сравнивал его с зиккуратом в Уре, с афинским Акрополем, с Пентагоном и Кремлем. Здесь находился оплот власти, закрытый от простых граждан, убежище на случай осады. Послушать его, так выходило, что это величайшая веха в истории.

Он хотел знать, как этот городишко вырос в большой город. Миранда рассказала ему о волнах ученых из разных стран, накатывавшихся, словно переселенцы, с семьями и чемоданами, о ниспровержении специалистов по атомному оружию. Ведь более полувека Лос-Аламос в основном занимался ядерным вооружением — разработкой, а потом сокращением. Но тут вдруг биологические науки, презираемые физиками и инженерами как дисциплины «мягкие»[64] и неточные, возвысились и захватили власть. Были грандиозные сражения за сферы влияния, но верх одержала Элис, навела порядок и сосредоточила усилия всех на выполнении новой миссии — обуздании вируса Корфу.

На некоторое время ученые объединились. Они соперничали, но как люди одной профессии. От вирусологии до генетики и палеобиологии приматов каждая специальность обладала своим особым кастовым духом, имела особые лаборатории, собственное направление поиска. На первых порах посыпались находки и открытия. Структура каждого белка — от червей до человека — записывалась на диск. Были изобретены плазменные «палочки» для обнаружения Корфу в воздухе. Спутники отслеживали географическое продвижение заболевания.

Агрессия Корфу должна была возвестить о начале новой золотой эры медицины. В охоте за вирусом нашли средство излечения от туберкулеза, болезни Альцгеймера, СПИДа и всех разновидностей рака. Были синтезированы нервные и глазные волокна. Человечество ожидали заманчивые перспективы. Повредившие связки люди встанут на ноги и пойдут. Слепые прозреют. Глухие обретут слух.

Но потом умерла Элис, и за дело взялся Кавендиш. За одним забором появилось множество новых. Его скрытность всех измучила, породила в людях недоверие. Вскоре в некогда прочном фундаменте появились трещины.

Теперь старые семьи главенствовали над приехавшими позже. Бывшие жрецы чистой науки с презрением относились к тем, кто занимался промышленными исследованиями, а те, в свою очередь, третировали бывших государственных научных работников. Те, кто занимался СПИДом, чувствовали пренебрежительное равнодушие охотников за Эбола и другими «дикими» вирусами. Иностранцы полагали, что уроженцы здешних мест выезжают на везении. Американцы же считали, что приезжие выбрасывают деньги на ветер. Охранники — многие с научными степенями в теперь бесполезных областях, таких как, например, разработка ядерного вооружения, — обижались на биологов. Ученые считали охранников ничтожествами. Росла вражда как между лабораториями, так и внутри самих коллективов. Каждый рядовой работник требовал себе отдельную лабораторию. А правил всем Кавендиш — вдохновитель этой анархии.

— Порой мне кажется, они слишком много наоткрывали, — рассказывала Миранда. — Возможно, существует все же предел для наших знаний. Никогда не думала, что буду говорить такое.

— Не стоит разочаровываться в них.

— Я разочарована в себе.

— А что вы еще можете сделать?

— Ну да…

— Вам же еще только девятнадцать, Миранда.

Она, уже немного опьянев, пригрозила ему бутылкой.

— Чертов капитан, — сказала она.

— Он ничего не рассказывал мне. Хотя вы понимаете, о чем я.

— Отойди, девочка, дай кораблю потонуть?

— Вы пытаетесь спасти этих людей, — сказал Натан Ли. — Но сделать это не в ваших силах. Они должны найти выход сами.

Миранда сделала жест в направлении черной бездны — туда, где когда-то сверкали огни Санта-Фе.

— Это их я пытаюсь спасти.

Оба смотрели, куда показывала ее рука. Их глаза устремились к северу. Звезда промчалась сквозь ночь.

— Видели? — выдохнула она.

Еще одна. А затем хлынул ливень звезд.

— Я забыл, — сказал он. — Сегодня же не простая ночь. Персеиды.

Миранда знала о них. Она помнила, где их искать на небе, от какого созвездия они взяли свое название. Но никогда их не видела. Метеоры стремительно сыпались серовато-синими гроздьями. Они были так красивы.

Она сидела рядом с ним, и ее сердце взволнованно колотилось. Она поняла, что он имел в виду. Оказывается, пришло лето.

Полчаса они смотрели, как вспыхивают в небе метеоры. Ее мысли проносились в голове так же стремительно и хаотично.

Она хотела любовника.

Миранда опустила руку с бокалом вина. Хватит.

«Любовник», — мысленно повторила она.

Звездный залп нарушил разложенный по полочкам, такой ясный порядок вещей. Там, наверху, никакой катастрофы — всего лишь разуплотнение астрономической формации. Немножко бури в темноте.

Это не должен быть возлюбленный, решила она. Никаких игривых отношений. Просто мужчина, который нарушит ее одиночество, будет доброжелательно говорить с ней об этом ужасном мире и незаметно перенесет их обоих в такие вот звездные мгновения. Тот, в кого она поверит раз и навсегда.

Миранда украдкой взглянула на него. В темноте она не видела его лица — лишь слабый отсвет белой рубашки. Почему бы и нет, кто бы он ни был? Метеоры вспыхивали и гасли.

Поцелуй… Она старалась не думать об этом. Ведь это будет совсем другая жизнь. А что потом? Миранда попыталась заглянуть в будущее, вычислить траекторию их дуэта.

Она чувствовала, как быстрее побежала кровь. Его губа, вспомнила она. Им надо как-нибудь поаккуратней… Будто со стороны, она услышала собственное дыхание.

И тут запищал ее сотовый.

— Господи, — пробормотала она.

— Что?

— Я знаю, кто это. — С телефоном в руке она вышла. Возвратившись, сказала: — Это отец.

— Он здесь?

— И да, и нет. Он далеко. В полумиле под землей у границы с Техасом, готовит убежище. — Она помедлила. — Перед ним ваше досье.

Миранда подождала, пока Натан Ли переварит услышанное.

За ними следили. Возможно, они были двумя тепловыми сигнатурами в чьем-то приборе ночного видения. Может, на кухне «жучок». Не исключено.

— Черт! — прошептала она.

Чары развеялись. Персеиды все так же сыпались в никуда и ни за чем. Вкус вина вдруг сделался приторно-сладким. Утром наверняка будет болеть голова.

— Пойду, — сказал Натан Ли.

Плетеный стул скрипнул в темноте.

Миранда не возразила. И не дала согласия.

— Вы что-то хотели… — сказала она.

— Да, — ответил Натан Ли. Он вспомнил не сразу, и это ей понравилось. Как и весь вечер, проведенный с ним. Совсем рядом. — Собирался спросить о клонах «Года зеро».

— Вот как? — Ну конечно, о работе.

— Не знаю, что с ними такого сделали… — начал он.

— А обязательно говорить об этом сейчас?

— Нет. Но в поисках вируса чумы их буквально вывернули наизнанку. Эти парни похожи на туши в лавке мясника.

Миранда глубоко вздохнула. Сейчас начнет обвинять ученых в жестоком обращении с клонами. Порицать ее за их рождение. Начнется спор. Она прогонит его. Наверное, необходимо пройти и через неприятные моменты.

— Да, — ответила она и обхватила себя руками.

— Я все чаще задаю себе вопрос: их кто-нибудь спрашивал?

Она ответила не сразу:

— О чуме?

— Нет. Я просто подумал: а вдруг у них есть что сказать нам?

Остаток августа

— Мне надо видеть их глаза, — объяснял Натан Ли Миранде, когда на следующий день шел за ней по пятам через сеть коридоров, — а они должны видеть мои.

Она сопротивлялась как могла:

— Они пациенты и в то же время заключенные. Они увечны, даже те, к кому не притрагивались. Травмированы уже одним тем, что их вернули к жизни. Они в шоке. Когда вы сказали, что хотите поговорить с ними, я думала, вы имели в виду — по двусторонней связи.

— Охранники уже пробовали. Говорят, клоны отреагировали так, будто услышали глас Божий. И потом много дней пребывали в ужасе.

— Вы хотите прямого контакта? — уточнила она.

— Да.

— Значит, им всем необходимо сделать прививку, — сказала она. — С тех пор как они умерли, болезнь эволюционировала две тысячи лет. Их кровь чиста. Нам еще повезло, что вы не заразили Тару.

Натан Ли не отставал ни на шаг.

— Встреча должна произойти вне здания, на открытом воздухе, — добавил он. — На солнце.

Она сопротивлялась.

— А если сбегут? Один уже удрал. Едва себя не угробил, пытаясь выбраться.

Натан Ли хорошо подготовился. Он протянул Миранде карандашный набросок внутреннего двора с высокими стенами.

— Мы устроимся на парковке со стороны «Альфы». Там посередине дерево и штабели тридцатифутовых бетонных плит для сборных домов.

— Кому это надо? — спросила она. — Вам или им?

— Миранда, надо дать им немножко свободы. Клочок синего неба. Я знаю, о чем говорю.

Его настойчивость злила ее.

— А как же ваша дочь? — швырнула она.

У Натана Ли перехватило дыхание. Он остановился. Что он делает? Где-то рядом Окс прячет Грейс. Может, он заблуждается, используя клонов «Года зеро», чтобы выманить своего врага?

Шедшая чуть впереди по коридору Миранда тоже остановилась.

— Я не то хотела сказать…

Ну ляпнула, и ладно, подумал Натан Ли. Он нуждался в небольшой встряске. Нечего строить из себя крутого. Надо быть самим собой.

— Все нормально, — сказал он.

— Какие еще будут пожелания? — спросила Миранда.

— Я подумаю.

— Перестаньте, — резко бросила она. — Вы говорили о клонах. Я просто немного устала, вот и все… Вы что-то знаете. Не стойте, пойдем. Что еще вам надо?

Натан Ли вновь попытался не думать о Грейс.

— Им необходимо бывать вместе и общаться, — сказал он. — Каждый день.

— Клоны привыкли, что с ними обращаются как с животными. Они способны убить друг друга. Или вас. Первый, на кого они кинутся, — это вы, их тюремщик.

— Я буду одним из них.

— Клоном из проекта «Год зеро»?

— Они не увидят отличия.

— Вы не говорите на их языке.

— Значит, мне понадобится еще и переводчик.

В конце концов Миранда согласилась на все.

Семь дней оборудовали двор и активно укрепляли иммунную систему клонов, чтобы они могли выжить в двадцать первом столетии. За этот срок Натан Ли приготовил свою машину времени.

Прежде всего, ему был нужен толковый переводчик. Как только прошел слух о том, чем он занимается, в Лос-Аламосе отыскались сотни людей, говоривших на иврите. Часть недели он опрашивал волонтеров — от израильтян и эмигрантов из бывшего советского блока до уроженцев Бронкса и Кливленд-Хайтс. Не все были евреями. Несколько мормонов — их было немало в отделе естественных наук, — как выяснилось, тоже прилично владели ивритом, благодаря либо своей миссионерской работе, либо фундаментальному знанию Библии.

Но две тысячи лет назад связующим языком в Леванте был арамейский, ныне считающийся мертвым. На нем общались люди незнатного происхождения в городах и селах Иудеи, Самарии и Галилеи. В известной мере арамейский был языком порабощения, поскольку он вытеснил древнееврейский в период многолетнего вавилонского пленения. Даже во втором веке нашей эры синагоги использовали для служб Таргум — переводы древнееврейских текстов Библии на арамейский для необразованных масс. Именно на этом языке и бормотали клоны в своих камерах.

Во время полевых исследований в северной Сирии Натан Ли узнал о маленькой общине Суриани — сирийских православных христианах, изгнанных из Турции в конце 1970-х и осевших в глухой деревушке над Алеппо. Он ходил туда несколько раз, чтобы послушать, как они говорят на давно исчезнувшем языке. Теперь же, к его удивлению, в Лос-Аламосе сыскался ученый, который родился именно в той самой деревне.

Звали этого человека Исмаил Абума Симеон. В его речи слышался сильный шотландский акцент — память о годах учебы в Эдинбургском университете. На Гору его привел личный опыт в клонировании млекопитающих.

— Зовите меня Ишмаэль, — торжественно объявил он при первой встрече.

В знак согласия Натан Ли повторил с таким же серьезным видом:

— Ишмаэль.

В тот же миг в черной бороде ученого сверкнула улыбка.

— Шутка, — сказал он. — Вполне сойдет Иззи.

Иззи был во многих отношениях настоящей находкой. Он обладал добрым юмором и владел арамейским. Большинство здешних знатоков иврита были городскими интеллектуалами — в отличие от них у Иззи в крови сохранились отголоски былых эпох. Семейные предания соединяли его узами с Симеоном Столпником Старшим — отшельником, которого до такой степени утомили толпы докучливого народа, что он провел последние тридцать лет своей жизни на вершине столпа.

— Старина Симеон, — так называл его Иззи, — положил начало столпничеству. Оно распространилось по всей Европе, монахи принялись строить столпы все выше и выше. Немного напоминает мне эверестоманию девяностых годов: все эти крутые парни вели себя так, словно им дела нет до публики, а сами выставляли себя напоказ именно в тех местах, где мимо никак не пройдешь. Вот так же и столпники. Они долго умирали на вершинах столпов от голода, непогоды, молний. А когда наконец падали вниз, пилигримы дрались за кусочки их плоти. Те еще мученики! А легковерные глупцы всегда сыщутся.

Натан Ли поведал ему свой план внедрения в среду клонов:

— Нет уверенности в том, как они поведут себя. Надо полностью изменить облик. Дело может быть опасным.

— С удовольствием помогу, — согласился Иззи. — А то от микроскопов наполовину ослеп. Дайте солнца. Жду не дождусь встречи с парнями. Посмотрим, куда они нас выведут.

В день первого контакта, 20 августа, один за другим появились на дворе клоны. На всех были резиновые банные сандалии и белые больничные халаты без кушаков. Натан Ли выпросил стандартное одеяние для клонов с военного склада, чтобы между ними не было различий. Без всяких молний и пуговиц, просто прикрыть наготу.

Иззи шел ближе к голове колонны мужчин, Натан Ли — предпоследним. Всего их было тридцать восемь: Миранда добавила еще нескольких. Вот они вышли на солнце. И, зажмурившись, остановились сразу же за дверью, сбившись в кучу и прижав ладони к глазам.

Пахло соснами и полынью. Один из клонов принялся восторженно стонать. Когда он умолк, чтобы набрать воздуха, эхо издаваемых им звуков отражали гладкие стены. Все остальные молчали.

Стоя среди клонов, Натан Ли испытывал противоречивые чувства. Вот уже более месяца он наблюдал за ними на черно-белых мониторах. Знал имена некоторых, помнил, сколько они прожили в своей второй жизни. Он смутно догадывался, какие эксперименты проводили над ними, и почти наверняка знал, как и где они умерли два тысячелетия назад. Каждому из них он мог бы показать частички кости и мумифицированной плоти, подарившие им жизнь. Как знать, может, той давно минувшей ночью он даже помог откопать из грунта Голгофы кого-то из этих людей, пока Окс светил ему фонарем. И вот сейчас он в их толпе, они теснят его плечами. Он ощущает тепло живых тел, слышит стук сердец.

Натан Ли стоял чуть позади, за спинами клонов, дожидаясь, что будет дальше. Он окинул их взглядом: волосы черные, рыжевато-коричневые и песочного цвета, густые и редеющие, вьющиеся и прямые. Клоны пахли не так, как люди. Каждый день встроенные в потолок распылители орошали их дезинфектантом, и он въелся в поры. Запах напомнил ему анатомичку.

Он попытался заглянуть им в глаза. Твердый асфальт двора с полустертыми белыми полосами разметки казался клонам таинственным. Высоко вздымались стены. Похожие на коробки камеры наблюдения поворачивались на металлических шарнирах, высоко — не дотянуться. У большой сосны дожидался костер. Натан Ли надеялся: это им знакомо. Через несколько минут план сработал. Потрескивание огня и ароматный белый сосновый дымок переманили их на его сторону.

Сначала один, за ним другой отделились от толпы у двери. Хилые клоны пошатывались и шаркали ногами, даже единственный здоровяк с бочкообразной грудью и челюстями как лошадиные копыта. Натан Ли пытался подражать медленной, неуклюжей поступи клонов. Они плелись, корчась от боли и останавливаясь передохнуть. У некоторых после операций были глубокие шрамы. До костра было меньше ста футов, но это расстояние казалось им милей. Один упал, и никто не протянул ему руки. Натан Ли обратил на это внимание. Они еще не ощущали себя единым племенем. Каждый был сам за себя.

В интересах чистой этнографии антропологу следовало наблюдать, не вмешиваясь, особенно на начальном этапе. Копируя поведение других, Натан Ли проковылял мимо лежавшего на теплом асфальте стонущего инвалида. Когда Натан Ли оглянулся, тот пытался ползком догнать группу. Но от пребывания в неволе плоть клонов стала слишком нежной. Кожа на голых коленях несчастного порвалась, как салфетка, пятная кровью асфальт.

Клоны сгрудились у костра. Те, кто заметил упавшего собрата, молча смотрели на него. Кожа их была нежной, но взгляды — жесткими. Натан Ли догадался: по-видимому, слабость этого человека вызывает у них отвращение, напоминая им о собственной немощи. Хрупкость их тел была неприятна клонам, поэтому они отвергли хилого сотоварища. Тот не успел проползти и десяти футов, как его белый халат был уже весь в грязи. Упавший на глазах терял силы. Еще через минуту он вконец обессилел и остался лежать в центре парковки.

Натан Ли быстро оглядел клонов, желая узнать, смотрит ли еще кто-нибудь на несчастного, и, как ни удивительно, один такой нашелся. Это был беглец, его лицо в шрамах отражало сложную мешанину чувств. Веко, слишком туго пришитое на место, выдавало ярость. Колючая проволока располосовала ему рот: один угол опустился, а другой изогнулся в глуповатую улыбку. Натан Ли кивнул ему, и веки беглеца в ответ дернулись — то ли презрительно, то ли приветственно.

Клоны собрались вокруг потрескивающего огня. Все молчали. С другой стороны костра Иззи бросил смущенный взгляд на Натана Ли. Они что-то неверно рассчитали? Возможно, клоны не понимали, насколько сильно они искалечены? Больше половины мужчин за все время заключения в камерах не издали ни звука. Натан Ли представил себя странствующим с клонами по их древним землям. Он не исключал, что ошибся. Годы изоляции и медицинских пыток могли повредить рассудок клонов. Или же эти создания никогда им не обладали. Может, и правы были скептики: акт клонирования формировал лишь внешнюю оболочку людей. Они вроде бы что-то бормотали себе под нос, но, возможно, эти звуки были вызваны одолевавшими их судорогами или же являлись бессвязными обрывками каких-то древних слов. Может, клоны — всего лишь животные с именами?

Если не считать бессмысленных стенаний упавшего в центре парковки, всеобщее молчание тянулось еще долгих десять минут. Натан Ли переводил взгляд с Исаии на Матфея, с долговязого Иоанна на Иоанна с толстыми лодыжками и запястьями. Кроме изуродованного беглеца, ни один из них две тысячи лет не видел солнца и не слышал запахов леса, не знал тепла живого огня.

Натану Ли в конце концов стало невыносимо слушать вопли и рыдания отставшего. И дело было не столько в боли или жалости к себе, сколько в унизительности его положения. Может, у него не осталось даже понятия о достоинстве, но Натану Ли было крайне неловко. Человек слаб, что ж тут поделаешь, но этот клон ни в чем не виновен, как те прокаженные, что заботились о нем в тюрьме Катманду.

Натан Ли ясно сознавал, что привлечет к себе внимание, но все равно направился через парковку. Он положил ладонь на спину упавшего. Его скула была сильно ободрана, вокруг тела расплылась лужа мочи. Глаза закатились.

— Ну-ка, давай, поднимайся, — прошептал Натан Ли на английском.

Он продел руки ему под мышки и оторвал от земли. Клон запричитал и стал выворачиваться. Может, он успел заснуть. Или для него все происходящее — дурной сон наяву. В любом случае, этот человек явно не хотел, чтобы его спасали. Он сопротивлялся — еле-еле.

Натан Ли обхватил за спину его скользкое тело. Клон не оставлял попыток вывернуться. Он плевался, брыкался и бормотал что-то невнятное. Натан Ли услышал прилетевший от костра смех. Он поставил спектакль и сам был частью этого зрелища. Это дело его рук: двор, солнце, вкус свободы. Глупая ошибка. Тем не менее он не разжимал рук.

Наконец клон затих и, опустив голову на плечо Натану Ли, тихо заплакал. Натан Ли обнял его одной рукой за плечи, и оба побрели к костру. В первый момент никто не подвинулся, чтобы пропустить их к огню. Это была не враждебность, скорее тупая медлительность, неразумность толпы. Он растолкал ближайших — те дали ему дорогу. Поддерживая мужчину, Натан Ли ступил в пелену сладкого белого дыма. Он огляделся и заметил, что некоторые клоны наблюдают за ним, оценивая его действия. Похоже, они считали Натана Ли болваном. Теперь он был весь перемазан в слюне и моче несчастного. Беглец пристально смотрел на него, покрытое шрамами лицо клона напоминало маску монстра. Губы скривились в загадочную змеиную улыбку.

Натан Ли поднял голову и прищурился на огонь. «Да пошли они все». Он злился на себя. А клоны, наверное, уже уяснили, что он преисполнен сочувствия к ним.

Однако это происшествие всех словно расшевелило. Один клон кончиками пальцев подобрал зеленую сосновую иголку и сломал ее. Затем понюхал и коснулся ею кончика языка.

Второй пронес руки над огнем. То же самое сделали и остальные, опаляя волоски на запястьях. Будто поджигали себя, чтобы прийти в сознание.

— Ша-а! — объявил долговязый Иоанн.

Он поднял руку ладонью вверх. Слово едва ли нуждалось в переводе, тем не менее Иззи продублировал шепотом: «Солнце!»

Люди посмотрели на Иоанна. Все подняли головы к свету. Один из них воскликнул:

— Смотрите, небо! Небо — это благо!

Это был Эзра, который в своей камере часами лежал лицом к стене, мурлыча что-то под нос.

— Хии-рруу-таа! — воскликнул третий. «Свобода».

Слово разбило лед. В ответ послышалось бормотание, непонятно только, одобрительное или нет. Даже если это не было речью, их лица оттаяли. Лбы испещрили морщинки, брови задвигались. Рты обрели форму. Ноздри затрепетали, пробуя воздух. Глаза ожили. Колеса вновь начали вращение.

— Я умер, — констатировал один.

— Это Рим? — поинтересовался другой.

Натан Ли продумал эту ситуацию. На мысль о Риме их должна была натолкнуть обувь — сандалии для бани.

Один из обычно тихих, безымянных людей резко заговорил. Он был среднего роста с оливковой кожей и живыми глазами.

— Египет, — произнес он с полной уверенностью.

Все посмотрели на него.

— Нет, — возразил Матфей. У него немного отросли волосы. — Я там бывал. Это не Египет.

Безымянный на это выдал продолжительный и суровый ответ, и здесь познаний Натана Ли в арамейском оказалось недостаточно. Он не разобрал ни слова и посмотрел на Иззи: тот сосредоточенно пытался осознать услышанное. Что бы ни было сказано, это произвело на всех отрезвляющий эффект. Их оптимизм иссяк. Лица помрачнели.

Натан Ли подал сигнал в видеокамеры. За спинами клонов открылась стальная дверь, из темного проема которой выкатилась тележка.

На тележке возлежал барашек, жаренный целиком на вертеле одним из людей капитана.

Пир — прекрасный способ для людей сломать лед отчуждения. Один из антропологических трюков Натана Ли. Это называлось «сотрапезничество»[65] или «общий стол». Наблюдая за тем, как едят собравшиеся вместе люди, используя свой авторитет или делясь куском, можно вычислить иерархию племени.

Отвернувшись от костра, клоны с подозрением уставились на барашка: освещенный солнцем, тот лежал, подняв голову, как сфинкс. Аромат жареного мяса гнал прочь все их сомнения.

— Как это? — поразился один.

— Нас кормят, — ответил другой.

Небольшая группа подошла к тележке, чтобы хорошенько рассмотреть угощение.

Иззи пробрался поближе к Натану Ли.

— Что он там говорил про Египет? — спросил тот тихо.

— Я не все разобрал, — шепнул в ответ Иззи. — Что-то о том, как их привезли с Иордана на юг, в Египет. В железное горнило. Где небо из бронзы.

— Что бы это значило? Может, металлические стены камер?

— Понятия не имею. Хочешь, спрошу его?

— Рано, — сказал Натан Ли. — Просто слушай внимательно. Похоже, пир вот-вот начнется.

Немного посовещавшись, клоны решили доставить еду к костру. Несколько человек взялись перенести барашка на руках. Другие вытащили из-под тележки пластиковые канистры с водой и пакеты с едой. Они подбросили дров в огонь — охранники запасли их вдоволь — и сели, образовав большой, многолюдный круг.

Еда объединила их. Натан Ли выпросил несколько банок коктейльных оливок и пакетов сухих фиников. Одна из пекарен выделила немного хлеба. Буханки дымились, когда их разламывали. Вскоре все принялись руками отрывать мясо от туши.

Трапеза затянулась на несколько часов.

Небо и еда волшебным образом подействовали на клонов. С блестящими от жира подбородками и сытыми желудками они постепенно разговорились, сначала негромко, затем — более эмоционально и членораздельно. Даже две тысячи лет назад они, скорее всего, не были знакомы друг с другом. Население Иерусалима в первом веке предположительно составляли более пятидесяти тысяч человек. В разгар религиозных праздников из окрестных земель в город стекались тысячи. И хоть в прошлом этих людей объединял Иерусалим, а в настоящем — плен, сейчас они были друг с другом на равных — в положении незнакомцев.

Клоны вставали походить, размяться после обильной еды. Камеры дергались вправо-влево, пытаясь уследить за каждым. Кое-кто задремал, устроившись под деревом и склонив голову на руки.

Вид человеческих лиц и звучание родной речи возрождали их с поразительной скоростью. Безутешные, которые выли по ночам, успокоились. Люди держались за руки и гуляли на солнышке. Кто-то безостановочно болтал, как давно не видавшиеся родственники; Иззи ходил за ними по пятам, подслушивая. Матфей бродил молча, слезы бежали у него по лицу. Эзра и Иаков то и дело заливались смехом, восхваляя Господа на небесах.

Сидя на корточках, Натан Ли ощущал ритм двора, звучавший все отчетливее. Несколько клонов энергично вышагивали кругами по часовой стрелке, шлепая сандалиями. Один поворачивался, проходя мимо, к каждой стене и громко выкрикивал свое имя, ударяя себя в грудь. Двое других — философы, а может, и волхвы — углубились в серьезную дискуссию о значении белых парковочных полос.

Больше всех прочих внимание Натана Ли занимал беглец. Он держался особняком, безмолвно и неторопливо кружа вдоль стен. В нем не чувствовалось никакого беспокойства. Он не глядел на небо, не разглядывал стены. Но Натан Ли мог с уверенностью сказать, что он уже думает о побеге.

Сейчас, когда клоны перемешались, то, что отличало их друг от друга, стало более очевидным. В своих металлических камерах они разнились по большей части причудами своего поведения. Но здесь, на открытом пространстве, не слишком стесненные в передвижении, клоны являли собой все многообразие людей, чьи останки по той или иной причине оказались близ дороги за стенами древнего Иерусалима. Это были мужчины, высокие и коренастые, энергичные и робкие. Вскоре слова и походка обнаружили их характеры и профессии: задиры и подхалимы, колдуны, купцы, пастухи, рабы и крестьяне. Они пришли из многих мест, чтобы закончить свой жизненный путь на Голгофе.

Не все объединились в компании. Один несчастный застыл на месте, ухая через плечо, — он был явно одержим. Второй попытался мастурбировать на публике — его отогнали прочь раздраженными криками. Но если не брать в расчет этих двух бедолаг, умственного нездоровья почти не наблюдалось. Эти люди, подвергшиеся крайне жестоким экспериментам, удивительным образом сумели сохранить внутреннее достоинство.

Внезапно двор огласили хриплые возгласы узнавания. Двое клонов обнялись, возбужденно крича. Иззи неторопливо проследовал мимо них, подошел к Натану Ли и опустился рядом на корточки. По-видимому, клоны оказались прадедом и правнуком. Они умерли с интервалом в девяносто лет, но выглядели как двойняшки: обоим было по двадцать пять, оба с крючковатыми носами и густыми черными кудрями. Они не переставая ощупывали друг другу лица.

Еще один крик узнавания: Иззи прислушался. Двое мужчин были распяты спина к спине. Они никогда не видели лица своего соседа, но каким-то образом узнали голоса. Не веря самим себе, они касались друг друга, отыскивая шрамы от бича и сломанные кости — отметины последних дней, проведенных вместе. Рыдая, один из них поведал своему товарищу по несчастью о его предсмертных вздохах. Рассказчик словно наблюдал за кончиной своего дитя.

Весь день они что-то открывали для себя. По обрывкам воспоминаний устанавливались семейные узы, возникали из прошлого названия соседних деревень и имена жителей, общие ремесла. Натан Ли видел, как эти люди становились единым племенем. Их сплачивали давно утраченное прошлое и вновь обретенный, причудливый то ли рай, то ли ад.

Как хищная птица, Иззи подхватывался со своего места и возвращался с новыми историями.

— Много, слишком много всего, — повторял он Натану Ли. — Я столько пропускаю. У меня от них голова кругом…

И вновь поднимался с корточек добывать новые рассказы.

Трое мужчин подошли и остановились рядом с Натаном Ли.

— Ты кто? — спросили они.

— Нафанаил, — ответил он.

— Где твоя деревня?

— Гурр-бья, тд’оо-рраа-н’е, — ответил Натан Ли. «Север. Горы».

Они с Иззи договорились, что это будет для него самой безопасной маскировкой: деревенщина, неотесанный мужлан из горного селения на задворках Арамеи.

Один спросил его что-то о Иерусалиме. Натан Ли наугад ответил «саа-паарр-чии». Мол, он был странником. Это как будто удовлетворило троицу, и они продолжили обход, расспрашивая других заключенных. Собирают базу данных, догадался Натан Ли. Объединяются.

Он увяз в арамейских словах, пытаясь поймать ритм, расширить свое восприятие. Арамейский язык вряд ли назовешь благозвучным: он перегружен согласными, какой-то очень гортанный и брутальный. Следя за языком их тел, Натану Ли иногда удавалось уловить суть разговоров клонов.

Одной из главных тем было изумление и восхищение своими новыми телами — о них клоны говорили, как об экзотических животных. Не имело значения, когда они умерли — в семнадцать или семьдесят лет: волшебство Миранды возродило их в расцвете сил. Тела клонов по характеру обменных процессов имели возраст двадцать пять лет и были свободны от прежних недугов и дефектов. Отметины распятий исчезли.

Большинство были удовлетворены своим нынешним обликом. Рабы, в прошлой жизни носившие клеймо хозяина, без своих татуировок оказывались «утерянными». Мужчины, чьи сломанные кости две тысячи лет назад срослись неправильно или у кого от рождения был искривлен позвоночник, с благоговейным трепетом воспринимали свои новые тела. Воины, потерявшие руку или ногу, снова были полноценны. Кожные заболевания, подагра и артрит исчезли. Воскрешение было злом, но в то же время — добром.

— Я никогда не был таким высоким, — восторгался один.

Другой похлопал себя по мягкому животу и, оттянув складку жира, радостно воскликнул:

— Я похож на богача!

Они распахивали халаты, чтобы померяться лабораторными шрамами или продемонстрировать исчезновение родимых пятен. Все, однако, с отвращением показывали на свои гениталии. Натан Ли не сразу догадался: люди шокированы и возмущены тем, что не обнаружили следов обрезания.

— А кто сказал, что жизнь будет легкой? — бросил крупный мужчина.

— Почему мы здесь?

— Когда прибудет моя семья?

Они сделались неугомонны. Двор был предварительно очищен от строительного мусора, однако клоны обнаружили загадочные предметы: пробку от бутылки, солнцезащитные очки, оставленные кем-то из ученых на ветке дерева, обрывки провода, гвозди и мелочь разного достоинства на сумму в несколько долларов. Монетки пристально изучили и обсудили с большим интересом.

С заходом солнца на парковке похолодало. Клоны подбросили дров в костер. Кто-то оторвал ветку с зеленой хвоей и положил на огонь — повалил густой пахучий дым. Мужчины подходили к костру, бормотали молитвы, проносили руки через клубы дыма, вдыхали его. Это было похоже на хорошо им известный ритуал. Все, что нужно для алтаря, — закрытое от ветра место.

Сформировалась группа, члены которой опускались на колени, били поклоны, касаясь лбами земли.

— Как же такое возможно? — прошептал Натан Ли Иззи. — Ведь до рождения Мохаммеда еще пятьсот лет.

— А откуда, по-вашему, пришел ритуал к мусульманам? — спросил Иззи. — От ранних христиан. Вы послушайте их.

— Абвун д’вашмайя, — тянули они нараспев. — Неткадаш шмах, тейтей макутах.

— «Отче наш сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…» — перевел Иззи. Его глаза сияли. — Это же «Отче наш», почти слово в слово, как проговаривал молитву Иисус.

Натан Ли быстро глянул на камеры: все они были нацелены на кучку ранних христиан. Другие клоны не обращали на молящихся особого внимания. Наверное, для них это был всего лишь еще один культ Новой эры. И только два клона как будто немного заинтересовались. Один — уверявший, что они в Египте: глаза его были сощурены и задумчивы. Вторым был беглец — он старался держаться подальше, словно очутился в яме со львами.

Сентябрь

Когда-то давно Иоав был пастухом из Хеврона. Теперь он древолаз. Натан Ли в жизни не встречал мужчину или мальчика, так ловко и подолгу лазающего по ветвям. Возможно, это объяснялось тем, что в Хевроне было не сыскать такого красивого и высокого дерева. Когда он не карабкался вверх и вниз по сосне, Иоав отходил подальше, садился и любовался ею издали. Никто не счел поведение Иоава странным, и Натан Ли перестал обращать на него внимание.

Но как-то утром он заметил высоко на дереве голубую сойку, бьющуюся в почти не видимой густой паутине. Ловко, как обезьяна, Иоав устремился вверх по ветвям. Как выяснилось, паутина была соткана из нитей его халата. Пальцы Иоава бережно сомкнулись на спинке обезумевшей птицы, он слез с дерева и подошел к костру.

К этому времени уже все клоны прознали о его добыче и собрались посмотреть. Они недолго обсуждали цвет и размер и насколько она им подходит. Наконец Лазарь взял у Иоава сойку и одним движением свернул ей шею. Затем широко расправил голубые крылья и положил птицу на огонь.

Натан Ли решил, что птицу собираются съесть. Но мужчины принялись раскачиваться и бормотать. Певчий запел молитву. Христиане сбились в кучку и распростерлись, как мусульмане. Люди по очереди подходили к костру, держали маленькие амулеты в дыму или проводили над костром ладонями и затем подносили их ко лбу, глазам или сердцу. Остальные внимательно наблюдали, обсуждая процесс кремации птички.

Это было первое жертвенное сожжение.

Лос-Аламос наблюдал за клонами с трепетом.

Благодаря чуме город стал настоящей сокровищницей экзотики и красоты. Один из японских ученых привез подлинные «Подсолнухи» Ван Гога. Были здесь также: дюжина полотен Чарльза Рассела, картины Фредерика Ремингтона, две работы Пауля Клее, резная башня из слоновой кости периода династии Мин — чтобы разглядеть всех ее драконов, требовалось увеличительное стекло; коллекции монет, частные библиотеки с подписанными авторами книгами первого издания, письма в рамках, начертанные рукой президентов; африканские маски, несколько метеоритов с Марса, череп трехрогого динозавра и многое другое.

Их маленький рай на холме, как магнит, притягивал ценные предметы. В новых поступлениях недостатка не было: солдаты сделали набег на пустующие музеи, дальнобойщики привезли крытую галерею, лидеры общин из долины меняли награбленное городское добро на продовольствие. Прибывшие буквально в последний момент — такие как Натан Ли — появлялись перед воротами, предлагая сокровища или свое редкое дарование в обмен на допуск внутрь. Прошедшей зимой разрешение на вход получила группа танцоров Большого театра. «Cowboy Junkies»[66] прошли за забор после того, как их солистка, красавица-канадка Марго, пленила охранников своим исполнением а капелла «Дома восходящего солнца». Список продолжал пополняться: пианисты, художники, симфонический оркестр Денвера, актеры Голливуда и прозаики нашли здесь приют и отрабатывали свой кров и питание. Маленьких девочек учили арабескам великие балерины. Город наслаждался оперой, выставками, музыкой мирового класса.

Однако до сих пор здесь не видели ничего похожего на клонов. Их притягательность оказалась даже сильнее, чем потребность горожан в новостях, что были не так уж плохи, или секретах, которые можно было безопасно поведать, или немудреных развлечениях. Это напоминало вуайеризм «чумного серфинга», но при этом было чем-то совсем иным. Наблюдение за тем, как рушатся плотины и пылают города, а жертвы чумы высказывают свои последние мысли из подвалов, многоэтажных крепостей, из деревни с канатными мостами в сосновом лесу, стало предсказуемым и будничным. Иногда, будто горящие метеориты, прочерчивали ночное небо спутники. Все это способствовало разрушению мира, который они когда-то помогали строить.

Но с дебютом путешественников во времени, подопечных Натана Ли, город неожиданно обрел потерянный мир, который был и чуждым, и — странное дело — смутно знакомым. Как экскурсия на Луну.

Передача «Час “Года зеро”» брала свои истоки в пиратских копиях видеозаписи, запечатлевшей клонов во время молитвы «Отче наш». Кто-то из охранников капитана свел дома эти кадры в один эпизод. Копии пленки циркулировали из рук в руки, перекачивались с одного компьютера на другой. Натан Ли был слишком занят, чтобы обращать внимание на растущий ажиотаж. Чувствуя нечто экстраординарное, не остался в стороне и Комитет по связям с общественностью. Однажды вечером на второй неделе пребывания во дворе под солнцем клоны были показаны в прайм-тайм по городской сети кабельного телевидения. Парни стали знаменитостями, даже не подозревая об этом.

Странное это было творение — час произвольно надерганных и слегка отредактированных сценок с субтитрами на английском. Первоначально отснятый черно-белый материал смотрелся как нечто вроде записи из продуктового магазина круглосуточной торговли. На стенах установили более совершенные камеры и добавили сферических звукоуловителей. Качество записи резко подскочило, когда знаменитый голливудский кинорежиссер, которому пожаловали убежище в Лос-Аламосе, предложил свои услуги. В начале и концовке «Часа» звучал ближневосточный саундтрек. Диктор не объяснял зрителю происходящее, не было ни плавных переходов между отснятыми сценами, ни сюжетной линии — одни только клоны, беседующие на мертвом языке у костра или кружащие по двору.

Каждый хранил в душе веру в того или иного бога. Как люди, тянущие канат, они пронесли свои ритуалы сквозь завесу времени. Помимо жертвенных сожжений они изготавливали амулеты и четки, повязывали красные крученые нити вокруг запястья или горла, украшали бусами одно плечо. Кое-кто нанес татуировки на лицо и руки с помощью угольной пасты и гвоздя.

Иззи подбросил идею принести во двор «сырье». Вскоре клоны занялись изготовлением сандалий, плетением веревок, стали мастерить лиры, ковать медь, делать ювелирные украшения, разрисовывать стены граффити. Устроили даже небольшой рынок. Иоанн Второй, как сами клоны звали того, что пониже ростом, оказался настоящим художником: все дни напролет он трудился над большой картиной с изображением рыбацкой лодки.

— Джинн из-за вас вырвался на волю, — сказала как-то Миранда Натану Ли в Некроархиве.

Был поздний вечер. Миранда все чаще стала появляться в архивах. Тук-тук — предупреждала она о своих визитах[67]. Как правило, это происходило ближе к полуночи, когда коридоры пустели и жизнь в лабораториях затихала.

Натан Ли ел и спал в архивах, чтобы сэкономить время. Минуло четыре недели, показавшиеся ему месяцами. Никогда он не был настолько загружен работой. Здесь, в царстве костей, Натан Ли стремился идти в ногу с воскрешенными плотью и кровью, вовсе не собираясь увязнуть в их жизнях. Он просто хотел убить время, выждать, пока Окс даст о себе знать, а потом продолжить свое путешествие — больше ничего. Так, во всяком случае, Натан Ли уверял себя.

Он делал все от него зависящее, чтобы сохранить верность Грейс. Упросил человека из службы обработки спутниковых изображений восстановить на компьютере затертый, испорченный снимок дочки. Отретушированный портрет Грейс Натан Ли вставил в рамку и хранил на полке в архиве — ежедневное напоминание о ней. Черты дочери в результате изменились настолько, что он с трудом ее узнавал. Грейс стала еще менее реальной, чем прежде. Он изо всех сил боролся с этим.

Но каждый день все больше погружал Натана Ли в мир «Года зеро». Далеко за полночь он трудился над своими записями, просматривал пленки, склеивал из отдельных фрагментов диаграммы родства, сплетая ветви мужских линий, выискивая разгадки. Перед рассветом появлялся Иззи, и они составляли план работы на грядущий день.

Миранда по сути тоже жила в здании лаборатории. Вирус вновь сменил форму. За последние два года он развился так, что убивал уже за двенадцать дней, выкашивая население, как пулеметная очередь. Действие нынешнего штамма было не таким стремительным. Характерные симптомы — прозрачность кожи и ранняя амнезия — появлялись лишь через неделю, а приводящие к смерти нарушения исполнительной функции мозга возникали порой месяц спустя. Это было и хорошо и плохо из-за того, что порождало иллюзию: мол, вирус сожжет себя дотла, хотя люди старались ей не поддаваться. Но он наконец начинал вести себя более предсказуемо как вирус. Это предполагало появление первых признаков коэволюции.

— Он хочет танцевать танго, — говорила Натану Ли Миранда. — Это характерно для всех паразитов. Они ищут «партнера по танцу», который подстроится под их ритм, то есть носителя, с которым можно совместно эволюционировать. Человек и вирус Корфу вроде бы не очень-то подходят друг другу. Но мы должны продолжать попытки.

Натан Ли проявлял осторожность — ради ее же блага. Всякий раз оставлял дверь широко открытой, когда к нему приходила Миранда. Не распускал руки: никаких дружеских похлопываний и объятий. Во всех лабораториях расцветали романы. Гуляли сплетни. Миранде этого совсем не надо. Она еще дитя. А себя он ощущал на сто лет старше, поэтому и не давал волю чувствам. Платон бы гордился им.

Они сидели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями. Он был коричневым от солнца, она бледна. Три видеоэкрана располагались на столе, на них воспроизводилась дневная запись с различных камер, установленных во дворе. Звук был выключен.

— Это у них такая азартная игра? — спросила Миранда.

Натан Ли глянул на экран.

— Типа рулетки. Похоже, правда?

Миранда показала на другой экран. Иоав сидел на корточках над дневным уловом — воробьем с расправленными крыльями и белкой в клетке из плетеных сосновых прутиков.

— Он их продает, — объяснил Натан Ли. — Это у них вроде базара.

Он коснулся регулятора громкости. Из динамика донесся шум торговли. Очередь мужчин выстроилась перед несколькими продавцами, сидевшими на пятках рядом с небольшими кучками всякого хлама.

— Сандалии. Сосновые шишки, — прокомментировала Миранда. — А вон там — статуэтки женщин?

— Или амулеты. Из хлебных катышей. Эти парни очень изобретательны. Обожают меновую торговлю. Она начинается всякий раз, как только они выходят во двор. Заключают сделки с утра до ночи. Для них это способ общения. Формируется своего рода поселение. Видите того человека? Это предсказатель. А вон того? Делает браслеты из цветных нитей и кусочков бараньих сухожилий. Или вон — профессиональный чистильщик ушей.

— Шутите?

Человек сидел на корточках рядом с лежащим на боку клиентом, с сосредоточенностью нейрохирурга усердно орудуя проволочкой и очищенным от коры прутиком.

— Вы никогда не бывали в третьем мире, — сказал Натан Ли.

— А с этим что?

По двору бродил человек, у него ко лбу шпагатом был примотан свернутый клочок материи.

— Лекарство от головной боли. Волшебная ткань, заговоренная одним из его друзей. Ему вроде даже полегчало.

Натан Ли выключил звук и снова сел. Миранда оторвала взгляд от экранов и подалась к нему.

— Кавендиш звонил, — тихо сообщила она. — Он на тропе войны.

Натан Ли напрягся. У Окса есть Кавендиш. У него — Миранда. Акценты расставлены.

— С чего вдруг? — спросил он.

— Хочет знать, какую цель вы преследуете, занимаясь всем этим. — Она похлопала ладонью по одному из мониторов. — Я ему сказала, что вы в процессе поиска и собираетесь расспросить клонов о чуме.

— Так оно и есть, — сказал Натан Ли. — Сейчас мы ничего больше сделать не можем.

— Кавендиш говорит: это топтание на месте. Он хочет закрыть проект. И подписал приказ о вашей депортации.

— Что? — ошеломленно переспросил Натан Ли.

Карандаш выскользнул из его пальцев. «Вот и все, так просто?» Ему хотелось возражать. Зачем же так скоро? Он ведь еще не нашел ответа. Но кроме себя винить некого. Он позволил себе соблазниться этой альтернативной реальностью. Сотворил ее своими руками. Клоны были не его заботой. Ну, жили бы своей жизнью и дальше. А ему надо было заниматься своим делом, посвящая каждую минуту выслеживанию врага.

— Окс, — сказал Натан Ли.

Может, у него еще осталось немного времени, чтобы спрятаться в одном из каньонов или в лесу. Окс в конце концов появится. И в то же время Натан Ли понимал, что это все несерьезно: повсюду люди из охраны.

— Окс? — переспросила Миранда. — Уверена: это он нашептывает про вас гадости в уши Кавендишу. Но у Эдварда есть и свои причины избавиться от вас. Вы — угроза его системе.

— Кавендиш? А ему-то что я сделал?

Натан Ли в глаза не видел этого человека, только его фотографии. Все возрастающая замкнутость директора была, по-видимому, следствием некой уродующей его тело болезни, добавившейся к прежним хворям. Или же коварным приемом для рекламы своей вездесущности: якобы он всюду и нигде в данный конкретный момент. Миранда говорила, что это расплата за паранойю. Так или иначе, Кавендиш уже давно утратил связи с человеческим племенем. Он был как одна из неустойчивых элементарных частиц — так, кажется, называют физики свои субатомные рикошеты. Теория хаоса без ее логического обоснования.

— Он убежден, что я пытаюсь скинуть его, — сказала Миранда. — С вашей помощью.

— Но это какая-то нелепость.

— Нет, он абсолютно прав, — улыбнулась Миранда. — Я использую вас, вы — меня. Да не удивляйтесь вы так. Один большой порочный круг.

Слова ее не звучали безжалостно, она скорее напоминала ребенка, пытающегося выглядеть взрослым.

— Не слишком-то я грозное оружие, — сказал он. — С чего Кавендишу беспокоиться?

— Теневой город объединяется. Тайный альянс. Я встречалась кое с кем из начальников других лабораторий. Они тоже замечают изменения. Плюс ежемесячные статистические данные. Люди почти перестали брать больничные. Начинаются новые эксперименты. Все меньше случаев злоупотребления наркотиками. Растет мораль. Будто тьма отступает.

— А какое это имеет отношение ко мне?

— Да тут сразу не поймешь. Но каким-то образом это связано с «Годом Зеро», — сказала Миранда. — Больше увязать не с чем. Днем — наука, вечером — жертвоприношения животных. Люди словно приклеились к мониторам. Народ увлечен. Нет, не то слово. Заворожен, пленен. И еще, — припомнила она, — я говорила? Опыты над людьми почти сошли на нет по сравнению с тем, что было.

— Думаете, все дело в клонах?

— Отчасти да. Эта резкая перемена в настроениях имеет прямое отношение к вашему дворику.

— Верится с трудом.

Но Натан Ли сам чувствовал, что это так. Двор поселился у него в душе. Маленькое племя клонов победило смерть. Они выжили в апокалипсисе и взялись за руки, решив, что очутились в раю.

— Весь город настроился на вашу волну. Учителя истории и географии показывают детям на уроках фильмы о нравах Палестины первого века. Классы изучают отдельных клонов и пишут их биографии. Закусочные и кофейни наполнены слухами о последних откровениях. В церквях проигрывали запись «Отче наш».

Кое-что из этого Натан Ли уже слышал.

— Хлеба и зрелищ, — отмахнулся он.

— Неужели не понимаете? Вы — угроза исцелению. Вот что думает Кавендиш.

— Это же просто телевидение. Элементарное реалити-шоу.

— Нет, — покачала головой Миранда. — Кавендиш прав на все сто. — Она взяла ребро из ячейки с костями Матфея. — Вы превратили их в людей.

— Они и были ими.

— Но мы-то не знали этого, — сказала она. — Большая разница. Из-за вас уже две лаборатории приостановили эксперименты. Остальные дискутируют. Кавендиш понимает: они отклоняются в сторону от методологии. Так сказать, самокорректируются. Пятятся от пропасти.

— Опыты над людьми? — повторил Натан Ли. — Это часть культуры. Сделку с дьяволом человечество заключило давным-давно.

— Поэтому все это очень опасно, — сказала она. — Дьявол — это Кавендиш. Все началось с него.

— Неправда, — возразил он. — Это часть Лос-Аламоса. Мне рассказывали о том, что было здесь в самом начале. Во времена бомбы. В пятидесятые годы тысячи мертвых детишек присылали сюда со всего мира, чтобы исследовать воздействие радиоактивных осадков. Ученые сами себе делали инъекции плутония. И добавляли его в пищу своим детям.

— С этим покончено.

— Но это создало прецедент. Кто знает, может, самое худшее впереди?

«А твой ребенок?» — подумал он.

— Не знаю, насколько много вам известно о происходящем. Никто не говорит об истинном масштабе.

— Масштабе чего?

— Помните свой самый первый день здесь? — спросила она. — Когда мы шли через мост, посыпался пепел. Вы еще пошутили: мол, снег в июле?

«Интеллектуальный мусор» — так она назвала это.

И он все понял, ужаснувшись, что это случилось только сейчас.

— Человеческий пепел, — проговорил он.

— Клоны, — кивнула Миранда. — Контейнеры из городов. Даже заразившиеся ученые. Точных цифр у меня нет. Тысячи. Последнюю пару лет мы изо всех сил старались не думать об этом. Самый жуткий кошмар заключался в том, что мы могли превратиться в Аушвиц. — Она вручила ему кость. — Теперь поняли? Вы что-то разбудили в людях. Кавендиш теряет поддержку своих методов. И времени у него не остается.

— Как и у всех нас, — заметил Натан Ли. — Я лишь помогаю вам преодолеть это.

— Я сама вначале так думала. Вы сказали, речь идет всего лишь о телевидении. Только это стало чем-то большим. Люди ждут: вот-вот что-то произойдет. Надеются, что на вашем дворе их поджидает некий ответ. И что его дадите вы.

Натан Ли мог по-разному отреагировать на ее слова. Он решил не усложнять.

— Разгадку эпидемии чумы? Особых надежд не питаю, — сказал он. — Просто продолжаю искать. А вдруг они что-то знают? Но скорее нет…

— Вы о клонах? Да что они могут рассказать нам о чуме? Они всего лишь очередной тупик. И вы это понимаете не хуже меня.

Натан Ли откинул голову назад. Да, он сам это подозревал. Ни один из клонов как будто ничего не знал о болезни, которая две тысячи лет назад чумой и не была. Анализы их крови наводили на мысль о связи с какой-то ранней формой вируса Корфу, но это, вероятно, был слабый, побочный штамм, который мутировал вдоль Дороги специй. Эта дрянь, что выскочила из реликвии на Корфу, скорее всего, произросла на безопасном расстоянии от Святых земель. Исследователи верно определили эру, но ошиблись с резервуаром[68]. Это была не Голгофа.

— Что дальше? — спросил Натан Ли.

Выше голову, велел он себе. Глядеть в оба. Кавендиш произнес свое веское слово, и теперь Натан Ли приговорен. Он попытался представить: куда можно деваться отсюда. Не все дороги теперь ведут в Лос-Аламос. И какую выбирать, куда идти? Он почувствовал себя раздавленным и вялым. Момент упущен.

— Я задержала исполнение приказа о депортации, — пояснила Миранда.

Он выдохнул.

— А это в вашей власти?

— Шоу должно продолжаться, — ответила она. — Вы нужны мне.

— Вы хотите, чтобы я работал с клонами и дальше? Но вы же пару минут назад сказали, что они — тупик.

— Если взглянуть на карту мира, Лос-Аламос тоже тупик. И тем не менее он наша последняя, самая большая надежда. А вы помогаете всем нам держаться вместе. На пути к свету.

«К свету, — вдруг понял он. — На волю. Из темени подземного мира ее отца». Вот зачем он ей нужен. Не с Кавендишем она борется, а с отцом. Хотя это казалось несколько странным: использовать одного отца для противостояния с другим.

Клоны набирались сил. Их детский жирок растаял. Они пробовали свои мускулы. Соревновались в беге. Делали стойки на руках. Обняв друг друга за плечи, танцевали и пели. Состязаясь в борьбе на жестком асфальте, понаставили себе синяков и кровавых ссадин, но остались очень довольны.

Пришла осень, а с ней и холода. Костер сделался для них центром притяжения. Каждую ночь капитан заставлял охранников приносить все больше дров. А утром пленники выходили во двор — пламя уже весело потрескивало — и принимались за оставленные со вчерашнего дня дела.

На четвертой неделе Натан Ли немного подкорректировал свой образ. Его арамейский улучшался с каждым днем. Он продолжал играть роль странника с гор к северу от Вавилона, но теперь еще стал у них писцом. Как волшебник, он продемонстрировал им ручку и чистые листы бумаги. Это был искусный трюк. В один прием Нафанаил стал для них тем, кем был на самом деле, — их «автором-призраком»[69].

Клоны верили, что с его помощью им удастся поддерживать связь с семьями и родными деревнями. Тот факт, что Натан Ли писал их послания на каком-то своем языке, пользуясь странным алфавитом, был не более ошеломляющим, чем его ручка с неиссякаемыми чернилами. Но они верили: он знает, что делает.

Больше не было нужды подыскивать удобный момент для беседы с клонами. Теперь они сами выстраивались к нему в очередь, чтобы излить свои мысли и чаяния. Иззи переводил, Натан Ли писал, а камеры фиксировали все это на пленку.

Клоны мыслили абсолютно здраво. Они знали, что умерли, но в их представлении с тех пор минуло всего год-два. Скучали по своим родным. Волновались, как зреет урожай, как нагуливает жирок их скот, как растут детишки. Те, кого убили во время разрушения Иерусалима, мучились думами о судьбе своих любимых.

— Крепитесь, мы скоро воссоединимся, — диктовали они Натану Ли.

Каждый пытался по-своему описать этот удивительный край их загробной жизни. Они называли его «Шеол», или «Тофет», или «Геенна». Никто даже не вспоминал о Египте с железными стенами и бронзовым небом. Для них это было местом, где они отбывали наказание, рассчитывая получить вознаграждение в будущем. Это обстоятельство они особо подчеркивали. Небо здесь такое синее, восторгались они. Барашки жирные. Лес шлет им сладкий аромат хвои. Настанет день — стены падут, уверяли они. С каждым днем будет лучше. В любую минуту они ждали встречи со своими близкими.

Октябрь

— Шестьдесят три градуса по Фаренгейту, — сообщил Натан Ли девочке, когда они выбрались на Ист-Хемес-роуд. — Ветер западный, переходящий в юго-западный, пять миль в час. Гляди: ни облачка. Сегодня у нас все получится.

Он запел: «Я веду мою машинку, рядом милая моя…»

С лица Тары не сходила улыбка. Она понятия не имела, о чем так возбужденно трещал Натан Ли, но ему было хорошо с ней, к тому же она заполучила его на весь день. Они свернули налево к бывшему нейтронному научному центру, давно законсервированному. Сейчас здесь квартировал контингент спецназа. И жила в роскоши Аппалуса.

Солдаты элитных войск относились к лошади с нежностью. В зарослях кедровых сосен и хризотамнуса они выстроили ей стойло. Лошадь была воплощением Дикого Запада для этих парней, выросших в городах и предместьях, никогда не ездивших верхом, до того как Натан Ли привел сюда кобылу. Ни одно подразделение не могло похвастать столь замечательным талисманом — маскотом[70]. У морпехов были дворняжки всех видов, бойцы спецназа ВМС держали боевых петухов. Аппалуса была уникальна.

Ради нее врач подразделения занялся изучением ветеринарной медицины. Специалисты по вооружению чистили ее скребницей и оборудовали эмалированную ванну, чтобы у лошадки постоянно была свежая, проточная вода. Они теперь знали, какую именно овсяницу она предпочитает, запасали прессованное сено на зиму и — прежде чем в долину запретили въезд в конце августа и было прекращено движение через Рио-Гранде — выменяли у хозяев ранчо близ Таоса восьмидесятифунтовые мешки овса в количестве достаточном, чтобы накормить кавалерию. Солдаты регулярно прочесывали поле и, если находили, тотчас убивали гремучих змей. Они посменно спали в палатке у конюшни, охраняя Аппалусу от койотов. В шутку они говорили, что теперь Натану Ли придется забирать ее силой. Он отвечал им в том же тоне: они даже не узнают, что ее нет в стойле, так тихо он уйдет ночью, когда решит унести ноги из Месы. Солдатам его слова пришлись по душе. Они полагали, что из Лос-Аламоса никто не уйдет, по крайней мере до тех пор, пока не найдут вакцину или не грянет столь широко обсуждаемый, но почти мифический День эвакуации.

Для Натана Ли Аппалуса была обещанием, данным самому себе, связующей нитью со временем, предшествовавшим его появлению здесь. Он навещал ее изредка, как правило, после ночи ярких и отчетливых сновидений. В той или иной форме его ночные кошмары были связаны с дочерью. То Грейс звала его, то лицо ее на фотографии вдруг обращалось в череп. Он просыпался мокрый от пота, но искал в себе чувство благодарности кошмарам. Они не были настолько сильны, чтобы одолеть его хорошие сны, в которые все чаще и чаще приходила Миранда. Он ощущал, как крепнет их дружба, а они все больше привязываются друг к другу. Регулярно повторялось одно и то же сновидение: ноги его превращаются в корни дерева и врастают в скалистую почву Лос-Аламоса. В этом же сне он поднимал голову — его руки были не руками, но ветвями, а сам он умещался на краю отвесного утеса над долиной. И так захватывало дух от щемящей красоты, что он от этих снов просыпался в поту.

Но Аппалуса успокаивала его ночные страхи. Один вид ее умерял чувство вины и совершённого предательства. Придет день — он ускачет верхом на ней. Он сохранит верность дочери.

Привезти Тару сюда было абсолютно правильным решением. Скоро минует два месяца с того дня, как он впервые нарушил ее изоляцию. С тех пор армия врачей и охранников работала с девочкой, приучая ее к обществу людей. Капитан с женой давно хотели забрать ее к себе домой, но сама Тара не была готова к этому. Она по-прежнему была диким, социально неадаптированным ребенком. Ее редкие экскурсии в Лос-Аламос обращались в маленькие катастрофы: вспышка ярости на базаре, дикий визг на детской площадке, еще один инцидент с фекалиями и другие подобные срывы вновь возвращали ее в клетку своего одиночества. Натан Ли считал, что поведение Тары во многом обусловлено ее пленением, в котором девочка мучилась с самого рождения. Люди искали причины буйства девочки, ссылаясь на ее неандертальские особенности, словно она была умственно неполноценной. Это больно уязвляло Натана Ли. И все же в разгар любого из своих приступов Тара становилась маленьким опасным зверенышем: ей нельзя было играть с другими детьми. Пока что. Или никогда.

И вот он повез ее к лошади. Возможно, лучше было бы привезти Аппалусу к ней, но девочке выход на двор был запрещен. Во-первых, ежедневно, с утра до вечера, он был оккупирован клонами, к тому же врачи — и Натан Ли инстинктивно следовал этому запрету — не разрешали знакомить девочку с мужчинами из «Года Зеро». Не исключено, что они отнесутся к ней тепло, как к младшей сестренке, но, с другой стороны, все они сами были душевно израненными. В лучшем случае, общение с девочкой переполошит их, натолкнув на мысль о том, что вот-вот прибудет женская часть их семей. В худшем — все могло закончиться ужасно: они ведь были в свое время казнены. Натан Ли до сих пор не знал, насколько тяжкими были их преступления.

Визит Тары готовился заранее. Лагерь спецназа разместился на нескольких акрах к востоку от заброшенного исследовательского корпуса, и для сегодняшнего посещения служивые привязали Аппалусу в середине пустыря, где никто не смог бы ее отвлечь. Вокруг не было ни души.

Натан Ли и Тара шли неспешно по рыжевато-бурой земле. Она все время останавливалась, зачарованная кузнечиками, божьими коровками и камушками. Он растер в пальцах стебелек полыни и дал ей понюхать.

— Смотри! — то и дело восклицала Тара.

Он не стал говорить ей про лошадь. Пусть найдет сама.

При виде Аппалусы Тара застыла. Лошадь беззаботно объедала кустики сухой травы, помахивая длинным хвостом. Она была под седлом. Гриву ей заботливо расчесали. Аппалуса была красива.

— Подойдем ближе? — предложил Натан Ли.

Тара крепко держалась за его руку. Она испугалась, как и любой ребенок при виде огромного животного, и со всех сил зажала в коричневом кулачке свою белобрысую Барби.

Аппалуса продолжала хрумкать травой, хотя повернула уши, фиксируя появление гостей. Они подошли совсем близко.

— Потрогай ее, — предложил Натан Ли, проводя руками по черно-белым пятнистым бокам.

Тара прижала кончик пальца к коже мускулистой грудной клетки животного. Кобыла подняла голову взглянуть на маленькое существо, и Тара шмыгнула за спину Натана Ли.

— Она хочет взглянуть на тебя, — сказал он. — Понюхать. — Большие ноздри лошади трепетали. — По-моему, ты ей нравишься.

Тара потеряла дар речи.

— Взгляни, у тебя такие же волосы.

Он приподнял грязно-белую гриву и убрал руку, дав упасть каскаду жестких волос. Тара запустила в них пальцы, едва дыша от благоговейного страха прикосновения к сказочному зверю.

Натан Ли запасся угощением с фермерского базара Лос-Аламоса. На крышах многоквартирных домов люди строили теплицы, вскапывали грядки в парках и на открытых участках леса. Вегетационный период выдался в этом году необычайно долгим. В течение последних недель с прилавков не исчезали стручковый горох, зеленый и красный перец, початки кукурузы и маиса, круглые пушечные ядра мускусной дыни, на вкус как влажный сахар, тыквы, головки салата, базилик, тимьян, лук и толстые поленца моркови.

— На, дай ей.

Он помог Таре с первой морковкой. Вдвоем они протянули угощение лошади, и та взяла его сильными губами. Мощные зубы в одно мгновение перемололи лакомство. Аппалуса потянулась мордой, прося еще. На этот раз помощь Таре не понадобилась. Девочка и лошадь признали друг друга.

— Хочешь прокатиться на ней?

Тара не поняла его. С таким же успехом он мог бы предложить: «Давай полетаем». Натан Ли первым взобрался в седло, затем наклонился и протянул руки Таре. Ей еще не исполнилось пяти лет, но она была мускулистой и весила шестьдесят фунтов.

Обвив девочку руками, Натан Ли чуть толкнул лошадь пятками. Тара задрожала.

— Остановиться? — спросил он.

— Нет, — прошептала она.

Медленным шагом они направились к краю столовой горы. На обратном пути он показал ей, как держать поводья. Они спешились.

— Хочешь еще немного покататься? — спросил он.

— Да, — прошептала она.

Он снял седло, затем одеяло. Поднял Тару на широкую, теплую спину лошади и долго вел ее в поводу. Так они бродили до конца дня. К вечеру он возвратил животное в лагерь спецназа.

— Можно Таре приехать покататься еще? — спросил он солдат.

Затаив дыхание, Тара ждала ответа, сидя на спине Аппалусы.

Один из бойцов погладил лошадь.

— По-моему, неплохая идея. — Солдат сделал вид, что обращается к животному. — А ты как думаешь?

Тара округлила глаза. Неужели Аппалуса умеет разговаривать?

В этот момент на нос лошади уселась муха. Аппалуса резко подняла и опустила морду. Ответ был ясен как день. Девчушка не шевелилась, словно пораженная громом. Натан Ли дал ей посидеть верхом еще немного. Ночью ему снился этот счастливый день.

Неделю спустя

Немногие из распятых делились впечатлениями о том, как они умирали на кресте и что было потом. Нельзя назвать противоестественным горячее желание жителей Лос-Аламоса узнать об этом поподробнее. Ведь они сами находились под угрозой исчезновения, поэтому донимали Натана Ли на улицах, по электронной почте или телефону, умоляя расспросить клонов об «этой смерти». Они мечтали хоть одним глазком взглянуть на нее такую, какой она описана в Библии: «немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложив руки, полежишь»[71]. Вот только Натану Ли было до жути боязно спрашивать об этом у клонов.

Этим летом Лос-Аламос почти утратил контакт с Америкой. Информационная технология не пришла в упадок, постепенно разрушаясь регион за регионом, как некоторые предсказывали. Все рухнуло в одночасье. Сегодня еще шли трансляции из Сент-Джорджа, Линкольна и Ларами: испуганные говорящие головы, бессвязные кадры видеопутешествий, — а назавтра экраны словно ослепли. Передачи элементарно прекратились. Впоследствии случались спорадические всплески — репортажи коротковолновиков-любителей, но спутники оставались битком набитыми устаревшими изображениями и данными, которые еще предстояло обработать. Происшедшее напоминало внезапный обвал в Америке, словно ее подключили к темноте, уже поглотившей Азию, Африку и Европу. И все равно Натан Ли цеплялся за надежду. Он отказывался верить, что молчание означает опустошение. Люди — города, целые регионы, племена — попрятались, вот и все. Там, за стенами, всюду оставалась жизнь. И его дочь. Жизнь — на этот вопрос он искал ответы, стараясь не думать о смерти.

Несколько раз Натан Ли все же спрашивал о ней у клонов: как они приняли свою смерть и что лежало за ней, но те уклонялись от ответа.

— Ты знаешь не хуже нас, — говорили они.

И дело было не в том, что они забыли. Лица мрачнели. В их глазах ему мерещилась затаенная ненависть. Они помнили, но против воли. Со временем Натан Ли осознал, что висеть на кресте было страшным унижением. Неважно, какие муки они испытали, именно память о перенесенном стыде жалила больнее всего. Голые и осыпаемые бранью — у них отобрали честь, доброе имя и земли. Их смерти обрекли на проклятие их семьи, и они знали это. Вот почему они замалчивали подробности.

Натана Ли поражала глубина чувства собственного достоинства у этих людей. Как их писец, он выслушивал диктуемые домой послания о нынешней жизни, и, как правило, они трактовали свое возрождение как величайшее благо или как шанс начать с нуля: новая земля, новые возможности. Они видели в себе пионеров или, как минимум, попутчиков. Пленение странными демонами было всего лишь этапом путешествия, который не будет длиться вечно. Они вели себя так, словно их скот, и фруктовые сады, и ремесло не пострадали в той, прошлой жизни. Некоторые подробно расписывали, как бы им хотелось, чтобы жены, или братья, или сыновья заботились о повседневных делах во время их отсутствия. «Больше трех шекелей не давай, — наставлял один свою жену. — И прошу, даже не заговаривай с Илией. Я никогда не доверял его бесстыжим глазам. И что бы ни стряслось, не зови его».

Дни напролет Натан Ли сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, выслушивая и записывая их откровения. К пятой неделе он уже понимал так много в их речи, что Иззи мог быть свободен по нескольку часов без перерыва. Иззи это было на руку: он постоянно крутился среди клонов. Когда во дворе неожиданно звенел смех, Иззи оказывался в центре веселья. Потом он всегда пытался объяснить шутки Натану Ли. Часто они были связаны с говорящей рыбой, или странствующими торговцами, или дочерьми скотовода — коротенькие зарисовки из жизни два тысячелетия назад.

Время от времени Натан Ли вставал походить, размять затекшие мышцы. В это утро Джошуа, худощавый человек с длинными пальцами рук и ног, описывал свою роль в великой битве. Мордехай, уродливый мужчина с большими ушами, каждый день похвалялся, как соблазнил жену римского центуриона. Он в деталях расписывал слушателям ее круглые бедра и стоны экстаза. Михей заявлял о своем достатке: мол, его гурт овец в пятьдесят голов к этому времени уже наверняка вырос до пяти сотен.

— Выходит, нет среди них убийц или воров? — спросил как-то Натан Ли Иззи.

— А вы тоже заметили? — откликнулся Иззи. — Никогда не встречал в одном месте столько патриотов, благородных вельмож, политических узников и мучеников веры.

Натан Ли словно вновь перенесся в Катманду — бурлящий котел фантазий и реальности, бесчестья и славы.

Но больше всего его по-прежнему занимали одиночки-нелюдимы, державшиеся в стороне от всех. Они вели себя так, словно не испытывали нужды ни похваляться, ни отправлять письма. Они стояли у огня, ели, нарезали по двору круги, но говорили редко. Среди них был и беглец. Натан Ли считал, что именно ему есть что рассказать, больше чем остальным: ведь этот человек успел мельком взглянуть на мир за пределами неволи. Но до сих пор он добровольно выдал лишь свое имя — Бен. Хотя он никогда и никому не говорил о своем побеге, остальные узники догадались об этом эпизоде. По шрамам на лице и теле.

Тема побега становилась все популярнее. Взгляды узников постоянно стреляли вдоль верхушек стен. Не ведая, что Натан Ли с Иззи по сути были их тюремщиками и что двор буквально утыкан микрофонами, клоны не таясь обсуждали способы выбраться на волю. Натан Ли обнаружил, что картина Иоанна с кораблем маскирует глубокие пазы, которые могут быть использованы как точки опоры для ног.

Как-то днем небольшая делегация подошла к Бену, прикидываясь, что молятся, и Натан Ли, заинтересовавшись, навострил уши. Они обратились к беглецу с почтением, как к маал-паа-наа, то есть к учителю.

— Каково оно там, за стенами? — спросили они.

— Там железный город. За ним — пустыня, — неприветливо и мрачно ответил Бен.

— Есть ли там вода? Волки?

— Погибшая земля, — сказал он. — Даже деревья мертвые.

— А деревни?

— Все опустели.

— Мы готовимся. — Они приглашали его участвовать.

— А что вы будете делать там?

— Искать наши дома, что же еще?

Он презрительно фыркнул.

— Помоги нам, маал-паа-наа.

На всякий случай Натан Ли предупредил об этом разговоре капитана. Он не хотел, чтобы охранники переусердствовали.

— Все пока только на словах, — сказал он. — И потом, они доверяют мне. Если что-то начнется, я сразу узнаю, и побег удастся предотвратить.

Капитан не выглядел встревоженным.

— Приятно видеть в них крупицы энергии.

Миранда слышала о готовящемся побеге. Она заговорила об этом как-то вечером у кромки крыши здания «Альфы». Они с Натаном Ли частенько удирали сюда ненадолго — перекусить на свежем воздухе, чтобы затем вернуться к работе. Там, наверху, постелив старенькое дешевое индейское одеяло на гравий, они любовались видом на западную оконечность долины, огнями Лос-Аламоса за мостом на севере. Обычно они хватали что было под рукой и бежали по лестнице наверх. Сегодня угощались яблоками и ореховым маслом.

— А что, если и вправду рискнут? — спросила Миранда. — Тебя не было, когда удрал Бен. В городе поднялась настоящая паника. А сам он едва не погиб.

— Не волнуйся. Побег одиночки — это взрыв отчаяния либо внезапно подвернувшийся шанс. Массовое бегство — совсем иное. Много времени требуется на то, чтобы прийти к согласию. Такое случается редко.

Натан Ли рассказал ей о группе маоистов, сговорившихся бежать из Бадригхота, его тюрьмы в Катманду.

— Они без конца совещались, — рассказывал он. — Это длилось месяцами. И вот конспираторы подготовили до мелочей продуманный план. Но без веры он бесполезен. Прежде всего необходима внутренняя убежденность, что свобода возможна. Маоистам не удалось перепилить железные цепи. Они даже не добрались до стены. С клонами будет то же самое.

— Но они могли бы. И ты хочешь этого.

— Не будет ничего.

— А чему ты так радуешься? — спросила Миранда. — Даже если им удастся бежать, их прикончит вирус.

— Ты говорила, их иммунная система имеет перед нашей преимущество, — напомнил Натан Ли. — У них останется три года.

— Все равно они обречены. Три года, а потом все. — Она махнула рукой.

— Три года, — повторил Натан Ли. — Это же немалый срок!

Она нахмурилась:

— Освободить их и тем самым обречь на гибель от чумы? Да это же все равно что сделать им инъекцию вируса.

— Я не призываю выпустить их на волю.

— Но думаешь. Что я, не вижу? Только это станет для них смертным приговором.

— Для них, — возразил он, — это будет целая жизнь.

Она страдальчески прикрыла глаза, будто он метался по комнате, распахивая ставни и впуская не нужный сейчас яркий свет.

— Три года, — сказала Миранда. — Потом они умрут. Не выживет ни один. Мы это знаем наверняка. Их двойники-клоны были подвергнуты воздействию вируса в лабораториях Южного сектора два и три года назад. Поначалу нас грели высокие надежды, потому что мы решили, будто у них иммунитет. Но потом выяснилось, что они защищены лишь от некоего слабого штамма, распространенного в начале эры. А тот, что гуляет нынче по миру, совсем не слабый. Здесь они в безопасности.

— До поры до времени, — сказал он.

— Когда найдем вакцину, у них будет вся жизнь впереди. Тридцать лет, сорок…

Натан Ли намазал ореховым маслом дольку яблока. Откусил. Миранда безоговорочно верит в излечение. «Когда», а не «если».

— Ты поставь себя на их место, — сказал он. — Встретившись с тем, с чем столкнулись они сейчас, ты бы приняла эти три года, ни минуты не колеблясь. Как и я.

Она странно посмотрела на него:

— Предложи я тебе гарантированные три года против возможных тридцати, ты взял бы три?

— Гипотетически?

— Да как угодно.

Он вдруг почувствовал необычайную легкость и отвагу, будто не осталось никаких сомнений.

— Только представь, что мы можем увидеть там, на воле, Миранда.

— Мы? — переспросила она.

Миранда наконец услышала. Она молчала, как будто давая слову повисеть в воздухе. Она могла истолковать его речи так, как хотела. Было ли это приглашение или единственное откровение, на которое он решился, беседуя с ней… или с собой?

Натан Ли всегда помнил о Грейс, каждую минуту. Это вконец лишило его сил, и свою немощь он ощущал как худшее из предательств. Его поиск обратился в муку, любовь — в болезнь, а то и хуже — в абстракцию. Он обожал свою дочь, а кого еще было любить? Теперь Натан Ли был не способен идти дальше — с Грейс либо без нее. Порой он ощущал, что задыхается, сознавая при этом: говорить вот так о свободе очень рискованно. Он страшился, что его чувства изменятся, кем же тогда он будет? Но разве мог он не мечтать?

Так и не дождавшись от Натана Ли подлинного признания, Миранда сказала:

— Вот, значит, что ты тогда сделаешь. Сбежишь?

— Я бы назвал это по-другому… — ответил он и неожиданно спросил: — Ты была в Париже?

— В Париже?

Он торопливо заговорил:

— Он будет нашим — нам все станет доступно. Или Барселона, или Вена. Лето в Альпах. Или Сирия, я знаю там интересные развалины. А Петра — потрясающее место! Удивительный полуденный свет. Красные скалы…

— Ты сейчас пытаешься соблазнить меня?

Голос ее был решительным, похоже, она анализировала создавшуюся ситуацию.

Он тотчас дал задний ход:

— Ты же сказала, мы говорим гипотетически.

— Не было такого.

— Нет, было.

— Это ты сказал.

Она говорила искренне, ни намека на игривость. Он просчитался.

— Я учусь летать, — заявил Натан Ли, избавившись от «мы». — Взял в библиотеке книги об этом. Есть даже такие программы-симуляторы. Маленький самолет с крылом неизменяемой геометрии. Можно передвигаться — от одного аэродрома до другого.

В своем воображении он пускался в полет среди величественных развалин небоскребов Нью-Йорка и дальше, через Атлантику, воровал, держал в руках фантастические сокровища, исследовал неизвестные регионы.

— Париж будет похож на древний Ангкор-Ват, — сказал он. — А Лувр обрастет мхом и лишайниками. От тел останутся одни кости. Можно будет пожить на пляжах греческих островов.

Миранда нахмурилась.

Он поправился:

— Или выспаться на вершине пирамиды. Все дороги открыты.

О путешествии через страну мертвых он кое-что знал. Не забывая об осторожности, можно было обогнуть весь земной шар. Мир проглотит его, но не раньше, чем он сам наестся им досыта.

— Так ты уедешь? — спросила она.

— Назовем это мечтой, — ответил он.

Любить кого-то живого — вот что важно, или хотя бы того, кто рядом. Он гнался за своей виной, пытаясь ее обогнать. Двигался словно по инерции. Если медлить и думать о том, что творится в душе, он безнадежно отстанет.

— Но ты не можешь, — сказала она.

Его сердце взыграло. Неужели она протягивает ему руку?

— По мне скучать некому, — решил проверить он.

— А как же город?

Недоверие Миранды заставило его пойти на попятный. Он никогда раньше не слышал, чтоб она говорила так, будто держит в своих руках жизнь этого города.

— Лос-Аламос?

— Да, — упорствовала она. — У нас каждый человек на счету. Ведь здесь всё.

— Что всё?

— Всё. — Миранда зачерпнула ладошкой воздух. — Спасение.

Она была предельно серьезна.

— Я думал, ты сейчас скажешь, что-то вроде «остатки цивилизации», — поддразнил он.

— И это тоже, — добавила она без паузы. — Когда погибнут все другие города, наш окажется последним.

— Достойные слова. Для надгробия, — сказал Натан Ли.

Он мечтал о заключительной большой экспедиции по руинам. А она хотела быть сиделкой цивилизации вплоть до ее последнего вздоха. От этого он ощутил, как ему одиноко, и ей, наверное, тоже.

— Ну как ты не понимаешь? — сказала она. — Придут выжившие.

— Ах, эти… — сказал он.

Недостающие звенья.

— Команды спутникового наблюдения зарегистрировали уже более семисот эпизодов выживания. В основном костры, но также огни фар и тепловое излучение от автомобильных моторов. Они есть, они двигаются, живут.

«И наследуют Землю, — подумал Натан Ли. — Чтобы заняться тем, что собираюсь делать я».

— Те, кто уцелел, — за тридевять земель, по ту сторону океана, — сказал он. — Им сюда не добраться. Они понятия не имеют о нашем существовании.

— Но отыщутся выжившие и в Америке, — тихо возразила она. — Если нашей стране суждено вымереть. Эпидемия произведет отбор.

— А почему ты думаешь, что они придут сюда?

Миранда махнула в сторону огней.

— Нас видно издалека.

— Кто они будут, эти оставшиеся в живых?

— Они станут нашей последней надеждой, — проговорила она, и ее ответ был похож на мантру. — Может быть, они выработают антитела к нынешнему вирусу Корфу…

— Нет, — прервал он Миранду. — Я говорю: кто они будут?

Она смутилась.

— Американцы. Люди с материка или мигранты с севера — из Канады…

— Поосторожней в своих мечтаниях, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы они были овцами. А если это будут волки?

Она не ответила.

— Да ты и представить себе не можешь, каково там…

Миранда отвернулась от него, обратив лицо к любимому городу.

— Возможно, тебе следует начать бояться, — сказал он.

Она поднялась на ноги.

— Я думала о тебе лучше, — сказала она.

Натан Ли слушал, как хрустели ее шаги по гравию. Хлопнула дверь. После ее ухода он остался сидеть на кромке крыши, гадая, что же на самом деле скрывалось за пределами его мечты.

Через час Натан Ли, тяжело дыша, достиг окраин Южного сектора. Он часто приходил сюда, и каждый раз вот так — прячась за деревьями, как вор в ночи. Было холодно, но пробежка согрела его. Как и всегда, Южный сектор сиял за лесом подобно острову света. Для места с такой мрачной репутацией он был непристойно ярок. Ослепительно горели «солнечные» прожекторы. Ограда сверкала, как посеребренная стена.

Будто на пост, Натан Ли регулярно приходил сюда. И всякий раз — тупик. В Южном секторе был Окс. Он хранил тайну Грейс. У Натана Ли были с собой кусачки и нож, чтобы дать ей свободу. Но не хватало силы духа. Он словно сбился с курса. Никогда прежде мир не казался ему таким безбрежным. А что, если Окс — лишь отговорка и он уже утратил ясность цели? Что, если Грейс уже мертва? Он постоянно вел борьбу со своими сомнениями.

Натан Ли приближался к кромке леса. Над мерцающим барьером тройного забора торчали макушки зданий. Он подошел еще ближе. Перспектива строений сжалась. Теперь ему были видны только вышки с охранниками, ряды колючей проволоки и предупредительные знаки.

Очищенная земля нейтральной полосы казалась ослепительно белой: здесь никогда не допускалось ни малейшей тени. Клоны хотели вырваться наружу. А ему надо было пробраться внутрь.

Его схватят. Как пить дать. Расчищенная полоса словно на ладони. Она заминирована, напичкана сенсорами, видеокамерами и патрулируется. И все равно он наверняка бы шагнул в полосу света. Но он не верил в свою судьбу.

— Натан Ли…

Он не обратил внимания на шепот. Это лес. Ветер.

Его имя прозвучало вновь. На этот раз Натан Ли пригнулся и посмотрел назад: Миранда.

Она шевельнулась на фоне плотной стены листвы. Тени легли полосами на ее силуэт. Глаза в сумраке — два зеленых огонька.

Выследила. Натана Ли встревожила не ее хитрость, а собственная беззаботность. Где она научилась так красться в ночи? Тропинок вокруг нет. Бывая здесь каждую ночь, он всякий раз сам толком не знал, с какой стороны приблизится к этому месту.

— Ты что творишь? — зашипел он.

Лес изменил ее. Это была Миранда, но совсем иная. Она отступила в глубокую тень и держалась очень уверенно. Под его ногой хрустнула ветка. Он потерял ее из виду. Миранда двигалась, и он вновь увидел ее. Тени струились, как потоки воды.

Он шел за ней — все дальше от Южного сектора. Свет почти иссяк. Миранда сбавила шаг, но не остановилась, а лишь дала ему догнать себя. Она продолжала идти в пересечении теней.

— Как ты нашла меня? — спросил он.

Она цыкнула. Выследить его нетрудно. И она проделывает это уже не в первый раз. Натан Ли был ошеломлен. Значит, Миранда наблюдала, как он прятался там, на границе света и тени. Он чувствовал себя дураком.

— Я пришел сюда поразмышлять, — сказал он.

Миранда так и не остановилась. Он с трудом поспевал за ней.

— Зачем ты губишь себя?

— Вовсе нет.

— Но собираешься.

— Собираюсь, — ожесточенно бросил он. — Все, чего я хочу, недостижимо. Я обманываю себя.

— Это глупо!

Ее охватила ярость, и она отпихнула его. Он споткнулся.

Миранда хотела было опять толкнуть его, но на этот раз Натан Ли перехватил ее запястье. И почувствовал, что вот-вот упадет, держится из последних сил. Миранда вполне могла вырвать руку. Вместо этого она притянула его к себе.

Позже они выдумали игру: один обвинял другого, что тот сорвал украдкой первый поцелуй. Затем по очереди предъявляли на него права. А потом все повторяли, снова и снова пересказывая начало, пока не соткалась история их отношений. Все любовники делают это: сплетают вокруг себя новый мир. Единственная разница в том, что у кого-то на это меньше времени, чем у других. Вот почему они так боялись не успеть.

Октябрь

Кто-то пробрался ночью во двор и повесил на изгибе ствола дерева распятие. Когда утром пришел Натан Ли, двор оказался пуст. Удар был нанесен. У дерева стоял Иззи.

— Клоны, едва увидели, кинулись к двери, — рассказал Иззи. — Они теперь ни за что не выйдут.

Натан Ли сорвал распятие. Маленькая статуэтка с широко разведенными руками. Мерзавец или сам был католиком, или украл у него распятие. У протестантов кресты «пустые»: перерождение не есть страдание.

— Кто ж это постарался? — Натан Ли вертел распятие в руках. — И зачем?

— Может, это подарок такой? — предположил Иззи. — Или символ: «Отче наш» как знак солидарности. От современных христиан — христианам ранним. Может быть, тут нет злого умысла.

Рассудок Натана Ли переполняла Миранда, ее худенькое тело, зеленые глаза. И так не хотелось ни о чем другом думать. Он бросил распятие в костер.

— Что делать будем?

— А давай придем к ним и скажем, — сострил Иззи, — мол, ребята, мы придумали религию о покойнике, приколоченном к дереву.

Они и раньше обсуждали это. Даже самые примитивные христиане в группе клонов не купятся на такое. Распятие не являлось предметом поклонения в течение многих веков после возникновения раннего христианства. Прежде чем появился культ распятия, должно было завершиться его фактическое применение.

— Они решили, что это предзнаменование грядущего, — сказал Иззи. — Если раньше и были у них сомнения, то теперь отпали. Это ад. Они в руках демонов.

Сверхъестественный мир клоны считали абсолютно реальным. Натан Ли постоянно слышал это в диктуемых ими письмах. Демонов винили во всем: в холодном воздухе, в головной и желудочной боли, их проклинали за плен и голоса в переговорных устройствах, за приступы депрессии и неуправляемые приливы гнева. Это было совсем не то, что могло появиться либо исчезнуть по их велению.

Существует гипотеза о том, что сознание, представление о собственном «я» начало формироваться не ранее двух-трех тысяч лет назад. До этого человек был не в состоянии провести грань между бытием и сознанием. Клоны «Года зеро» перешагнули этот психологический рубеж. Для большинства из них демоны и духи были всюду. В Библии рассказывается о гоэле, или духах-попечителях[72]. Сны были альтернативной реальностью. Сокровенные мысли считались голосами невидимых созданий. В те времена — сто поколений назад — люди, глядя на охваченный огнем куст, верили, что слышат глас Божий.

— Начинаем все сначала, — вздохнул Натан Ли.

— А стоит? — сказал Иззи. — Опять тащить их через все это? Может, они хотят упокоиться с миром в своих камерах.

— Нет, не хотят.

Они с Иззи подали пример, прогуливаясь мимо открытых дверей камер клонов.

— Ну, видите? — говорил клонам Иззи. — Никакой опасности.

— Нет, — упорствовали они. — Демоны караулят нас.

Ближе к концу дня, когда тени стали багровыми, во дворе появился Бен. Натан Ли сидел на корточках у костра. Над городом проходил холодный фронт. Двор с закопченными дымом стенами выглядел неуютным, как арена. Промозглый ветер кружил хороводы листьев.

Бен остановился над ним.

— Где эта штука? — спросил он о кресте.

Меж сосновых ветвей поднимались искры.

— В огне, — ответил Натан Ли. Отгоревшая часть свалилась в грязь. Он ударил по ней палкой. — Вон.

— А ты почему не боишься?

Натан Ли поискал такие слова, чтобы соответствовали его образу писца.

— Летопись нашей жизни пишет Бог.

— Если мы дозволяем Ему, — заметил Бен.

А может, он сказал: «Кроме тех случаев, когда мы не позволяем Ему», или что-то вроде того. Арамейский Натана Ли был примитивен. Бен постоял так еще минуту. Затем опустился на корточки рядом с Натаном Ли на краю костровой ямы, подобрал палку и пошевелил ею красные угли.

В проеме двери возник Иззи и поспешил к ним, шлепая сандалиями.

— Вот вы где, — сказал он.

— Здесь, здесь… — обронил Натан Ли.

Он глазами дал знак Иззи присоединяться, и тот пристроился с другого боку.

Бен обратил внимание на ступни Натана Ли с недостающими пальцами.

— Говорят, ты пытался бежать, — сказал он.

— Как и ты, — ответил Натан Ли.

В свою очередь, он показал палкой на шрамы Бена и ухо с отсутствующим кончиком.

Бен хмыкнул.

— Сдается мне, мы похожи.

Шрамы на его лице побагровели от холода или отсветов пламени. Они вились по коже, как вены.

— Двое симпатичных мужчин? — сказал Натан Ли.

Бен хмыкнул опять.

— Пожалуй, — сказал он.

Иззи переводил взгляд с одного на другого, пытаясь поспеть за ними. Или замедлиться, отстать. Он улавливал некий ритм и выжидал.

— Я вот смотрю, ты все слушаешь и слушаешь… — сказал Бен. Он хватал рукой искры, будто насекомых. — Сам когда-то был таким. Закидывал в воздух свою сеть. И вытягивал истории из ветра.

Натан Ли молчал, вызывая Бена на разговор. Ведь тот по какой-то причине разыскал его.

— Я тоже собирал истории, — сказал Бен. — Опрашивал таких людей, как они.

— Наши несчастные братья? — уточнил Натан Ли.

Глаза Бена сверкнули.

— Проклятые люди, — сказал он. — Те, что на деревьях.

«Распятия!»

— Когда мне было пятнадцать, я оставил семью и ушел странствовать, — рассказывал Бен. — Ты знаешь, как это бывает у молодых людей. Распирают вопросы, желание познать мир.

— Спроси его, — обратился Натан Ли к Иззи на английском. — Куда он ходил?

Пришло время прибегнуть к услугам Иззи. Натан Ли не хотел упустить рассказ.

Иззи — лучший переводчик — как будто сделался прозрачным: слова собеседников свободно перетекали через него от одного к другому.

— Я странствовал по Реке, — говорил Бен. — Без всякой цели брел на юг, к Мертвому морю. Это продолжалось годы. Я порой блуждал неделю, а то и месяц в полном одиночестве, иногда останавливался подработать в деревне. Много бродяг попадалось мне на пути. Время от времени я прибивался то к одной группе, то к другой. Я учился у фарисеев и саддукеев. У еретиков и язычников. Я видел чудеса. Странствующие стоики делили со мной ночлег. Давала приют колония ессеев. Они кормили меня, учили читать и писать. Через три года я покинул их. Мой учитель уговаривал меня остаться. Он гневался, и, полагаю, не без причины. Но мне надо было искать свой путь.

Бен умолк. Натан Ли подложил новое полено и пошуровал им в огне.

— Какой путь?

— Тот, что можно сыскать, лишь пройдя через самую необжитую землю — пустыню, — ответил Бен, похлопав себя рукой по груди. — Опасное было место, кишевшее бандитами, пророками и дикими животными. Я думал, такая голая земля вряд ли может скрыть правду. Но ответов я там не нашел. И вот я выбрался из долины и отправился в землю проклятых.

Иззи торопливо перевел. Оба ждали продолжения. Когда Бен снова заговорил, услуги Иззи не понадобились.

— Голгофа.

Натан Ли почувствовал, как забилось сердце. Он поднял взгляд на стены: видеокамеры были нацелены на них. Будто со стороны он увидел на экране сидящих у костра трех мужчин.

— Ты был там? — поспешно спросил Бен.

Натан Ли встретился с его глазами.

— Очень давно. — Он решил опустить подробности.

Бен продолжил свой рассказ:

— И я остался там жить.

— В Иерусалиме?

— Нет, — покачал головой Бен. — В саду. Среди деревьев.

«Голгофа?»

Натан Ли призвал себя к осторожности. Взгляд его застыл на костре. Что Бен хотел поведать ему?

— Я жил там целый год. Спал в пустых могилах, выкопанных заранее и дожидавшихся своих состоятельных хозяев. Когда их хоронили, я перебирался в другую.

— Ты спал в могилах?

— На открытом воздухе оставаться было нельзя. Холод. И собаки. Я научился спать с камнями под рукой.

— От собак? — спросил Натан Ли.

Он вспомнил Азию.

Бен кивнул.

— И от женщин. Вдов и матерей распятых. Одержимые бесами, они бродили по ночам. Их боялись даже солдаты.

Казалось, что пламя рождает видения. Смола шипела и стреляла.

— Этот запущенный сад был особенным, — сказал Бен. Он говорил, словно выстреливал очередями. — Невдалеке проходила тропа вдоль городских стен Иерусалима. Но вам это известно.

Он вдруг замолчал.

— Только совсем не так, как ты рассказываешь, — сказал Натан Ли.

Бен хмыкнул. Легонько ударил палкой по костру.

— По ночам слышно было, как плачут дети, говорят и смеются люди. Ветер приносил из-за стен запахи еды. Костров, на которых готовили пищу, и ламп было не видно — только их отсветы, золотистые, как масло. Распятые люди думали, что они спят. Но это, конечно, был не сон. Уснуть значило умереть.

Он ничего не приукрашивал. Сквозь дымку времен трудно было себе представить, как умирали люди на кресте. Спустя столетия после прекращения этого вида казни художники стали изображать Христа в красочных позах с ладонями, пробитыми гвоздями. Даже после того, как Леонардо да Винчи провел эксперименты с трупами и установил, что в подобном случае ткани человеческого тела были бы сразу же разорваны под действием его веса, гвоздь, пронзивший ладонь, остался популярным вымыслом. Введенные в заблуждение художниками и гораздыми на выдумки священниками, люди упорно верили, что смерть наступала от потери крови, пыток или остановки сердца. Лишь в двадцатом веке один врач провел медицинскую реконструкцию, с помощью которой выяснили: казненные погибали от асфиксии. Когда ноги уже не могли поддерживать тело, висящее на руках, пережималась диафрагма и наступало удушье.

— Когда всходила луна, — продолжал Бен, — тени распятий становились похожими на лесные. Помню всполохи молний над далеким морем, собаку казненного, которая пришла, улеглась у его ног и умерла там от голода, охраняя тело хозяина. Иногда они пели друг другу со своих крестов. Деревенские песни. Молитвы. Хорошо пели…

Он вновь умолк и сощурился, будто пытаясь всмотреться в глубокую дыру.

— Зачем? — спросил Натан Ли.

Бен тотчас повернулся к нему.

— Для чего ты жил с мертвыми?

Натан Ли уже сам догадался. Ему приходилось бывать на гхатах[73] по берегам рек Индии и Непала. Еще задолго до Сиддхартхи отшельники, как стервятники, собирались вокруг больного, умирающего или усопшего навеки поразмышлять о непостоянстве и страдании. Две тысячи лет назад по торговым путям текли не только специи и шелк, но и философии.

— Не с мертвыми, — поправил его Бен, — а с умирающими. Каждое утро солнце выползало из-за пустыни, над хребтом Масличной горы. — Его рука очертила в воздухе дугу. — И тогда я начинал свой круг. Я шел от креста к кресту и к деревьям, на которых были привязанные и приколоченные. Я говорил с умирающими. Они продолжали жить не один день. Если человек был силен, он мог продержаться неделю. Я садился у их ног, и мы говорили, вот так, как сейчас с тобой… О, они рассказывали мне обо всем. О своих семьях и урожае, о скоте, о неудачах и триумфах, погоде, первой женщине, сколько шекелей или динариев задолжали им соседи или остались должны они сами. Какое блаженство они испытывали, когда на солнце наползало облако. Они говорили о слабости, искушении и пороке. Они поверяли мне свои надежды.

— Надежды? — переспросил Натан Ли.

— Даже пригвожденные к дереву, усыхая заживо на солнце, они держались за свои упования. Говорили о будущем. О своих планах. Как соберут урожай и построят новую комнату в доме. Какими красивыми вырастут их дочери. Целыми днями я беседовал с ними. Когда они приближались к порогу смерти, я вставал на камень и смотрел им в глаза.

Бен поднял палец вверх, удерживая его в нескольких дюймах от лица. И остановил на нем взгляд.

— Спал в могилах, — пробормотал на английском Иззи. — Шатался среди осужденных. И на дармовщинку набирался у них опыта умирания.

— Пусть говорит, — сказал Натан Ли.

— Вам не доводилось провожать человека, распятого на кресте? — спросил Бен.

— Как это? — не понял Натан Ли.

В этот момент прогоревшее полено обрушило другие, выплеснув сноп искр. Жар костра резко спал. И сразу же они ощутили мрак и холод, лизавший спины. Подбросили дров. Натан Ли встал на четвереньки, вытянул в трубочку губы и принялся раздувать костер. Вспыхнуло пламя, и снова стало тепло. Натан Ли вернулся на свое место у края ямы. Бен опустился на корточки там, где сидел прежде. Прошло еще несколько минут, и он заговорил вновь.

— Это словно смотреть, как разводят костер.

Он обладал даром рассказчика заимствовать образы у того, что оказывалось под рукой, в данном случае — у костра.

— Путешествие человека на кресте. Поначалу дым ест глаза. Затем жар, и появляется свет. Под конец дым рассеивается.

— Не понимаю, — сказал Натан Ли.

— Сначала ты сопротивляешься, — пояснил Бен. — Борешься. И это продолжается очень долго. Но когда уже близок конец, в стене боли возникают бреши. Приходит ясность. После всей этой жестокости — покой. Так приходит Бог.

— И это ты видел в их глазах?

— Да, как в глазах новорожденного младенца. Видел Бога.

Высоко на дереве они услышали шорох. Это была птица, запутавшаяся в тенетах Иоава. Закуска Богу на утро.

— Эти умирающие, — спросил Натан Ли, — что они думали о тебе?

— Некоторые проклинали. Другие молили остаться. На кресте невыносимо одиноко. Они называли меня по-разному. В их умах я был и другом, и врагом. Я был и Божьим слугой, и дьяволом. Они называли меня братом, и сыном, и отцом, и «руу-бии».

— Таким ты себя видел? Учителем?

— Нет. Я был учеником. А они — моими учителями.

— Ты был там, чтобы спасти их? — поинтересовался Натан Ли.

— Некоторые спрашивали меня то же самое.

— Тогда зачем ты мучил их?

— А зачем вы мучаете нас?

В тоне Бена не был враждебности. Лишь проницательный ум.

«Он знает, кто мы», — подумал Натан Ли.

— Чтобы узнать вас.

Бен улыбнулся — жуткая гримаса:

— Да ведь мы остались такими же: ищем связующую нить — ту, что соединяет царей и воров, младенцев и умирающих.

Бен поводил палкой сквозь пламя, как будто выводя древние слова.

— А солдаты не прогоняли тебя? — спросил Натан Ли.

— Иногда. Большинство были рады мне. Им ведь тоже было одиноко там. Они служили на чужбине, вдали от дома. Кто-то из них жаждал похвалиться своей жестокостью. Или милосердием. О да, солдатам знакомо сострадание! За плату они могли смешать желчь с водой или дать напитанную ядом губку на палке. Некоторые делали это бесплатно. Иногда ломали распятому ноги, чтобы не затягивать пытку. Или подрезали коленные связки ножом. — Взмахом палки перед коленом Натана Ли Бен продемонстрировал, как это делалось. — После этого опираться осужденным было не на что. Через час наступал конец. Зато их избавляли от еще многих мучительных дней и ночей.

— А ты оказывал подобные милости умирающим? — спросил Натан Ли. — Желчь. Нож…

Что это было? Признание, исповедь? Был ли он убивающим ангелом?

В неровном свете костра казалось, будто шрамы ползут по лицу Бена.

— Нет. Я боялся. Вместо них солдаты могли меня самого повесить на крест. Эти тела являлись собственностью императора.

— Может, ты помогал хоронить их?

— Нет. Их оставляли висеть. Или стягивали и бросали в каменоломни на съедение птицам и зверью. Даже их имена сжирались.

— Но ведь некоторых хоронили.

— Единицы. Помню одного. Его семья подкупила солдат. В ту же ночь тело сняли. Они торопились. Надо было успеть выкопать труп раба и повесить на место казненного, иначе солдат самих бы распяли. Я тогда был совсем новичком на Голгофе. И пришел в ужас. Это казалось несправедливым: беднякам, даже мертвым, не было места в этом мире.

Заговорил Иззи:

— А знал ли ты человека, которого называли «м-шии-хаа»?

Натан Ли был удивлен и внезапностью вопроса, и серьезностью Иззи. Затем до него дошло, что тот ставит ловушку.

— Да, — ответил Бен.

— Ты видел его?

— Мессий было много…

Иззи облегченно рассмеялся. Бен как будто не обиделся. Наоборот, его удивило веселье Иззи.

— Что с тобой произошло под конец проведенного на Голгофе года? — спросил Натан Ли.

— Ушел.

— И потом вернулся.

— Не ранее чем минуло десять лет.

— Зачем вообще было возвращаться на это место?

— В самом деле, зачем? — проговорил Бен.

Он провел рукой поверх пламени.

Натан Ли глянул на Иззи. По выражению лица переводчика было видно, что он не верит в этот вздор про мессий. Бен отмалчивался добрую минуту. Натан Ли не торопил его. Пусть рассказ идет своим чередом. Но он тоже не верил.

Наконец Бен продолжил:

— Я вновь ушел странствовать. Думал, что больше никогда не вернусь в Иерусалим. Но земля словно сжалась. Тропа моя описала круг. Не знаю, как это произошло. Глаза были широко раскрыты. Ноги слушались меня. Тем не менее однажды я вновь очутился там. На этот раз и для меня нашлось дерево.

Проговорив буднично и сухо последние слова, он встал и двинулся вокруг костра, направляясь к двери.

— А ты думал, что именно так и должно было случиться? — спросил его Натан Ли.

Ясность. Покой. Бог.

— Нет. Ни минуты, — ответил Бен. — Я тогда огляделся вокруг… Сверху мир так прекрасен. Я понял, что встреча с Богом всего лишь начало. Никогда я не хотел уходить. — Сквозь пламя костра он посмотрел на Натана Ли. — Но иногда ты должен отдать свою жизнь, чтобы спасти ее.

Октябрь

К полудню родившийся в долине шквал обрушился на столовую гору. Гроза изгнала птиц с неба, а людей — с улиц. Рокотал гром, вились по небу змеи молний. Град сыпал горохом в окно спальни.

Натан Ли и Миранда едва ли заметили ненастье. Последнее время они почти перестали выходить из ее дома. Им казалось: «Альфа» — это место для антракта, уголок, где можно перевести дух. Чтобы потом вновь находить друг друга здесь.

Сидя на нем верхом, она глядела вниз, словно с огромной высоты. Он все тянулся к ней, а она опускалась к нему, пригвождая его к месту. А он вновь поднимал ее ввысь…

А гроза бушевала в унисон с ними. Они и закончили вместе — и ливень, и они. Вскоре выглянуло низкое солнце и разбросало по долине краски.

Ночь не торопилась приходить. Натан Ли и Миранда отдыхали друг у друга в объятиях и смотрели в окно, нежно переговариваясь, с наслаждением обоняя друг друга и обмениваясь мыслями. В море он открыл для себя, насколько стремительны там закаты и восходы: будто кто-то включал и выключал освещение. Здесь же, в горах, свет мешкал. И цедил цвета, как остывший мед.

Под лоскутным одеялом их руки бродили всюду, не торопясь и не ограничивая себя, запоминая ориентиры: округлость бедер, укрытые волосами впадинки и ложбинки, холмики и бугорки. Пальцы бесконечно путешествовали вдоль позвоночников. Запретная страна теперь принадлежала им.

Вот только времени для этого не было ни у одного из них. Есть более важные приоритеты. И десять лет разницы в возрасте. Он был слишком стар для нее — на целую жизнь. Ей едва исполнилось двадцать, почти что девушка-подросток. Оба по натуре одиночки. Это временное соглашение, уверяли они друг друга. «Я оставлю тебя», — говорили оба. Но сейчас им казалось: это будет длиться вечно.

Наконец стало темно, как и положено ночью. Выглянули звезды. Они провалились в забытье, согревая друг друга.

Обоих разбудил телефон. Миранда потянулась за трубкой.

— Да, — сказала она. — Да, он здесь, капитан, — произнесла одними губами Миранда, внимательно слушая.

— Что сделал? — наконец спросила она. — Он рехнулся? Мы что, их плохо кормим?

«Их», — подумал Натан Ли. Что-то с клонами. Он припомнил разговор о побеге. Наверное, один из них полез на стену. Кто же это? Снова Бен?

Миранда бросила взгляд на часы.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — сказала она капитану. — Мы же знали: это когда-нибудь случится. Что сказать? Никто не примет всерьез. — Капитан продолжал говорить. Она села и нагнулась над телефоном, длинная спина была голой. — Это шутка? Как такое могло случиться?

Капитан продолжал рассказывать.

— Ладно, не берите в голову, — отрывисто сказал Миранда. — Мы выходим.

Она повесила трубку.

— Тебе понравится, — сказала она, вставая, чтобы одеться. — Один из наших заблудших возомнил себя Спасителем. — Она бросила Натану Ли его рубашку. — Слово сказано. В камере нашего подвала объявился Иисус Христос.

— Приехали, — обронил Натан Ли, когда они с Мирандой подходили к «Альфе».

Перед зданием лаборатории колыхалась небольшая толпа. Само по себе это не предвещало ничего дурного. Остряки Лос-Аламоса уже давно бились об заклад, как скоро кому-нибудь придет в голову объявить, что кости «Года зеро» принадлежат Царю царей. Город обладал своей квотой тех, кого Иззи называл «чудилами»: то были безумцы, мятежники и не в меру суеверные. Одна только преданность рациональной науке не давала гарантий против их время от времени повторяющихся иррациональных выкрутасов. Особенно в это страшное время, когда был вполне возможен всплеск истерии. Однако в собравшейся толпе не чувствовалось никакого возбуждения.

Было очень рано, темно и холодно. До восхода солнца оставалась пара часов. Люди были в парках и свитерах; несколько пожилых женщин из Восточной Европы — в платочках, наброшенных ради возможной встречи с Иисусом. Одна держала у груди закоптелую русскую икону, подвернувшуюся весьма кстати. Толпу составляли преимущественно лабораторные техники и ночные гуляки, и это немного успокаивало.

— Эй, Миранда, Натан Ли, привет! — окликнул их молодой человек.

Микробиолог из соседнего кабинета. Любитель побросать «летающую тарелку» после ланча.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовалась у него Миранда.

Вопрос касался и всех остальных.

— Да вот, услышали новость.

Молодой человек был взвинчен.

— Вы сейчас должны находиться в постели, — сказала она собравшимся. — Или работать.

— А мы можем увидеть его?

Миранда изумленно взглянула на микробиолога:

— Вы в своем уме?

Парень стушевался и отступил в толпу.

Натан Ли взял Миранду за руку и повел внутрь.

— Нет, ты слышал? — жаловалась она. — Только посмотри на них. Они разве не знают, что это «утка»?

— Погоди, — сказал он. — Давай сначала выясним, что стряслось. Уверен, есть объяснение.

Капитан ждал их у себя. Окно его кабинета выходило на площадку перед входом, где быстро росла толпа. Двое его людей сидели бок о бок: крупный Техано и худощавый Росс. Натан Ли знал обоих. Он никогда не видел Росса таким бледным.

— Расскажите им, — велел капитан.

Он был недоволен. Черная Библия лежала на столе, заложенная желтым карандашом.

— Сидим мы в мониторной, — начал Росс и покосился на своего напарника, на лице которого отражалось явное нежелание иметь со всем этим дело. — Слышу, зовет один из пациентов. Засек время инцидента: два часа двадцать пять минут.

— Какого инцидента? — спросила Миранда.

— Он сказал «Эль-ии, эль-ии…» — Росс помедлил и смущенно взглянул на Натана Ли. — А остальное я не могу произнести. Я этих ребят не понимаю, зато хорошо знаю свой экземпляр Библии. Я проверил. Он произнес это дословно.

— Вы вообще о чем? — спросила Миранда.

— «Лаа-ма-сабок-тами», — процитировал Натан Ли.

— Точно, — кивнул Росс. — Слово в слово.

Натан Ли взял со стола Библию, распахнул ее на заложенном карандашом месте, нашел отрывок и протянул книгу Миранде.

— То, что вопрошает с креста Иисус, — пояснил он. — «Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»[74]

Миранда заглянула в книгу.

— И что? — спросила она.

— Он произнес эти слова, — сказал Росс.

— Очень удобно, — заметила она, пролистав еще несколько страниц. — Я вижу, этот отрывок здесь на арамейском. — Она опустила книгу. — Его вы и прочли ему.

Росс испуганно запротестовал:

— Нет, доктор Эббот, клянусь.

Он подался вперед, чтобы взять открытую книгу.

— Сидеть! — рыкнул капитан.

Росс показал на своего напарника:

— Да спросите у Джо. Он тоже слышал.

Джо упорно таращился в угол. Но отрицать не стал.

— Так, еще раз, — повторила Миранда: — И что?

— Хотелось бы знать, — подал голос капитан, — откуда ему известны эти слова?

— Услышал, — сказала она.

— Не мог он, во всяком случае не от нас.

— Значит, от других клонов, — сказала Миранда. — Они дни напролет толкутся там, во дворе, обмениваясь идеями. Молятся, приносят жертвы и читают проповеди друг другу. Один из них процитировал отрывок из Библии, только и всего.

— Но при их жизни Библии еще не существовало, — заметил Росс.

— Она была, так сказать, в процессе написания, — подключился Натан Ли. — Во дворе есть верующие на любой вкус и цвет. Христиане, язычники, иудеи. Сюжет Священного Писания как раз в то время и складывался.

Росс перевел взгляд на Библию:

— Он произнес эти слова в два часа двадцать пять минут.

Натан Ли взглянул на капитана, который, похоже, болезненно переживал ограниченность Росса.

— Который из них? — спросил Натан Ли.

Он и сам уже знал. Наверняка Бен. Распятие напугало всех клонов, выпустив на волю их призраков. А Иззи едва не предложил Бену объявить себя Мессией, когда они беседовали у костра.

— Это один из безымянных.

— Не Бен?

— Нет, не он.

— Зато теперь у него есть имя, — вклинилась Миранда.

— Да, мэм. Он назвался. Иисус Христос. Он сказал это мне прямо в лицо.

— В лицо? Вы что, говорили с ним?

Росс промолчал. За него ответил Джо, фыркнув, как буйвол:

— Моя вина, не успел вовремя остановить его. Маленький пендехо[75].

— Получается, вы заходили к нему в камеру? — строго спросила Миранда.

Росс отвел глаза.

— Именно это он и сделал, — снова ответил за него Джо.

Минуту помолчали. Натан Ли выглянул в окно. Толпа внизу ширилась.

— Итак, вы вошли к нему в камеру, — обратилась Миранда к Россу. — Что вы сказали?

— Спросил, правда ли, что его имя Иисус.

— Так это вы спросили его? — Миранда закрыла книгу. — А что же он ответил?

Росс чуть выпятил челюсть.

— Что он Иисус Христос.

— Ipso facto[76], — выдохнула Миранда.

Натан Ли отметил про себя, что импровизация на латыни произвела сильное впечатление и заставила Росса умолкнуть. Благоговейный трепет все еще владел им, но к ним этот страх не имел отношения.

— Вы же знаете, это невозможно, — обратилась к нему Миранда, выждав минуту.

— Но ведь написано… — ответил Росс.

Натан Ли почувствовал тяжесть в животе. Поначалу-то он решил, что это ночная забава, розыгрыш, но Росс был предельно серьезен, да и толпа под фонарями парковки продолжала расти.

Миранда похлопала ладонью по Библии:

— Давайте на минутку забудем о том, что здесь написано, хорошо? Подумайте. Эти клоны родом из римской мусорной свалки. Даже если Иисус когда-то существовал, какие, по-вашему, были шансы найти его останки?

Настал черед Росса сожалеть об их ограниченности.

— Он существовал, как пить дать. Потому что иначе не было бы Библии. И ваши шансы тут совсем ни при чем, если б он не хотел, чтоб мы его нашли. Просто он таким путем решил явиться к нам. И я был там.

Миранда вздохнула:

— Хорошо, тогда поговорим об останках. Если Христос вознесся на небеса, никаких останков не сохранилось бы. Он ведь вознесся? Это написано в Библии.

Много лет назад Натан Ли слышал, как этой теорией Окс пытался разоружить хулителей проекта «Год зеро». Сейчас же проблема была в том, что Росс не являлся хулителем.

— Он не оставил костей, — сказал Росс. — Только кровь. На всем своем пути. И об этом в Книге тоже есть. Письменный факт.

Миранда принялась листать Библию вперед и назад, словно ища недостающее место.

— Читала только один раз, — призналась она. — Но такого толкования не припоминаю.

— Здесь нет, — подсказал Росс. Он кивнул на стол капитана. — Там.

Натан Ли видел папку, когда они входили. Это было его собственное произведение, одна из биографий, составленных им на каждого клона. Он потянулся за ней, продолжая чувствовать тяжесть в животе. Росса легко можно было проигнорировать, отмахнуться от него, как от доверчивого простака. Однако Росс не упустил случая бросить вызов своей вере. Да еще и подкрепить ее. Ясное дело: он отправился прямиком в Некроархив и стал рыться там в поисках доказательства. Натан Ли распахнул папку: вот оно, черным по белому.

Клон 2YZ-87 родился тринадцать месяцев назад, второй в партии из еще девяти себе подобных. Его ДНК была воспроизведена из образца № 87 «Года зеро», деревянной щепки, пропитанной кровью. «Кровяная» реликвия, в то время как остальные — кости с Голгофы. Его генетико-археологический отчет не содержал ничего из ряда вон выходящего. Существовало два метода датирования генетических образцов. Самый надежный использовал митохондриальную ДНК, которая передавалась только по материнской линии. В итоге выяснили, что мать клона родилась за пятнадцать — тридцать лет до начала первого тысячелетия. Следовательно, сам он родился приблизительно в Год зеро. Фенотип его крови был классический левантийский. Имел предрасположенность к болезни Тея — Сакса и другим генетическим заболеваниям, поражавшим семитские народы. Ни один из его девяти братьев не выжил в лабораториях Южного сектора.

— Миранда.

Натан Ли передал ей папку. Она едва взглянула на нее.

— Это не доказывает вашего утверждения, — сказал Натан Ли Россу. К сожалению, и не опровергает, что оставляло Россу больше свободы для суждений, чем им. — Да, у нас есть человек, родившийся в первом столетии, как и еще три десятка клонов, сидящих в подвале. И ни один из них не говорит, что он Сын Божий.

— Так оно и есть, — сказал Росс.

В этот момент появился Иззи, глаза сонные, волосы торчком:

— Виноват. Примчался как можно скорее. Здесь словно рок-концерт готовят. Что стряслось?

Когда ему рассказали, Иззи воскликнул:

— Что за чушь!

Челюсть Росса выдвинулась еще на дюйм.

Натан Ли зацепил стул и уселся так, чтобы видеть глаза Росса. Возможно, парень немного упрямится, вот и все.

— Давайте еще раз вспомним, как было дело, — сказал он. Нужно лишь вынудить Росса усомниться в себе. Охраннику придется немного поволноваться, но он же сам все заварил. — Вы спросили этого человека, не зовут ли его Иисус Христос?

— Нет. — Росс был точен.

— Но вы же только что говорили нам.

— Я спросил его: «Иисус»? И все.

— А он?

— Иисус Христос.

— Христос? — спросил Иззи. — Вы в этом твердо уверены?

— Он так сказал, — ответил Росс.

— Что-то еще?

— Наговорил кучу всего. Я не понял ни слова.

— А, знаю, — объявил Иззи, — суп из камня, — и обвел всех торжествующим взглядом.

— Суп из камня, — медленно повторила Миранда.

— Вспомните, есть такая сказка. Солдат без гроша приходит в деревню. Обещает каждому пир горой из своего волшебного камня. Опускает его в котелок и идет по домам, прося добавить в суп немного овощей, мяса, специй. Вскоре наедается до отвала…

Все выжидающе смотрели на него.

— Понемногу отовсюду, — развивал свою мысль Иззи. — Наш клон слышит на дворе сказки христиан, сопоставляет, компонует — и вот вам, пожалуйста: Росс нарекает его Иисусом Христом.

— Я сказал только «Иисус», — напомнил ему Росс.

— Ну, значит, кто-то подкинул ему слово «Христос». Потому что тогда так его еще не называли.

Сощурив глаза, Росс посмотрел на Иззи.

— В те времена имя Иисус встречалось так же часто, как нынче Боб или Джон, — продолжил Иззи. — Однако почтительного «Christ»[77] не существовало. Это старинная английская сокращенная форма греческого «Христус», латинского «Христос» или в переводе с греческого на иврит — «машиах». Помазанник Божий. Имя Христос не употреблялось до написания Нового Завета — минули десятилетия после распятия. Короткая форма «Christ» явилась спустя века. Исторический Иисус не мог иметь этого слова в своем лексиконе. Не говоря уж о том, что нет в Библии ни строчки, где бы он величал себя Мессией. Понимаете? Если он называет себя Христом, значит, он не Христос. Все просто. Этот клон — самозванец. Кто-то подучил его. Фальшивка.

— Да кому это надо? — спросила Миранда.

— Понятия не имею. Шутка.

— Кто вообще мог контактировать с ним? — сказал Натан Ли. — Мы были очень осмотрительны.

— Едва ли. Неизвестный проник во двор и оставил на дереве распятие, помните? Мы можем только предположить, что это тот же шутник. Некто имеющий доступ внутрь. Кто-то из сотрудников.

Все вновь посмотрели на Росса.

— Что скажете, — обратился к нему Натан Ли. — Не вы повесили распятие на дерево? Не вы надоумили клона?

— Нет, сэр, — поклялся Росс. И добавил: — Сказать по правде, я не вижу особого вреда.

— Отчего же, Росс?

Росс взглянул на Натана Ли, словно тот был недостаточно сообразительным.

— Они же христиане.

Натан Ли хлопнул себя по коленям:

— Точно!

— Вот что хотела бы я знать: кто разболтал этот бред? — спросила Миранда. — Смотрите, толпа какая.

Росс молчал. Поддержал ее Джо.

— Pendejo! — прорычал он.

— Я звонил жене, — сознался Росс. — Просил только не рассказывать ее сестре.

— Ну не Иисус это! — простонала Миранда.

Росс поднял на нее глаза:

— Почему?

— Мы только что объяснили вам.

Росс немного подумал. Челюсть его напоминала окаменелое дерево. Натан Ли вздохнул.

— Уберите его с глаз долой, — велел капитан.

— Куда? — спросил Джо.

— Дайте ему швабру. Заставьте поменять лампочки. Не знаю. Только чтоб на пушечный выстрел не подходил к «загону». И никаких телефонов. Отсюда не выпускать. Шоу окончено.

Оба охранника ушли.

— Невероятно, — проговорила Миранда.

Они подошли к окну. Демонстрация выросла от десятков до нескольких сотен человек. В ночи блестели огоньки свечей.

— И это современные люди, — возмущался Иззи. — Как они могут искренне верить в то, что у нас в подвале Сын Божий!

Миранда показала на окно:

— Что тогда они делают здесь?

— Элементарное любопытство.

— Ага, в три часа ночи.

— Не нравится мне это, — сказал капитан. — Чревато взрывом. Надо очистить территорию.

Он взял телефон и позвонил в подразделение «Профорс». Это была до зубов вооруженная и грозная сила.

— Предельно вежливо попросите их разойтись, — приказал он. — Не исключено, что откажутся, тогда сопроводите толпу вниз по холму. У дороги надо выставить оцепление. Чтоб знали наши границы.

События разворачивались прямо на глазах. Люди обратили внимание на их освещенное окно и выжидающе замахали им. Они пели «Rock of Ages»[78].

— Они абсолютно безобидны, — запротестовал Иззи. — К тому же мы знаем этих людей.

Собравшиеся внизу и в самом деле выглядели достаточно миролюбиво: казались озабоченными тем, чтобы не задуло их свечки.

— Толпа — не люди, — возразил капитан.

— Я только хотел подчеркнуть, что это бесполезно, — сказал Иззи.

Миранда потерла виски.

— «Профорс», — сказал Натан Ли. — Они вернут всех на грешную землю. Одно их присутствие узаконит это мероприятие.

Капитан надул щеки. Выглянул в окно.

— Сделаю — плохо, не сделаю — тоже плохо. Обстановка ускользает из-под контроля. Или выходит. Один черт.

— Капитан прав, — сказала Миранда Натану Ли. — Это его работа. А у тебя — своя. Необходимо ликвидировать последствия. Срочно.

Натан Ли поднялся со стула и обратился к Иззи:

— Так, пошли к первоисточнику.

Джо вернулся на пост в мониторную. Росс отсутствовал. Джо указал на один из экранов:

— Этот.

Натан Ли подтянул кресло и склонился к монитору.

— Ну наконец-то, — пробормотал он.

Это был клон, который кричал про Египет. Он так и не назвал своего имени.

Человек сидел очень прямо на краешке кровати, словно поджидая посетителей. Широко расставленные плечевые кости напоминали хомут, телосложение было худощавым. Длинные ноги и большие руки, нечеткий абрис черной бороды и волос. После всплеска эмоций — своих криков о бронзовом небе — он казался неуверенным в себе и замкнутым, будто допустил оплошность. Но сейчас в его глазах отчетливо видны были ярость, сила и решимость. Он сделал ход: назад пути нет.

— Что тебе известно о нем? — спросил Натан Ли у Иззи.

— По-моему, тот еще зануда. Ни с кем не общается. Отшил меня несколько раз, когда я пытался поговорить с ним. В общем, ни черта я о нем не знаю, — подытожил Иззи.

— Давайте вернем запись назад, — попросил Натан Ли Джо. — Хочу услышать эту «кучу всего», о которой сказал Росс.

Отмотали пленку и прильнули к экрану. Вот Росс открыл дверь. Робко вошел в камеру и перекрестился.

— Нормально, — обронил Иззи.

Клон поднялся, глядя на вошедшего. Изучая его. Не похоже, чтобы он был встревожен или терзаем душевной мукой, хотя лишь минутой ранее простонал о том, что Бог покинул его. «Вы Иисус?» — спросил Росс на английском. Четко и ясно клон ответил: «Иисус Христос».

Росс был прав насчет «кучи всего». Клон выпалил ее с такой скоростью, да еще на арамейском, что Натан Ли не понял ни слова. Затем в открытом дверном проеме возник Джо, и Росс шмыгнул из камеры. Дверь с грохотом захлопнулась.

— Еще раз, — попросил Иззи.

После второго повтора он сказал:

— О, тебе это понравится. Прямо из Откровения Иоанна Богослова. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, который есть и был и грядет». А потом что-то о страдании и покаянии.

Натан Ли попытался припомнить сюжет Нового Завета.

— «Откровение», — сказал он. — Но оно было написано на рубеже второго века. Получается, этот парень везде и всюду. Египет. «Откровение». Старый Завет. Новый.

— В любом случае, никакой это не Иисус, — покачал головой Иззи.

Натан Ли понял, что он имел в виду. Иисус — это идол, негатив Плащаницы, кинозвезда… не человек. У Иисуса длинные светлые локоны, жидкая эспаньолка или же причудливые завитки на лбу и борода в стиле «ZZ Тор». Он в терновом венце, с голубыми либо карими глазами и прямым носом. Он был в рождественских яслях, на византийских мозаиках, мексиканских молитвенных карточках, цветных витражах, в мраморных изваяниях. Он служил источником вдохновения при создании произведений искусства, представал выдумкой монахов, Микеланжело и Мэплторпа. Разумом Натан Ли понимал: не мог это быть христианский Бог. Но что-то первобытное, доисторическое в глубине души оставляло шанс. «А что, если в той щепке был Бог?»

— Попытка привлечь внимание, — сказал Иззи. — Трюк.

Натан Ли согласился:

— А с чего вдруг сейчас-то?

— Я так думаю, дело в распятии, появившемся у нас во дворе. Терять ему нечего.

Натан Ли нахмурился.

— Если вспомнить, то распятие на дереве вроде как сигнал. Зеленый свет, команда действовать.

— Он вышел из туалета, — доложил Иззи.

— Пойдем, разберемся с ним, — сказал Натан Ли. — Много времени не займет. И все смогут идти досыпать.

Они вошли в камеру. Клон остался сидеть при их появлении.

— Шлаа-маум-оок, — поприветствовал его Натан Ли. «Мир тебе».

Клон не светился дружелюбием.

— Исмаил и Нафанаил. Зачем они посылают вас? — строго спросил он.

«Они» — то есть тюремщики и стражники.

— Они прислали нас. — Натан Ли прикинулся, что не понял.

— Кто вы? — тем же тоном спросил клон. Этот вопрос намеревались задать они сами. — Вы не те, за кого себя выдаете.

В самую точку, подумал Натан Ли. Полная камера притворщиков.

— Назови нам твое имя, — попросил Иззи.

— Ты один из них, — догадался клон.

— Имя, — повторил Иззи.

— Иишо, — ответил клон. — Люди зовут меня Иешуа. По-вашему — Иисус. Спаситель.

— Христос? — спросил Иззи.

— И так тоже.

— Людей с именем Иисус много, — сказал Натан Ли. — Ты тот, кого зовут Иисус Варавва[79]?

Это была уловка. Если Иишо просто повторяет то, что ему велели, он согласится с тем, что является «неправильным» Иисусом, то есть тем, которого не казнили. Мистификации тут же и конец.

Иишо держался высокомерно.

— Будь я лестай, вы бы относились ко мне с почтением?

— С почтением, вот как! — рявкнул на английском Иззи. — Что он о себе думает?

— Что значит «лестай»? — спросил Натан Ли.

Иззи нахмурился:

— Первый раз слышу это слово.

— Ладно, примись за него, — сказал Натан Ли. — Разбери по косточкам. Только используй его собственные слова.

Иззи выпалил фразу на арамейском. Они с клоном пообщались с минуту.

— Лестай — что-то вроде убийцы, — сказал Иззи. — Политический террорист. — Он прислушался: клон вновь заговорил. — О, еще один термин — сикарий. Как Иуда Искариот. Иуда-сикарий. Зелот.

— Осторожней, — шепнул Натан Ли. — Больше не называй ему никаких имен. Он создает себе образ из наших просчетов.

Клон заметил нерешительность Натана Ли. На лице его промелькнуло выражение довольства.

— Ну и ну, — пробормотал Натан Ли.

Иишо, если так его звали по-настоящему, разбирался в библейской истории чересчур хорошо.

В течение следующих двух часов ему задавали диктуемые логикой вопросы. Где ты родился? Перечисли членов семьи. Назови соседей. Кто был наместником? Расскажи о своих учителях. Опиши странствия. Бывал ли ты в Иерусалиме? Сколько раз? С какой целью?

Клон отвечал послушно, даже машинально. Родился в Вифлееме. В пещере. Отец был плотником, вел род от царя Давида, а тот, в свою очередь, от Авраама. Чтоб доказать это, он по памяти выдал длинный перечень имен всех предков своего отца до великих пророков. Имена эхом отлетали от стальных стен камеры.

— Так чей ты сын, — спросил Натан Ли, — Давида или Бога?

— Я Назарянин, — скромно заявил клон.

Он был абсолютно спокоен: любые несоответствия пусть распутывает допрашивающий.

— Но ты же сказал, что родился в Вифлееме? — спросил Натан Ли.

Иишо ответил:

— Устами пророка Осии говорил Бог. Он сказал: «Из Египта воззвал Я Сына Моего»[80].

«Ну вот», — подумал Натан Ли. Снова ссылка на Египет.

— Умный, — сказал он Иззи. — Он дурит нас с самого начала.

— В смысле? — не понял Иззи.

— Да он напророчил свое собственное появление. Помнишь, в самый первый день во дворе он назвал это место Египтом. Именно оттуда был вызван Сын. Следовательно, он и есть Сын.

— Но кто снабдил его цитатами из Библии?

— Копай дальше, — сказал Натан Ли. — Мы его обязательно подловим.

Иишо рассказал, что у него было четыре брата — Иаков, Иосия, Симон и Иуда — и три сестры, имена которых назвать не удосужился. Среди его учителей был Иоанн Креститель. Несколько лет он провел, странствуя по берегам Мертвого моря. Как-то раз удалился поразмышлять в пустыню. Да, он якобы набросился на менял и торговцев в Храме.

— После этого я сделался известным, за мной стали следить, — рассказывал Иишо. — Потом меня казнили.

— Кто это сделал?

Иишо наизусть пересказал Страсти Господни. В полном соответствии со свидетельствами евангелистов о порочных и злых иудеях, вероломстве и трусости. Иуда выдал его. Иишо схватили, и он предстал перед храмовой знатью — в него плевали, его били и обзывали богохульником, затем передали Понтию Пилату, который и вынес приговор. В точности как в Библии, Пилат умыл руки, вынося вердикт.

С потрясающим бесстрастием Иишо продолжил описывать свое бичевание, терновый венок, издевательства солдат и шествие по узким улочкам из западных ворот к Голгофе. Его приколотили к дереву, а крест подняли меж двух других: слева и справа висели разбойники.

— А потом я умер, — договорил он без всяких эмоций.

Натан Ли посмотрел на его запястье — под гладкой оливковой кожей виднелись голубые нити вен. Сквозь эту кость и плоть прошел гвоздь. То ли он старался забыть об этом, то ли просто лжет.

— Ты умер, — повторил Натан Ли. — Запомнил, что было после?

— Все, что можно помнить.

В общем, от колыбели до креста это было безупречное изложение сюжетной линии Евангелий.

— Кто-то написал ему сценарий, — сказал Натан Ли.

Они вновь вернулись к этому.

— Да кто? И чего ради возиться?

— Некто с кучей свободного времени. Чтобы натаскать этого парня, могли понадобиться недели или месяцы. Историю он знает назубок. Причем цитирует все на арамейском. Кто бы это ни был, наставник отлично владеет арамейским. Значит, Росс и остальные охранники отпадают. Может, это был не наш человек — скажем, визитер?

— Не знаю, — пожал плечами Иззи. — Кому-то удалось обойти систему охраны, может, даже не раз. Но не в течение же нескольких недель подряд.

— А может, его не здесь готовили? — Натан Ли вновь принялся листать папку клона 2YZ-87. — Перед доставкой сюда его полгода держали в камере в Южном секторе. Не исключено, что, пока он там сидел, кто-то снабжал его информацией о Христе.

Иззи покачал головой:

— У тебя он становится действующим лицом какого-то заговора. Автомобилем со взрывчаткой. Считаешь, кто-то отрепетировал с ним роль Иисуса, затем подсадил к нам, а потом выжидал все эти месяцы, чтобы устроить вредительство? Вот это интрига! Заранее и глубоко продуманная.

— Лучшие фальсификации так и готовятся, — сказал Натан Ли.

Но он всего лишь пытался свести концы с концами в своей дикой теории. Иззи прав. Она была надумана.

— Зачем его подбросили именно сейчас? — усомнился Иззи.

— Не знаю.

— А почему ты столько ждал и объявился не сразу? — спросил клона Иззи. — Почему именно в эту ночь?

Лицо Иишо заметно расслабилось. Простой вопрос. Он поднял палец.

— Апокалипсис настал.

Своим уверенным спокойствием он напоминал француза в Катманду.

— Люди предсказывали апокалипсисы испокон веков, — возразил Натан Ли. — Скажи ему: всякий раз, когда вечером садится солнце, кто-нибудь обязательно пророчит конец света. Какой именно апокалипсис он имеет в виду?

Ответил Иишо обстоятельно.

— Он утверждает, что видит в наших глазах горе, — перевел Иззи. — Мол, Господь Бог наслал невиданный мор — великую и затяжную чуму, болезнь смертельную. Все недуги Египта плюс хвори, о которых мы слыхом не слыхивали, поэтому все погибнут. Из-за того, что мы не повиновались Слову Божьему. Теперь наши племена вымрут. Они потеряют даже воспоминания о себе, и это худшая из смертей. И настанет безвременье, — закончил он. — Вот какой апокалипсис.

— Ладно, а кто ему рассказал про чуму?

— Может, просто очки втирает, — сказал Иззи. — Явно выделывается.

— Нет, он знает. Кто-то научил его. Попробуй, спроси — кто.

Иишо ответил:

— Глас Божий.

Он выбросил руку вверх, и на какое-то мгновение Натан Ли решил, что клон показывает на вмонтированный в потолок динамик.

— Но ведь ты громко жаловался, что Бог оставил тебя. Почему?

— Я молился, потому что я все еще на кресте, — мягко ответил Иишо. — И глубоко страдаю.

Натан Ли тяжело взглянул на него:

— Так чего же ты хочешь?

Глупый вопрос. Перед ним был узник. И хочет он того, о чем мечтает любой арестант. Свободы.

Внезапно Иишо крепко зажмурился. Он вытянул ладони вверх и начал быстро раскачиваться вперед-назад, бормоча молитвы. Натан Ли где-то видел подобное — на пути от Стены плача до Ронгбука. Что-то вроде песнопений скороговоркой, с помощью которых аскеты во всем мире изгоняют демонов, очищая свою мятущуюся душу. Сейчас Натан Ли был для Иишо не более чем фоновым шумом.

Заря едва отгорела, когда Натан Ли выбрался из подвалов «Альфы». Он залез на крышу: солнце лизало верхнюю кромку столовой горы. На улице он увидел толпу в несколько тысяч человек.

Они мирно стояли на проезжей части и не создавали давки. Здесь и там люди, отделенные желтой полицейской лентой, переговаривались с бойцами отряда «Профорс» в черной форме. Женщина протягивала им два пластиковых стаканчика с кофе. Они все заодно. Добрые соседи.

Сзади подошла Миранда.

— Информация уже в Сети. У всех на устах. Случившееся обретает собственную жизнь. Как же это просочилось в камеры под землю? — Она увидела его лицо. — Ты выглядишь совершенно разбитым.

— Просто устал. Знаешь, его речи становятся все сложнее и осмысленнее.

— Расколоть его тебе не удалось, — подытожила она.

— С ним очень трудно, — сказал Натан Ли. — Он ни разу не отступил от духа и сюжета Библии. Если принимаешь Писание за чистую монету — поверишь и ему.

— А ты?

— Нет, конечно, — ответил Натан Ли. — Этот парень сам себе не верит. Он как будто изумлен нашим вниманием. По-моему, Иисус Христос — полная ему противоположность. Настоящий Мессия по идее должен быть лидером, полководцем, выросшим в народной среде и одолевшим поработителей, — кем-то похожим на Конана Варвара. Он вроде бы приятно удивлен, даже когда мы просто слушаем его легенду о бродячем целителе, распятом на кресте. У него в голове все подробности исключительно по тексту Писания, никакой суровой правды. Слишком гладкая история. Убежден: кто-то натаскал его.

— Ты их убеди. — Миранда показала на толпу. — Сегодня ведь среда. Им на работу.

— Не все так просто.

— А нам не нужны белые листы со сносками. Мы тут под угрозой массового обмана, — сказала Миранда. — «Обесточь» его.

— Сомневаюсь, что многие из них хоть капельку верят во все это.

— Моя лаборатория оцеплена полицией, — вспыхнула Миранда.

Натан Ли видел, что толпа бесит ее. Или страшит. И дело было не в численности собравшихся, что поддавалось контролю, и не в их настрое — он не был агрессивным, и даже не во времени суток — настал час завтрака, и у большинства из них рабочий день начнется в восемь, — а в том, что изрядную часть толпы составляли ученые. Им просто не место здесь.

— Это маска, Миранда, личина. Я не могу сорвать ее. Надо его заставить сделать это.

— Ты слишком цацкаешься с ним. Клоны все уже у тебя в приятелях.

Натан Ли не знал, кто на самом деле они для него: не пациенты и не люди. Но уж точно не приятели.

— Не думаю. Во всяком случае, не он. До сегодняшнего утра я с ним не обмолвился ни словом.

— Боюсь, ты не понимаешь из-за того, что слишком близок с ними, — сказала Миранда. — «Стокгольмский синдром», только наоборот. Вместо чувства общности со своими пленниками ты сделался одним из них.

— Так и было задумано. Благодаря этому Иззи и я вошли в их круг.

— Все слишком долго тянется. — Она направилась к двери. — Пора с этим кончать.

— Что ты решила, Миранда?

— Общаясь с Иишо на его уровне, мы совершаем ошибку, — сказала она. — Теперь будем иметь с ним дело на наших условиях.

Когда Натан Ли подходил к лифтам, она уже была внизу. Он направился к камерам, но Миранда, прихватив Иззи, успела забрать Иишо на этаж клонирования. Натан Ли вернулся к лифту и врезал кулаком по кнопке.

Он нашел их в инкубационной. Иишо был в шоке. Его мир — стальная клетка и дворик с невзрачными стенами — внезапно распахнулся. В голубоватом свете этой фабрики рождения он оказался лицом к лицу с загадками генезиса, которые и вообразить себе не мог.

Натан Ли не бывал в инкубационной несколько месяцев. Клонирование в былом масштабе прекратилось. Задействован был только один резервуар. Эмбрион — почти сформировавшийся человек — свободно парил в жидкости.

— Объясни ему, — говорила Миранда Иззи.

Она держала Иишо за руку, силой заставляя его стоять лицом к прозрачной стенке резервуара. Вся кипела от ярости. В этом было что-то личное. Натан Ли никогда не видел ее такой.

— Что объяснять, Миранда? — негромко спросил Натан Ли. — Он и так в ужасе.

Ишшо не сводил глаз с резервуара. Струйки пота бежали по лицу. Вверх ногами в своем плодном мешке у них на глазах пробуждался еще не рожденный клон. Веки его распахнулись. Он уставился на Иишо.

— Не Бог его сотворил, — сказала Миранда Иишо. Она была на голову выше его. — И тебя тоже не Он. Это сделала я.

И все равно Иишо не отрекся от своих слов.

В полдень того же дня Натану Ли позвонили.

— Пакуй манатки, — приказал голос.

Время обрушилось. Годы прошли, и будто не было их. «Пакуй манатки». Призыв к оружию.

— Окс?

Натан Ли прижал к уху трубку, как бы заключая в капкан его слова. Долгие годы Натана Ли переполняла ярость. Он оставил попытки бороться с этой ненавистью, чтобы не дать ей изменить себя, надеясь, что ее огонь угаснет сам собой. Пластик щелкнул. Натан Ли ослабил сжавшие трубку пальцы.

— Где ты?

— Там, где тебе меня не достать.

— В Южном секторе, — догадался Натан Ли.

— Понимаешь, как мне неприятно сознавать, что ты шныряешь тут? — спросил Окс.

Натан Ли решил ослабить нажим. Он сделал глубокий вздох.

— Надо поговорить, Дэвид.

Окс не купился.

— Это тебе надо меня выслушать.

— Где она? — взревел Натан Ли.

— Всякому овощу свое время.

Какое еще время?

— Чума повсюду, — сказал он.

— Я принимаю дела, — сообщил ему Окс.

— Что ты принимаешь?

— Твою инквизицию. Следствие или чем ты там занимаешься с узником. Ты уходишь, а я вылезаю из кустов и иду на твою должность. У тебя не хватило квалификации.

Натана Ли застали врасплох. Все эти месяцы он дожидался момента, чтобы найти этого человека, а получилось, что тот сам разыскал его. Мутные воды немного прояснились. Исследователю библейских древностей захотелось клона. Окс наверняка все эти месяцы грыз локти от досады, наблюдая, как Натан Ли возрождает к жизни племя «Года зеро». Дискуссия об Иисусе стала последней каплей. Но тут еще одна мысль мелькнула в голове Натана Ли.

— Значит, это твоя работа, — сказал он.

Окс будто споткнулся:

— Какая работа?

— Ты забил ему голову всей этой мурой?

— О чем ты?

— Твой голос вещал ему цитаты из Библии?

— А зачем мне это надо?

На долю мгновения Окс умел показаться кротким.

Натан Ли не стал развивать тему. Его это уже не слишком волновало. Они просто менялись местами. Пусть забирает своего клона.

— Где она? — повторил вопрос Натан Ли.

— Да все готово, — сказал Окс. — Тебе осталось только уйти.

— Где?

— Знаешь, она даже понятия не имела, что ты еще жив. Когда ты сгинул, ей было всего четыре года. Лидия уничтожила все фотографии с тобой.

— Ты поговорил с ней?

— Доверься мне. — И даже зная, что это звучит нелепо, Окс добавил: — Заберешь с собой и Лидию.

— Почему ты сразу мне не рассказал?

— А тогда еще время не пришло. Условия были неподходящими. Решил придержать тебя на всякий случай.

— Значит, Грейс жива.

Голос Натана Ли стал тише. Словно отстоялся, дав осадок.

Окс уловил это спокойствие:

— Вот и молодец. Ну что ж, Натан Ли, пожалуй, пришло время тебе отправляться в путь, чтобы вывести их из бури.

10 октября

Натан Ли слышал о «палубных» чистильщиках. Они были легендой. Боевики штурмового отряда, которые периодически спускались с холма до уровня земли — или «палубы», — жили в своем лагере на самом отдаленном участке Южного сектора. В Лос-Аламосе они никогда не показывались. По слухам, эти парни были слишком жестоки, чтобы их можно было поселить по соседству с местными жителями.

Летное поле заливал свет прожекторов. К тому времени, когда Натан Ли присоединился к ним, большинство солдат отряда было в «лунных скафандрах». Вооружение самое разнообразное: штурмовые винтовки, сети, цепи, алюминиевые бейсбольные биты и складные дубинки. Их волосы были белыми от дезактивационных химикатов. Его встретили неприветливыми взглядами.

Натану Ли была понятна их враждебность. Он здесь чужак. А они живут по своим законам. Он для них — никто. Впрочем, ему было все равно. Он пришел забрать дочь.

Подготовка протекала непросто. Со снаряжением помогли такелажники. Натана Ли обрядил жилистый парень с проворными пальцами. Отбарабанил на одном дыхании:

— Это на сегодня ваша вторая кожа, костюм биозащиты «Тевлек» четвертого поколения, с иголочки. Использовать только раз, потом выбросить. Утилизацией мы не занимаемся.

Натан Ли с трудом надел на укутанные пластиком ноги пару пожарных башмаков с подбитыми сталью каблуками. Эта обувка доходила ему до колен.

— Там внизу черт-те что, — напутствовал такелажник. — Избегайте острых предметов. Битого стекла. Обрезков металла. Осколков кости — эти хуже всего, самозаражающие, кажется, так? Соображать быстро, двигаться медленно. Ноги ставьте жестко, на надежную опору. Держитесь подальше от всего, что может продырявить костюм.

— А сами сколько раз спускались? — спросил Натан Ли.

— Я? Шутите?

Три пары перчаток: латекс на латекс, а сверху — рифленый кевлар. Такелажник снабдил его наушниками — они были спрятаны под капюшоном: слушать переговоры солдат. Он также вручил Натану Ли противогаз с блоком ультрафиолетовой стерилизации.

— А это ваш верблюжий горб. — Он навесил вдоль спины Натана Ли эластичный баллон с заплечными лямками. — Здесь два галлона воды. В костюме будет жарко, захочется пить. Важно не допустить дегидратации. Водная дисциплина. Каждые пятнадцать минут дуйте понемножку отсюда. — Он протянул трубку, идущую от верблюжьего горба к губам Натана Ли. — Глюкоза и белковая смесь. Вас обследовали на клаустрофобию?

Не обследовали. Времени ни на что не оставалось.

— Я в порядке, — ответил Натан Ли.

— Лады. Когда упакуетесь, покажется немного тесно. Плюс жара, голод и обезвоживание — к концу дня захочется выпрыгнуть из костюма. Что бы ни случилось, не снимайте с себя ничего. Мы сами все сделаем при санобработке. Иногда солдата даже рвет во время рейдов. А достаточно всего-то одной несчастной секунды. Снимешь шлем, и «прости-прощай, написала она». — Такелажник, взявшись за ремни, крепко встряхнул его. — Если сломаете пломбу на шлеме, мы узнаем. Все в ваших руках. Не губите себя.

Он выложил содержимое полевого комплекта: бутылка с квартой дезинфицирующего раствора для обработки порезов, моток скотча для заделки дырок, ручной насос для откачки топлива, GPS-приемник — отслеживать свои координаты. В комплекте не было аптечки первой помощи. Намек ясен. Раненых не берут. Один порез или прокол, и тебя в любом случае списали.

— Эй, — заорал солдат, показав на его уши, — четвертый канал.

— У вас персональный вызов, — пояснил такелажник.

Он включил четвертый канал на запястном пульте Натана Ли, которому очень хотелось бы, чтобы это оказалась Миранда. Увы, звонил Окс.

— Готов к преисподней?

— Куда меня повезут?

— Терпение, сынок. Давай не будем ломать кайф томительного ожидания.

Все шло как-то неправильно. Он был уверен: Окс водит его за нос. Но разве есть выбор? Окс обладал властью тайны, и Натан Ли был здесь беспомощен.

— Могли бы отправить меня давным-давно. Я бы ушел.

— Я же сказал: тогда было слишком рано.

— Слишком рано для чего?

Они уже проходили это.

— Доверься мне, как в наши старые добрые деньки. Оставайся на связи. Будь хорошим мальчиком, слушайся меня, и мир снова покажется прекрасным.

Окс отключился.

Такелажник примотал скотчем кевларовые перчатки к запястьям, а башмаки — к ногам и наложил пластиковые щитки на локти, грудь и колени. Потом наглухо закупорил его шлем. Несильно дул нагнетаемый воздух. В ушах стоял треск. Натан Ли слышал только сообщения по радио: звуки окружающего мира были отключены. Когда такелажник слегка коснулся рукой его шлема, возникло ощущение, будто звук прилетел откуда-то издалека. Натан Ли показал два больших пальца. Парень отсалютовал в ответ.

Три десантных вертолета и один большой грузовой стояли готовые к вылету. Пилоты тоже были в «лунных скафандрах». Они напоминали астронавтов, изготовившихся к мотокроссу. Проходя мимо грузовой стальной птицы, Натан Ли разглядел в ее брюхе пустующие клетки.

Сорвавшись со столовой горы, вертолеты нырнули на север. Солдаты сидели, пристегнутые в трюме, воздух остыл. Летели высоко над долиной. Натан Ли заметил селение, через которое проходил на пути в Лос-Аламос целую вечность назад. Танка уже не было, и площадь выглядела сиротливо. Немного погодя он увидел огни костров вдоль Рио-Гранде. По шоссе брели люди.

— Паломники, — прогудело в наушниках. Это был командир группы. — Слух быстро летит. Они стали появляться вчера.

— Откуда они?

— Местные. Из Чамы, Эспаньолы и Трес-Пьедрас. Прототипы героев «Войны на бобовом поле Милагро».

Вертолеты пронеслись меж вулканов, над древним морским дном, затем пошли вправо, над Скалистыми горами вдоль Передового хребта. По черной ленте трассы I-25 не ползла ни одна машина.

Миновали Колорадо-Спрингс, заря подсветила горы и зеркальные бока самых высоких офисных башен. Ребра красного песчаника мелькали внизу. Натан Ли знал: где-то поблизости, глубоко в недрах горы Шайенн, укрывалось федеральное правительство. Как король Артур, президент, главы административно-хозяйственных управлений, Конгресс и Верховный суд впали в спячку до того дня, когда их мертвая страна вернется к жизни и вновь призовет их. Во время его путешествия в Лос-Аламос прошлым летом это место было забито грузовиками, скопившимися перед постом батальона охраны, стерегущего цитадель демократии. Нынче здесь было тихо.

Осины приоделись в багровый наряд, склоны гор отливали золотом и медью. Миновав Академию ВВС, они приблизились к плоской вершине, окольцованной танковыми ловушками и колючей проволокой. Маленькие белые тарелки радаров отследили приближение их группы. Вертолеты сели для дозаправки.

Топливные баки наполнились, и Натан Ли почувствовал, что и его мочевой пузырь уже под завязку. Он был не настолько глуп, чтобы попроситься наружу. Никаких остановок для отправления естественных надобностей в зоне заражения чумой. Натан Ли оглядел сидящих вокруг терпеливых спутников и вспомнил истории об измученных болезнями крестоносцах, остававшихся в седле, даже когда жидкие нечистоты стекали по ногам. Он сидел в своей теплой урине как ни в чем не бывало.

Вскоре они вновь были в воздухе и с грохотом шли на север. Солнце осторожно выглянуло над плоскими долинами. Насколько хватало глаз, неубранные пшеница и рожь, высокие буйные травы пастбищ пошли в семена. Поднятые несущим винтом вертолета мощные струи воздуха сгоняли с места животных. Вслед за своими похожими на резвящихся дельфинов тенями пронесся табун лошадей. Впереди обрисовался четкий, геометрически идеальный горизонт. Их цель — Денвер. Солдаты начали проверять оружие и костюмы. Стрелок у двери изготовился к бою.

Они неслись на восток через пустые пригороды. На улицах белели россыпи костей. Кружили черные стаи птиц, высматривая добычу. Натан Ли почувствовал, как в душу заползает ужас. Лето отсюда уже ушло. Америка превратилась в Азию.

«Куда послал его Окс?»

С десяток жертв чумы стояли кучкой у пруда на площадке для гольфа. Вертолет Натана Ли сделал круг — взглянуть поближе. Рядом у берега, как полусдувшиеся воздушные шары, плавали в воде тела лицом вниз. Ни один из живых не обратил внимания на вертолет. В минувшие жаркие дни большинство из них неосознанно сбросили верхнюю одежду. И сейчас они молчаливо встречали холодный рассвет.

С этой высоты Натан Ли мог разглядеть даже тропинки, протоптанные в траве. Затем увидел собак. Это были домашние питомцы по большей части крупных пород: золотые ретриверы, далматины, черные лабрадоры, большие дворняги. Своры псов теперь селились по разные стороны человечьего стада. Файдо[81] обладал глубокими инстинктами. В западной Кении Натан Ли видел гиен и диких собак, сбивающихся в стаи схожим образом, — иногда они убивали одиноких, потерявшихся собак.

Пилот завис в тридцати футах над землей, вглядываясь в жуткие оскаленные лица. Сквозь тонкую оболочку пораженных тканей Натан Ли разглядел черные комки слипшихся внутренних органов.

— Детей нет. Беременных тоже, — сообщил пилот. — Я ничего не упустил?

— Уходим отсюда, — подытожил командир.

Вертолет рванул дальше.

Следующие двадцать минут процедура повторялась несколько раз. Засекали группу стоявших на парковке, детской площадке или на автомобильной свалке, снижались, тщательно рассматривали и улетали. Вскоре вертолеты достигли бейсбольного стадиона «Курс-филд». Пересекая Америку, Натан Ли привык к мысли, что по всей стране арены стадионов использовались как гигантские изоляторы: там держали в карантине десятки тысяч жертв. Сейчас «Курс-филд» пустовал, лишь несколько сваленных в кучу тел виднелись на трибуне. То ли коллапс Денвера оказался слишком внезапным и власти не успели среагировать, то ли они поняли тщетность карантина. Вертолет Натана Ли опустился в центре поля.

Здесь пришлось поработать. Солдаты четко знали свое дело. Автоматчики заняли посты на верхних трибунах, наблюдая за подходами с улиц. Одна группа установила тарелку спутниковой связи и наладила канал с Лос-Аламосом, вторая убрала тела и обломки ворот стадиона. Натан Ли был на подхвате. А по большому счету оставался не задействован. Стоял и слушал болтовню по радио, затем попробовал сделать вызов на четвертом канале.

Окс ответил сразу — будто ждал:

— Добро пожаловать в Майл-Хай-Сити[82].

— Здесь все плохо, — сообщил Натан Ли: наверное, ему хотелось хоть какой-то поддержки.

— Будь все хорошо, тебя бы там не было, — хмыкнул Окс. — На города, где эпидемия в ранней стадии, уже махнули рукой. Слишком много невменяемых. Народ-то вооружен. Психи. Извращенцы. Участники движения за выживание. Сплошные банды громил. Группы родственников, пытающиеся защитить своих близких.

— Ты сказал, что Грейс уцелела.

На самом деле Окс не говорил этого. Натан Ли выдавал желаемое за действительное.

— Будь на связи, — сказал Окс. — Я отслеживаю твои координаты. Карта у меня есть. Мы найдем их.

Солдаты оставили пилотов с охраной, погрузили канистры с бензином на тележки и отправились воровать автомобили. Денвер был краем внедорожников. Разбившись по двое, солдаты наполняли топливом, заводили, соединяя накоротко провода зажигания, понравившиеся машины и уезжали.

Натана Ли оставили одного. Откуда-то из окна небоскреба белой стайкой летели бумаги. Он нашел «тойоту» с работающим аккумулятором и ключи в замке зажигания. В баке было еще достаточно бензина, чтобы завести двигатель, а над головой хватало места для шлема. Вот и славно. Он вышел и долил из канистры в бак. В общей сложности бензина ему должно хватить на дорогу — около шестидесяти миль в оба конца.

Окс пользовался навигатором с компьютерной картой. Натан Ли двигался, следуя его указаниям. Там, где путь преграждали брошенные машины или затопленные водой перекрестки, Окс находил ему объезды.

Так, вместе, они достигли уютного квартала, озелененного тополями и императой. В сравнении с сумбуром шоссе и сожженными торговыми галереями этот уголок казался раем. На лужайке лежал перевернутый автомобиль. Другой застыл, на полкорпуса продравшись через закрытые гаражные ворота. До последнего вздоха люди нуждались в ощущении руля в стиснутых пальцах. Коль уж не суждено управлять судьбой, то хотя бы порулить своим «фордом».

— Лейкридж-роуд, дом тысяча двадцать, — прогудел в ухо Окс. — Отработанный кирпич, разноуровневая постройка. Флюгер с петухом.

— Есть такой.

— Говори, что видишь, — сказал Окс. — Ты — мои глаза.

Натан Ли был мрачен.

«Что я здесь делаю?»

За два часа трудного пути он не обнаружил даже следа здоровых выживших. Лишь тела да блуждающие ангелы. В общем, все это напоминало охоту за призраками. Или западню.

— Входи в дом, — сказал Окс. — И не молчи. Я хочу знать, что ты видишь.

Натан Ли отключил его голос и направился к входной двери: разросшийся мятлик доходил ему до пояса. Нейлоновый флаг с бабочкой торчал из кронштейна над крыльцом. Терракотовое солнышко висело у двери. Постукивали китайские колокольчики. «Дом, милый дом», — приветствовал его коврик для ног.

Он постучал. Рука в перчатке не произвела ни малейшего звука, движения выходили скупыми и замедленными. Слышно было только свое дыхание.

Дверь не была заперта. Внутри дом словно сошел с иллюстрации в журнале «Беттер хоумз энд гарденз». Рука Лидии. Лепестки цветов рассыпались яркой порошей на белой салфеточке под вазой. Дом выглядел обжитым, но как-то недостаточно. Он был чересчур опрятным: не хватало повседневного беспорядка. Кучек вещей. Пары тапочек, сброшенных у двери. Все стояло на своих местах. Как в склепе.

На пианино лежала книга для обучения музыке по методу Судзуки с напечатанным на обложке именем Грейс. Ее руки касались клавиш. Натан Ли едва слышал звуки — пальцы в перчатках почти не ощущали нажатий.

Свидетельств людского присутствия все больше. Закрепленные скотчем на дверце холодильника рисунки из начальной школы в Аламеде: птица, дерево, дом с маленькими девочками, поливающими цветы. Ее подпись заглавными буквами. В морозильнике несколько порций растаявшего фруктового мороженого на палочке.

Дыхание Натана Ли сделалось громче. Он гнал от себя мысли. Грейс была здесь.

Доска объявлений на стене: семейные фото. Лидия со 100-ваттной улыбкой рядом с крепким бюргером с отвислым брюшком. Линда обзавелась кормильцем — больше никаких попрыгунчиков-скалолазов. Долой неудачников! Муж даже немного походил на ее братца. Внешним самодовольством. Натан Ли перевел взгляд ниже.

У Грейс не хватало двух нижних зубов. Соломенная шляпка затеняла глаза. Его рука двигалась по фотографиям, выискивая снимки с Грейс, и всякий раз он проговаривал под шлемом ее имя. У водопада, в бассейне, на горной тропе с корзинкой земляники. У нее была улыбка матери и узкое лицо Натана Ли. Во всем остальном она была сама собой — маленькой женщиной.

Он так и стоял у доски с фотографиями. Больно сжималось сердце. На этих снимках рядом с ней должен быть он. На его плечах она должна была сидеть, его рука — принимать от нее букетик одуванчиков. На его голове должен был торчать нелепый остроконечный колпак именинника. Это была единственная реальность, которой он по-настоящему хотел, — и вот он стоит здесь и видит другого мужчину, прожившего его жизнь.

Натан Ли спустился в подвал. Самое рациональное убежище. Он бы увел ее в горы или в пустыню, но если оставаться, следовало зарыться поглубже. Мелькнула нелепая мысль о сети подземных туннелей, соединяющих пригороды: целые семьи спасшихся, живущих счастливо у него под ногами.

Стены подвала оклеены обоями в цветочек, пол выложен плиткой. Ни потайной двери, ни отвалов выкопанной земли. По лестнице он поднялся на второй этаж и в спальне нашел мужа Лидии.

Самоубийство не выглядело отталкивающим. Человек принял чрезмерную дозу снотворного, улегся на коралловое с бежевым снизу стеганое одеяло и уснул. Лидии с ним не было. Она мать и должна оставаться рядом со своим ребенком.

Натан Ли двинулся в конец коридора. По-видимому, именно там находилась комната дочери. Содрогаясь от ужаса, он будто со стороны увидел, как его рука тянется к двери.

Кровать пустовала. Это оказалась ее комната, но Грейс здесь не было. Его душу озарила надежда. «Она опять это сделала!» — подумал он. Лидия надула своего избранника. Натан Ли представил, как она ускользает вместе с Грейс, оставляя простофилю-муженька сводить счеты с жизнью. Впервые он был благодарен Лидии за ее вероломство. Ведь так она, наверное, спасала Грейс. Значит, его поиски не закончились.

Натан Ли сел на кровать. Стены в комнате Грейс были розовыми. Десятки кукол, преимущественно блондинки, аккуратно расселись по полочкам. Он потянулся за щеткой для волос на туалетном столике и высвободил из щетинок длинный золотистый волос. Затем медленно перевел глаза на кукол, выглядевших неестественно опрятно. Все здесь лежало на своем месте. Ни одна кукла не пропала. Он подошел к окну и посмотрел на задний двор.

И едва не умер.

Из окна кухни ему было не видно их, укрытых густой травой. Но отсюда два белых креста бросались в глаза. Муж Лидии похоронил их, прежде чем проститься с собственной жизнью.

Натан Ли очнулся среди трав, не помня, как спускался по лестнице, как выходил из дома. Он упал на колени у креста с надписью «Грейс». И включил связь.

Окс был вне себя от гнева.

— Где тебя носило?

— Я нашел их, — выдавил Натан Ли. — Их могилы.

— Могилы? Слава богу!

— Они умерли, Окс!

— Ну конечно, умерли, — ответил Окс. — Это ж Денвер! Зато похоронены — вот что важно.

Судя по голосу, он был несказанно рад.

— Да что с тобой? — заорал Натан Ли.

Его захлестнула ярость, но она почти не касалась Окса. Бог. Холодная ящерица. Преисподняя.

— С чего ты решил, что это они? — спокойно спросил Окс.

— Он выжег на крестах их имена.

Натан Ли едва слышал собственные слова.

— Молодчина, ты сделал это! — сказал Окс. — Так, теперь спокойно. Мы почти у цели.

Муж Лидии устроил могилы на небольшом возвышении почвы заднего двора. Отсюда открывался вид на Скалистые горы. Над могилами он насыпал холмики и посадил цветы. Ревность Натана Ли немного улеглась. Этот человек был заботливым отцом для его дочери. И хорошо потрудился здесь.

— Эй, ты еще там?

— Да.

— Натан Ли! Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— Ты любишь Грейс больше всего на свете?

«Как давно они умерли?» — думал Натан Ли.

Краска на крестах вздулась и пошла пузырями. Но подсолнухи и маргаритки набрать силы не успели. Полноценного сезона для роста у них не было. Их посадили, по-видимому, в середине лета или немного позже. В августе, например. А ведь он мог успеть сюда. Если б только знал…

— Ты должен любить ее всем сердцем, — гудел Окс.

— Тебе ведь ничего не стоило всего лишь дать мне знать, — сказал Натан Ли. — И я бы оставил тебя в покое.

Теперь он понял: Окс заманил его в смертельную ловушку. Солдаты улетят без него. А Окс освободится.

— Я же сказал, рано было, — ответил Окс. — Не хотел тобой жертвовать понапрасну.

— Понапрасну?

— Я пытался привезти их в Лос-Аламос. Шесть месяцев назад. Сделал все возможное. Подкупал. Угрожал. Умолял. Ведь это моя родная сестра и племянница. Но совет — ни в какую. Миранда, скорее всего. Месть. А потом ты объявился.

«Август», — подумал Натан Ли.

Он еще мог бы взять ее на руки в последний раз. Но сил на гнев уже не оставалось.

— Не пропадай, Натан Ли. Мы ведь почти у цели.

Натан Ли почувствовал себя листом, вот-вот готовым сорваться с дерева.

Голос Окса был тверд.

— Пойди отыщи лопату, Натан Ли.

— Что?

— Мы переселим их «за забор» — так безопаснее. Но ты должен поторапливаться, — сказал Окс. — Вертолеты взлетают через три часа.

«Что он несет?»

— Натан Ли?

— Мне что, их выкапывать?

— Я все понимаю, — сказал Окс. — Наберись сил. Мы вернем их. Ты же знаком с технологией.

Так вот о чем речь.

— В смысле — клонировать их?

— Другого способа нет.

— Грейс?

— Ты знаешь, что нам потребуется. Приятного, конечно, мало, но тебе приходилось делать это и прежде. Пальчик от каждой из них. Или зуб. Поищи что-нибудь вроде садовых ножниц.

Натан Ли инстинктивно отпрянул в сторону, но сказанное Оксом звенело у него в голове.

— Есть только один способ доставить их к нам, — сказал Окс. — Они должны были умереть, чтобы жить. И тогда мы сможем предоставить им место в убежище. Моей сестре и твоей дочери. Прямо из шторма[83]. Ну, не молчи, парень.

Натан Ли оцепенел. Значит, Окс послал его сюда, чтобы он выкопал собственного ребенка?

— Ты единственный, кто может спасти ее, — убеждал голос. — Ты нужен ей.

— Нет, — выдавил Натан Ли.

— Да, — возразил Окс. — Иначе ты убьешь ее.

— Она уже умерла.

— Решайся, Натан Ли. Спроси свое сердце. Найди в себе силы. Привези то, что я прошу. Миранда воссоздаст их.

— Она не станет этого делать.

— Для тебя Миранда сделает все.

На мгновение Натан Ли увидел разрытую могилу и маленькое тельце, выкопанное из земли. Увидел ее соломенную шляпку. Протянутый букет. Он застонал.

— Скорее! — рявкнул Окс. — Вертолеты улетят, а тебя сожрут собаки. — Он то угрожал, то терпеливо уговаривал. — В тебе есть сила жизни, и она победит смерть. Грейс не заслуживает такого конца. Она была славной девчушкой. У нее есть второй шанс. Ты можешь!

Натана Ли вдруг снова обуял ужас. Да как же он посмеет вскрывать ее могилу? И как он может не посметь?

— Вперед! — заорал Окс.

Натан Ли оглянулся на руины своей памяти. Он вспомнил грозу. Дочь была совсем крошечной, спала у него на руках. За окном их вашингтонского дома выла буря, а он едва дышал, боясь ее разбудить.

Окс напирал:

— Вертолеты стартуют уже скоро. Ждать никого не будут. В темное время суток они не летают. Останешься один.

Натан Ли подавил адресованный небу крик. Кто услышит его там? Он опустил руки на земляной холмик. Лег. Прижал голову к табличке. Поиски закончены.

Он выключил голос Окса. Обнял одной рукой могилку дочери. Позже можно будет скинуть шлем. А сейчас он просто очень устал. Он закрыл глаза. Единственное, чего он хотел, — прижать к груди свою девочку.

Его разбудила сильная гроза.

Натан Ли решил, что спит. Ветер толкал его тело. Он открыл глаза: ночь. Трава и деревья метались, как в безумной пляске. Земля и мелкий гравий шуршали о шлем. Кресты дрожали.

Яркий луч ударил с неба и ослепил. В сиянии к нему спускался силуэт. С великим трудом преодолевая бурю, человек приблизился и наклонился. От нагрудных ремней вверх тянулся трос — к вертолету. Натан Ли почувствовал, как рука незнакомца крепко ухватила его запястье. Вдруг включилась радиосвязь.

— Пора, Натан Ли, — зазвучал в ушах голос. — Давай со мной.

— Мне лучше остаться, — сказал Натан Ли.

— Нет, — ответил человек. — Тебе еще рано умирать. Натан Ли чувствовал себя так, будто не спал много-много лет.

— Кто вы?

— Ваш товарищ. У вас полно друзей, Натан Ли.

Натан Ли вскинул голову в шлеме и попытался рассмотреть лицо за стеклом маски. Это капитан, его серебристые волосы.

— Я вылетел сегодня вместе с вами.

— Не видел вас.

— Миранда опасалась, Окс что-нибудь вытворит.

— Миранда?

— Я прикрывал вас.

— Я нашел мою девочку, — сообщил Натан Ли.

— Знаю, — сказал капитан.

— Я хочу побыть с ней еще чуть-чуть.

— В другой раз.

Натан Ли взял его протянутую руку.

Их обоих подняли в ночь.

Всю дорогу в Лос-Аламос они провели среди клеток, наполненных человеческими существами, связанными и сидевшими смирно. Все отловленные недавно заразились вирусом. В черном брюхе грузового отсека поблескивали их глаза.

Санобработка была скорее местом, чем процессом, — коридором меж двумя мирами. Четырнадцать дней тебя очищали, скребли, брали кровь, обследовали, держали взаперти в стерильных одиночных боксах. Все это напоминало библейское предписание: любого, кто мог быть нечист, удерживали за границами лагеря в течение надлежащего срока.

Для «палубных» чистильщиков процесс был автоматическим и вполне привычным. Но исследователей из лабораторий биозащиты иногда тут тоже закрывали, особенно после инцидентов: достаточно было иголочного прокола, крошечного пореза на костюме, неисправного клапана. Это было страшное время, когда уповали лишь на помощь молитв. Никто не знал заранее: вдруг анализ крови даст положительный результат — и в город путь тогда закрыт навсегда. В термине «санобработка» крылось искажение смысла. На самом деле, если вы заражены — спасения не ждите.

В течение первой недели единственным одеянием Натана Ли были узенькие очки для защиты глаз от радиации. Его посадили на жестокую диету: соки, водные растворы и антибиотики — пять дней. Он очень ослаб и лишь потом смог набраться сил. На вторую неделю стали выдавать бумажную одежду, ее сжигали дважды в день.

Натану Ли пришлось туго. Здесь людей как следует потрошили, но не до конца. Он отдал свое тело, но не рассудок. Стоило лишь попросить, и ему ввели бы внутривенно галлюциногены или успокоительное, как чистильщикам: для них уход от реальности был способом выжить в гибельное время.

Но Натан Ли боялся потерять то, чего почти не осталось, — самообладание и способность понимать происходящее. Он радовался, что здесь не было окон, стены металлические, а углы идеально прямые. Все устроено как надо. Он сразу же обратил на это внимание и как будто привык. Даже страшился окончания карантина, поскольку это будет означать возвращение в мир на его условиях.

Так продолжалось две недели. Двери их комнат были заперты снаружи, тела отравлены, а сами они изолированы, как серийные убийцы. Через встроенное в потолок переговорное устройство медики извинялись за каждое уготованное ему унижение и причиненную боль. Они благодарили Натана Ли за выкачанную им самим кровь и собственноручные инъекции химикатов и биоинженерных ядов, которые передавались через воздушный шлюз. Они ценили его за здравый смысл или, по крайней мере, за послушание. Через стены до его слуха долетали крики, и он понимал, что не все солдаты, пройдя эти ужасы, возвратились здоровыми.

В стену была встроена клавиатура компьютера, и у Натана Ли имелся доступ к электронным книгам, кинокартинам, видеоиграм, даже порнографическим фильмам. Но ничего из этого востребовано не было: он медитировал, стремясь очистить рассудок и эмоции. Когда всплески энергии охватывали его, он делал отжимания. Все остальное время лежал не шевелясь. И ощущал себя словно подвешенным в лучах света.

Как-то ночью врач завел с ним разговор через вмонтированное в стену акустическое устройство. Натана Ли он знал, но не назвал своего имени. Сообщил, что он персональный психиатр Натана Ли, хотя к тому и так приходил в дневное время врач этой специальности. Двойная опека, решил Натан Ли. Здесь наблюдают не только за физическим состоянием. Словно передача в формате «разговорное радио», звучал глубокой ночью мужской голос.

Он рассказывал Натану Ли о погоде, любимых книгах и многом другом. Спросил о Денвере и был поражен масштабами разорения.

— Вы семейный? — спросил Натан Ли.

— А почему вы спрашиваете?

— Вам следует увезти своих близких подальше. В горы или в пустыню, — сказал Натан Ли. — Немедля.

— Вот как? — удивился психиатр. — А как же день «Э»? День эвакуации?

То была охватившая всех идея спасения — отсидеться в соляном куполе.

— А дату уже объявили?

— Ненадолго отложили, — ответил психиатр. — Смягчающие обстоятельства.

— Что-то случилось?

— Экскаваторы вскрыли водяной карман. Никто не ожидал его в таком месте. Вода и соль — не очень хорошее сочетание. Теперь опасаются, что под угрозой едва ли не вся шахта. — Голос врача звучал чуть ли не оптимистично. — К тому же два самых нижних уровня подмыло. Сейчас откачивают воду, изо всех сил пытаясь спасти остальное.

— Люди, наверное, в панике.

— Никто не знает.

— Но вы же в курсе, — сказал Натан Ли.

— Секреты — моя работа.

— И что теперь?

— Наверное, ждать. Всегда есть «Серум-III». Серебряная пуля.

Еще один секрет.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказал Натан Ли.

— Разве Миранда не говорила вам?

Натан Ли нахмурился. Кто этот человек?

— А при чем здесь Миранда?

— Она работает над этим уже три года. По сути, клонированная кровь. Сыворотка, заряженная антителами.

— Миранда нашла лекарство?

— Нет. Антитела работают только три года. На это указывает тройка в маркировке сыворотки. Так что эта пуля не совсем серебряная. Скорее медленное самоубийство. Чтобы выжить, надо заразиться. И все равно не спасешься. Беспощадный жнец лишь дает временную отсрочку.

— Значит, убежище затоплено и лекарства нет. Веселые у вас новости, — сказал Натан Ли.

— Мне не все равно, что нас ждет.

— Вы считаете, мы заслуживаем смерти?

— Мы столько всего принимаем как должное, — ответил психиатр. — Вопрос: заслуживаем ли мы право жить?

В другой раз они беседовали о паломниках. Небольшие скопления местных вдоль Рио-Гранде, которые видел Натан Ли, разогнали. Войска сбросили листовки с угрожающими призывами вернуться по домам, после чего обработали русло долины дефолиантом «Агент оранж».

— А они все идут и идут, — рассказывал психиатр. — На этот раз все иначе. Они приходят издалека. Люди боятся их.

— Они опасны?

— Мы этого не знаем.

— Кто они?

— Последние американцы. Большинство с оружием.

— Сейчас у всех оружие. — Натан Ли убедился в этом на пути через страну. Происходящее напоминало разборки между бандитскими группировками. — Они убивают друг друга. Народ разобщен.

— Уже нет.

— А что изменилось?

— Вы никогда не искали в словаре значение понятия «апокалипсис»? — спросил вдруг психиатр. — Очень многие считают, что это лишь синоним выражения «тотальное разрушение».

Натан Ли молчал, давая ему продолжить.

— На самом деле за ним кроется целая философия о существовании обладающих особым знанием избранных, которым суждено пережить конец света. Эти праведники будут существовать на земле счастливо и вечно.

— А, да, — сказал Натан Ли, — переселение в лучший мир[84].

«Куда он клонит?»

— Очень привлекательно. Эгалитарная утопия по-американски. Содержательно. Революционно. Именно то, что могло бы примирить и собрать воедино разношерстных варваров и подонков.

— Да о чем вы?

— Я о вашем Иисусе.

Натан Ли сел. Кожу головы будто покалывали сотни иголочек. Он вдруг понял: эти ночные визиты не случайны. Психиатр исподволь внедрялся в сознание Натана Ли. Неспроста он здесь.

— Моем?

— Помилуйте, — сказал психиатр, — ведь именно вы вдохнули жизнь в эти создания. А без него люди так и оставались бы разбросанными по необъятным пустым пространствам. Теперь они нашли точку притяжения.

— Так вы о клоне? — «Неужели это все еще продолжается?»

— Да.

— Но он не Иисус Христос.

— Он им стал.

— Но это же безумие. Он — самозванец, подставное лицо.

— Скажите ему об этом.

— Говорил. Пытался. — «Что здесь заварилось, пока меня не было?»

— Я предполагал, что вы попытаетесь отречься от него.

— Он не мой, — повторил Натан Ли.

— Но вы участвовали в его сотворении. Клоны были бессловесными животными, по крайней мере большинство из них, — сказал психиатр. — Вы наделили их голосом. Соорудили им подмостки для выступлений. Я даже представить себе не мог, что кто-то способен сделать для них так много.

— Клоны совершенно безобидны. Мессия — это чей-то злой розыгрыш.

— Город был так безопасен, лишь точка на карте, — сказал психиатр. — Все было замечательно. Но теперь сюда валит всякий сброд.

И тем не менее в его голосе не было досады или возмущения.

— Армия нас защитит.

Натан Ли чувствовал, что попал в ловушку. Будто его заперли здесь по милости этого человека. Что ему надо?

— А если уже слишком поздно? — Вопрос был риторическим, без горечи.

— Кто вы? — спросил Натан Ли.

— Я всего лишь хочу поблагодарить вас.

— За что?

— За ваш вклад.

— Мой вклад во что?

— В то, что вы назвали розыгрышем, — ответил голос.

И умолк. Натан Ли крикнул в динамик на потолке, прося незнакомца вернуться. Но ответила лишь тишина. Он замолотил в дверь — никто не реагировал.

На следующее утро, когда медсестра заговорила с ним через переговорное устройство, Натан Ли спросил, как звали психиатра, беседовавшего с ним по ночам. Она проверила записи и не обнаружила такого врача: не было ни ночных психиатров, ни вызовов в это время суток. По ее интонации Натан Ли догадался: она решила, что у него галлюцинации. У нее почти все пациенты такие.

Накануне выписки Миранде разрешили ему позвонить. Содержащиеся здесь были лишены общения с близкими. Официальной причиной было то, что санобработка означала «разбор полетов» после выполнения задания и неразглашение служебной информации. На самом деле, как подозревал Натан Ли, власти не хотели, чтобы друзья и родственники видели вернувшихся с задания такими нервными и издерганными. А за время санобработки психиатры укрощали упрятанных в карантин.

Встроенный в стену монитор компьютера Натана Ли ожил, и на экране возникло лицо Миранды. Видеокамера округлила очертания ее скул. Она выглядела какой-то другой — здоровее, что ли. Он уловил это не сразу.

— Твои две недели почти вышли, — радостно сообщила она.

Он сел на кровати, сонный и мрачный. Глаза резал отраженный металлическими стенами свет. Голова была тяжелой от слишком долгого сна.

— Миранда… — проговорил он.

— Это настоящий загар? Ты сейчас смахиваешь на жиголо.

Она связалась с ним со своего «кухонного» компьютера. Натан Ли определил по длинным теням, что близится вечер. Миранда ела тост, стараясь держаться непринужденно, словно это был всего лишь очередной разговор из длинного списка.

— Я по тебе соскучился, — сказал он.

— Мне рассказали про твою дочь. Сочувствую.

Он словно поглупел от долгого бездействия.

— Что там на воле происходит? Говорят, какие-то паломники.

— Ну да. Бедолаги…

Натан Ли решил не уточнять.

— Не стоило посылать за мной капитана, — сказал он.

— Я тут ни при чем, — ответила Миранда. — Никогда не стала бы его просить. Он сам вызвался. Сказал, есть причины. Помнишь, у него произошла трагедия?

Натан Ли молчал.

— Это была благородная попытка, — сказала Миранда. — Обреченная, но возвышенная.

Натан Ли отвернулся от экрана. Он хотел не благородства, а простоты. Не желая больше испытывать тяготы и лишения, он мечтал о мягкой постели и горячей ванне. Люди восхваляли его смелые деяния, красивые душевные порывы, не понимая: он только и делал, что бежал от собственных оплошностей и ничтожности. Всю свою жизнь он страдал от недовольства собой.

— Окс уехал, — сообщила она. — Если тебе это интересно.

Миранда чуть подалась к экрану, словно желая разглядеть его реакцию.

«Окс».

— Что ты с ним сделала?

— Не я. Мой отец. Он здесь.

— Эббот приехал из убежища?

— Прилетел на вертолете. Хочет довести кое-что до ума.

О стольком надо было поговорить. Внезапно Натан Ли почувствовал, что больше не может ждать, когда его выпустят отсюда.

— Куда уехал Окс? — спросил он.

— Убрался прочь. Вниз, в долину. Успел унести ноги до того, как его депортировали. Камеры наблюдения зафиксировали, как он переходит реку по мосту. Никто не знает, куда он направился. — Она помолчала немного. — Собираешься пойти за ним?

Ему это не было нужно. Окс для него умер. Было множество способов констатировать это. Натан Ли выбрал очень осторожный:

— И потерять тебя?

Этот ответ оказался правильным. Ее губы приоткрылись, но слов она не нашла.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Его кошмары о море вернулись. Он часто видел во сне детей, а сам покидал корабль, отрезая себя от обреченных. А если бы он спас их?

Миранда подалась почти вплотную к камере. Экран исказил ее лицо.

— Не сейчас, — проговорила она. И улыбнулась. — Я тебе столько расскажу. Готовься. Я за этим и позвонила. Держись. Отец хочет познакомиться с тобой.

— Со мной?

— Сказал, это важно.

И тут до него дошло: ее лицо округлилось, зеленые глаза уже не казались такими запавшими.

— Ты беременна! — радостно выпалил он.

Она вздрогнула:

— С чего ты взял?

— Просто подумал, твой отец, мы… — Он разволновался и умолк. Это становилось уже просто жалким — его поиски семьи. Он припомнил слова, которые говорила Миранда, казалось, целую вечность назад: дарить ребенку жизнь сейчас было бы жестоким. — Извини, ошибся.

— Ложись спать, Натан Ли.

Экран монитора погас.

Этой ночью ему снова приснился русский корабль и пляшущие на черных волнах светлые пятна лиц.

На следующее утро его и капитана Иноута, облаченных в чистые комбинезоны, привезли к воротам Южного сектора и оформили выписку. За проволочным ограждением их поджидал «хаммер». Здесь, на воле, мир казался таким чистым и неиспорченным, а утренний воздух — прозрачным и стылым.

Капитан сделал несколько глубоких вдохов. От ультрафиолета его лицо обрело цвет меди, и он заметно потерял в весе. Этим утром капитан выглядел изможденным и сильно постаревшим. Натан Ли почувствовал укол стыда, словно был повинен в его страданиях.

— Спасибо, — просто сказал Натан Ли. Он не стал рассыпаться в благодарностях. — Вы в порядке?

Капитан кивнул.

— Гадкое было местечко. Но подходящее, чтобы подумать вволю, — сказал он сдержанно.

Водителю было приказано доставить Натана Ли первым.

— Вас ждет доктор Эббот.

— Подождет еще немного, — сказал Натан Ли.

Он велел водителю сначала отвезти капитана к его маленькому домику над городом. Дом прятался в соснах, а неподалеку Натан Ли увидел среди ветвей хижину из отходов древесины. Ее смастерили для Тары. Капитан неловко выбрался из машины. Натан Ли укрылся в недрах «хаммера»: не хотел, чтобы Тара видела его. Не в это утро, когда ему почти сразу же пришлось бы расстаться с ней.

Капитан повернулся к дому. Багажа у него с собой не было.

— Увидимся, — проговорил он.

Почти на самом кончике отрога столовой горы они притормозили у дома Миранды. Натан Ли подошел к двери. Во рту еще чувствовался вкус зубной пасты из Южного сектора. Еще никогда после процедур санобработки он не ощущал себя таким стерильным.

Миранда открыла дверь, не дождавшись стука. Ему показалась, что она стала выше ростом. Натан Ли чувствовал себя болезненно слабым и смущенным. Он предполагал получить «чумной» поцелуй, вошедший в моду в Лос-Аламосе: стремительное движение щеки к щеке, рот плотно сжат, никакого контакта. Она поцеловала его в губы и крепко обняла — чтобы почувствовал, как колотится ее сердце.

— Вернулся… — шепнула она.

Ее отец был на кухне: один мобильный телефон рядом с ухом, второй — в другой руке. У него были густые черные волосы, аккуратно зачесанные назад от высокого лба. Одетый строго, словно для светского раута, Пол Эббот раздавал приказы. Уголком глаза он смерил взглядом гостя. Натан Ли сразу обратил внимание на его высокий, как у Миранды, рост, такую же крепкую челюсть и длинную шею.

— Тебе надо поесть, — сказала Миранда Натану Ли.

Она налила стакан апельсинового сока из холодильника и подождала, пока он насладится прохладой и вкусом.

Все казалось таким хрупким и таинственным. Горы будто отступили на миллион миль. А фокус его зрения вдруг сжался до нескольких футов железной клетки.

— Сядь, — скомандовала Миранда. Она нервничала, и это будило в ней диктатора. — Или стой на месте.

— Я в порядке, Миранда.

Отец вытянул палец: мол, еще минутку.

Приглядевшись, Натан Ли уловил открытый вызов Миранды отцу. Он проявлялся в деталях. В раковине — немытые тарелки горой, что не в ее привычках, книги свалены на кухонном столе. Вдобавок притащила сюда из спальни статуэтку работы Матисса. Купаясь в солнечных лучах, нагая красавица приковывала к себе внимание. Маленькая негодница будто светилась изнутри — соблазнительными округлостями, бедрами, всем своим обликом.

На кухонном столе Натан Ли увидел куб из прозрачного пластика, три дюйма в основании. В его центре было подвешено нечто похожее на ампулу морфия — из тех, что солдаты кололи раненым товарищам. Он много видел таких по пути через Америку и сразу понял: в этой не морфий. Жидкость была желтоватого цвета, как сыворотки крови, которые Миранда показывала ему в морозильных камерах. Нетрудно было предположить: это именно то, что описывал его ночной собеседник, — «Серум-III».

Эббот освободился. Одним движением закрыв крышку телефона, он встал и протянул руку. Рукопожатия тоже быстро выходили из моды, но он не колебался.

— Натан Ли Свифт, — представился гость.

Под пристальным взглядом Эббота он понял: все, что могло быть известно о нем, Эббот знает, включая последний анализ крови. Самый, пожалуй, могущественный человек на планете, Эббот разве что не препарировал любовника своей дочери.

— Каково это — воссоединиться с живущими? — спросил Эббот.

Его пожатие было уверенным. Этой рукой он управлял людьми.

— Когда я улетал, листва желтела, — ответил Натан Ли. — Сейчас ее нет.

— Миранда рассказала мне о вашей трагической находке в Денвере.

Эббот сделал паузу. Закинул наживку. Хотел послушать Натана Ли, увидеть его горе… или выдержку.

— Пап, — попыталась встрять Миранда.

Эббот не сводил глаз с Натана Ли.

— Так вышло, что я не знал, — сказал Натан Ли. — Теперь их нет.

Эббот не стал больше высказывать соболезнования. Мир сейчас населяли потерянные души и скорбящие племена. Он был беспощаден к не причастным к системе — тем, кто остался снаружи. Пределы его влияния были строго ограничены, скрытые запасы обильны, но конечны. Его территория предназначалась для немногих привилегированных, и в этом Эббот ни перед кем не оправдывался.

Миранда замерла в нерешительности. Она не знала, что делать с двумя этими мужчинами. Они заняли все пространство в ее кухне и вытягивали из нее силы. Натан Ли чувствовал это.

— Сядь, — повторила она.

Эббот остался стоять. Он был удивлен.

— Миранда вам не сказала? — спросил он Натана Ли. — Она — новый директор.

— Не сказала, — покачал головой Натан Ли.

Кавендиша убрали? Он умер? А что с его клоном, подумал Натан Ли. Мелькнула причудливая мысль. В минувшие времена власть могла бы перейти к жене либо сыну, а клон, говорили, был точной копией Кавендиша, за исключением своего физического совершенства. Но трон по воле отца унаследовала Миранда. Ее готовили к власти.

Он сказал:

— Поздравляю.

Теперь Натан Ли понял, отчего Миранда так яростно защищала Лос-Аламос. Это и в самом деле был ее город. И тем не менее новый директор не светился от счастья. Столкновения с бюрократией и политиками не стали для нее радостным опытом.

— Это значит: меньше времени в лаборатории. Однако пора прекращать работу по клонированию, — рассказывал Эббот. — Под конец это был уже разворот на сто восемьдесят градусов к нам самим. И Кавендиш должен был уйти. Так полагали все. Человек пропал без вести в бою. Не выдержал накала битвы. Не знаю, чем он там занимается в Южном секторе.

Ага, не умер, подумал Натан Ли. С глаз долой, из сердца вон.

— Убытки — вот все, что я видел, — продолжал Эббот. — Отсутствие руководящей роли и личного обаяния. Нам необходима сплоченность. Единая цель. Чистая наука. Особенно сейчас, когда люди в страхе. Достаточно скоро будет готово убежище.

— Я слышал об отсрочке, — сказал Натан Ли.

Лицо Эббота изменилось. Глаза сузились.

— Вы о чем?

— Затопление. Обрушение уровней.

Эббот полоснул взглядом дочь.

— Ты сказала?

Но Миранда в этот момент смотрела на Натана Ли.

— Этого никто не должен был… — сказала она ему. — Как ты узнал?

— На санобработке, — ответил Натан Ли. — От одного из докторов. — Он показал на куб с «Серум-III». — Об этом тоже рассказал. Иммунитет на три года.

— Конкретно: что за доктор? — спросил Эббот.

— Психиатр. Ни разу не видел его, только слышал голос.

— Имя, — потребовал Эббот. — Мне нужно его имя.

— Его никогда не называли. Я спрашивал у обслуги. Они думали, я брежу.

— Что там у них творится? — угрожающе пробормотал Эббот. — Миранда, ты уверена, что это не твоих рук дело?

— Мне надо, чтобы люди жили, а не паниковали, — огрызнулась Миранда.

Эббот побарабанил костяшками пальцев по столу.

— Разберись с этим, — велел он. — Меньше всего мне хочется, чтоб какой-то провокатор…

— Кавендиш, — сказала Миранда. — У него отняли власть. Может, это он выдает секреты, сеет хаос.

— Не думаю, — отважился Натан Ли. — Голос не похож. Слишком сильный.

— Он не будет действовать настолько открыто, — сказал Эббот Миранде. — Не давай своей охране расслабляться. Кавендиш попытается вредить тебе, но не станет мешать строительству убежища. Я думаю, что он струсил. Мечтает, как и весь город, о крыше над головой, чтобы укрыться от бури.

— Но не все желают того, чего хочешь ты, — резко возразила Миранда.

Вот только горстка ученых, считавших, что убежище станет смертельной ловушкой, составляла меньшинство. Едва ли не все прочие с нетерпением дожидались, когда можно будет уйти от беды, даже если ради этого придется остаться без солнца на грядущее десятилетие или полстолетия — сколько бы ни потребовалось.

Натан Ли переводил взгляд с отца на дочь: недоверие и противостояние.

— Диссиденты, — сказал Эббот. — Маленький ничтожный союз оптимистов. Глупцы.

— Свой выбор они делают сами, — сказала Миранда.

— Вот увидишь, — презрительно фыркнул Эббот, — настанет день, и они сделают свой истинный выбор. И им станет не твоя последняя линия обороны.

— Если переживем зиму, — ответила Миранда, — нам не придется хоронить себя в братской могиле. Вымирание завершится. Чума не убьет нас.

— Эпидемия никого не минует.

— У нас есть другие варианты, — упиралась Миранда.

Эббот показал на капсулу, заключенную в куб, но не прикоснулся к нему. Миранда принесла, догадался Натан Ли. Презентация.

— Например, твоя суицидная ампула? — спросил Эббот.

— Да какое самоубийство? — возмутилась Миранда. — Там, за забором, полно выживших. Они дадут ответ. Но чтобы найти их, нужно время, а сделать это мы можем, только находясь здесь, а не в бункере. Вакцина защитит нас.

— А потом убьет. Три года… — сказал Эббот. — А я им предлагаю тридцать. Пятьдесят. Сто. И нам нет нужды пичкать себя дозированным ядом. Останутся выжившие — их отыщем мы. Или дети наших детей.

— В могиле глубиной в милю.

Эббот неожиданно прервал полемику. И улыбнулся Натану Ли:

— Прошу любить и жаловать: моя мятежная дочь во всей красе.

Будто только что заметив, Эббот взял в руки маленькую нефритовую красавицу. Это была колдовская вещь. Она могла казаться похотливой, или великолепной, или просто радующей глаз — в зависимости от того, кто держал ее в руках. Эббот повертел фигурку в луче солнца так и эдак, и Натану Ли вдруг почудилось, что он видит обнаженную Миранду в своих объятиях. Она отвела взгляд. Эббот вернул статуэтку обратно — в лужицу солнечного света. Затем взглянул на Натана Ли.

— Я хочу поговорить с вами как мужчина с мужчиной, — сказал он. — Давайте немного пройдемся. На воздухе.

Миранда попыталась протестовать.

— Вернемся через пару минут, — заверил отец.

Натан Ли вышел из дома. Эббот плотно прикрыл за ними дверь.

С наступлением холодов бабочки Миранды умерли. Вольер пустовал. Единственным напоминанием о них оставались несколько ярких пятен на земле. Эббот направился к кромке столовой горы. В десяти футах от обрыва осмотрительно развернулся.

— Близковато, — сказал он Натану Ли. — Не умею так твердо ставить ноги, как вы, альпинисты. — Это было не оправдание и не комплимент.

Натан Ли ждал.

— Я ознакомился с вашим личным делом, — сказал Эббот. — Прямо смертельный номер под куполом цирка. Падаете, но восстаете вновь. У вас удивительный талант: выходить сухим из воды. Вы всегда выживаете. — Голос его вдруг стал суровым. Мрачным и жестким. — Вот почему я сохранил вам жизнь.

Его прямота успокаивающе подействовала на Натана Ли. Он был приглашен Полом Эбботом к позднему завтраку, но не ради знакомства. Они продвигались к сути дела, и довольно быстро. Отец Миранды пришел сюда поторговаться.

Эббот вытащил из внутреннего кармана письмо и развернул его.

— Вы видели приказ о депортации? — спросил он.

— Только слышал, что он есть.

Подобные приказы были словно стрелы, превращающиеся в змей, как только их жертва погибала. Они убивали и… бесследно исчезали.

— Я тоже. Пока не наткнулся на этот. — Эббот постучал пальцем по письму. — С вашим именем.

Он вручил письмо Натану Ли. Документ формального стиля с инструкциями его подателю: арестовать и выслать Натана Ли Свифта в ближайший город или иное место, предназначенное к зачистке. Ордер был выдан Оксом. Государственный нотариус даже украсил низ документа квадратной печатью. Дата — следующий день после возвращения Натана Ли из Денвера. Не успел Натан Ли вырваться из лап смерти, как тут же Окс приговорил его умирать вновь.

Но кто-то аккуратной линией зачеркнул имя Натана Ли. А сверху написал: «Дэвид Окс». Теперь это читал ось так, будто Окс подписал самому себе смертный приговор. Натан Ли более внимательно вгляделся в инициалы на полях, заметил наспех сделанную подпись внизу. «П. Э.» — Пол Эббот.

— Берите на память, — сказал Эббот. — Миранда мне звонила. Умоляла. Вы понятия не имеете, насколько это важно для нее. Она уверяла: Окс способен подстроить любую каверзу. Мои агенты воспрепятствовали этому.

Натану Ли казалось: он видит, как проступает ненависть, даже в цвете чернил.

— Окс… — проговорил он.

— Окс уехал, — сказал Эббот. — Но он вернется. Можете на это рассчитывать.

— Сюда?

— Солт-Лейк-Сити — следующий на очереди к зачистке. Пять сотен миль по прямой. Но это очень уж далеко для моих целей. Так что я посовещался с мистером Оксом. Как мне показалось, он был искренне рад покинуть Лос-Аламос самостоятельно.

Натан Ли почувствовал оттенок глубокого коварства. Эббот пощадил — или припас — не одну жизнь, а две, и обе для какого-то более серьезного, скрытого замысла. Раскрывая перед Натаном Ли этот секрет, Эббот исподволь готовил его к тому, что потребует взамен ответной услуги.

— Скажите мне, — спросил Эббот. — Неужели Окс настолько безумен?

— Что вы имеете в виду?

— Эта мессианская лихорадка. Прямо как заболевание. Что-то похожее наблюдалось за ним прежде?

— Я вас не понимаю.

— Чудо.

— Какое чудо?

— Ладно, забудьте, — сказал Эббот. — Делу уже дан ход, все завертелось.

Натану Ли почудилось, будто он ощущает, как вокруг крутятся невидимые колеса. Его уже поместили в огромный часовой механизм. Каким бы ни было его участие, ему неминуемо придется вступать в назначенное время.

— Ваша роль проста, — объяснял ему Эббот. — До поры до времени занимайтесь тем, что считаете нужным. Беседуйте с Богом. Нюхайте розы. Живите с моей дочерью. Сделайте ее счастливой. Окружите любовью. Что бы ни случилось, будьте рядом.

Эббот вручил ему один из двух своих мобильных телефонов.

— День «Э» все ближе, — сказал он. — Я хорошо знаю Миранду. Она упрется, решив остаться здесь. Вы слышали ее. Но вы привезете ее ко мне. Она будет отчаянно сопротивляться. Не исключено, возненавидит вас на всю оставшуюся жизнь. Но вы доставите ее ко мне, в убежище.

Эббот посмотрел за спину Натану Ли на поднимающееся солнце. Сощурил глаза — две узких щелочки. Затем перевел взгляд на собеседника.

— Если кто и может меня понять, то лишь вы один, — закончил он разговор. — Я не должен потерять дочь.

На исходе октября

Отец отбыл, предоставив Миранде возможность вывести их к солнечному свету. Одним росчерком пера она уничтожила взращенную Кавендишем атмосферу скрытности, рассекретив все его исследования и распланировав семинары и конференции. Отныне лабораториям предписывалось сотрудничать, а не враждовать. Словно некое древнее орудие пытки, пресловутое распоряжение Кавендиша о депортации кануло в прошлое. Людьми вновь руководил разум, а не страх.

Переменой, вызвавшей бурные споры, был объявленный ею мораторий на опыты над людьми. Миранда прекратила «зачистки» и положила конец выращиванию клонов для медицинских экспериментов. Мораторий ошеломил исследователей, привыкших к человеческим «морским свинкам»: они сетовали, что без опытов над людьми вакцина ускользнет от них.

Миранда стояла на своем.

— Вакцина ускользнула от нас из-за опытов над людьми, — убеждала она оппонентов. — Цель больше не оправдывает средств. Продолжайте поиск. Все будет хорошо.

К ее требованиям поневоле приспосабливались. Ветер больше не гнал человеческий пепел.

Лос-Аламос вернулся к привычному графику «славно поработали — славно отдохнем»: к застольным беседам, искрящимся остроумием или будничным, к концертам Баха для школьников, джазовым вечеринкам в гаражах и мелким офисным интригам. Дети вставали по утрам, ходили на уроки, играли в видеоигры. Внешний мир казался далеким, как никогда прежде. Небо оставалось неизменно синим. Во время обеденного перерыва красивые самодельные воздушные змеи самых разных форм и цветов карабкались из лабораторий ввысь и реяли над лесом и белыми каньонами.

Натану Ли чудилось, что Миранда каждое утро немножко менялась. Ее изумрудные очи уже не горели в болезненно темных провалах глазниц. Упрямая линия скулы смягчилась, округлившись. Натан Ли наблюдал, как она спала или двигалась по кухне, и пытался подобрать верные слова о ней. С каждым днем она казалась ему все красивей. Но изменения были не только во внешности, а и в чем-то большем. Он наблюдал, как она бережно касается плеча молодой вдовы, выслушивает негодующего слесаря или преодолевает упрямство членов совета. Ее уважали. Раньше он видел это в «Альфе». Теперь ее полюбил весь город, демонстрируя преданность женщине, едва вышедшей из подросткового возраста.

Некоторое время беспокойство вызывал только Кавендиш. Не проходило и дня, чтобы он не порицал мягкотелость Миранды или не сыпал предсказаниями конца света. Его лицо, похожее на физиономию гнома, просачивалось в сеть кабельного телевидения и на экраны компьютеров. Он напыщенно разглагольствовал о заговорщиках в среде ученых, о приближении неисчислимой армии жертв чумы, о замалчивании и подавлении исследований. Он сеял тревогу, по крайней мере пытался делать это.

Однако тайные злоумышленники не обнаруживали себя. Подходы к Месе охраняли снайперы подразделения морской пехоты, и не было донесений ни о какой армии жертв, лишь о нескольких сотнях жалких паломников, возвратившихся в свой лагерь на ярко-оранжевом ложе долины. Что же до противодействия исследованиям, такой свободы, как сейчас, ученые никогда прежде не знали.

Люди пришли к выводу, что их бывший тиран никогда прежде не казался настолько деятельным, как сейчас, хотя внешне Кавендиш был похож на мертвеца. Болезнь иссушила его. Губы обтягивали зубы. Он внезапно возникал и исчезал, как привидение, оставаясь на экране, только пока длился звуковой фрагмент. Обильно расточал яд и через пятнадцать секунд пропадал, а все смотрели дальше «Джеопарди» или «Фрейзер».

Натан Ли вернулся к единственному занятию, о котором мог думать, — к «Году зеро», по крайней мере сделал такую попытку.

Очарованность Лос-Аламоса клонами сошла на нет. Появление в долине отчаявшихся паломников украло у «Часа “Года зеро”» привлекательность и зрелищность. Люди вновь стали опасаться всего, что связано с древностью, и клоны потеряли свой звездный статус, о котором даже не подозревали. Натан Ли не был уверен, что их племя захочет принять его после трехнедельного отсутствия. Иззи так и сказал: «Даже не думай». Двор стал слишком опасен для него и Натана Ли.

— С таким же успехом можешь броситься с утеса, — предупредил он. — Я тут наслушался с установленных во дворе микрофонов нашего приятеля Иишо. Он разболтал всем остальным, как Миранда показывала ему клона за стеклом и рассказала, что это она сотворила его. Иишо расписал увиденное как последний круг преисподней. В общем, клоны считают, что мы с тобой неким образом часть этого ада и что мы — демоны.

— Выходит, нет ни шанса? — с горечью заметил Натан Ли.

Его сожаление было связано не столько с утратой работы, сколько с потерей места. Он привык к высоким стенам и к компании плохо приспособленных к новой жизни людей, полностью разделяя теперь их чувство неустроенности. Он ощущал себя сбитым с толку и впервые после Денвера захотел очутиться в их окруженном стенами маленьком мирке. Он мечтал наполнить свою душу их невежеством — по-детски простодушным отношением к реальности. Он устал от надежд.

— Да ладно, забудь, — сказал Иззи. — Окс отравил колодец.

— Окс? — «Придет ли когда-нибудь конец этому человеку?»

— Начудил тут. Вместе с Иишо.

— Что он сделал?

— Решил воссоздать сам себя, когда ты был в карантине. Есть запись.

Иззи показал ему видеозапись разговора Окса с Иишо. Он происходил в пустом помещении с голым столом и двумя стульями. Дата встречи — 11 октября, на следующий день после вылета Натана Ли в Денвер. Камера запечатлела Иззи, сидящего рядом клона и Окса, то и дело потирающего руки. Что-то явно мучило профессора, и в то же время он был крайне оживлен, даже взвинчен. Иззи нажал кнопку быстрой перемотки, и три персонажа вдруг задергались на стульях.

— Надо промотать первые несколько часов, — объяснил Иззи. — Там одна болтовня. Окс задает те же вопросы, что и ты. И получает те же ответы. Все строго по Библии.

— Так это Окс писал ему сценарий?

— А вот и нет. Он бы не посмел. По сравнению с профессором этот верующий дурачок Росс выглядит убежденным атеистом.

Иззи замедлил перемотку, немного послушал, чуть промотал вперед.

— Ага, здесь, — сказал он.

Окс спросил Иишо о так называемых «пропавших годах» между подростковым возрастом и концом третьего десятка, не освещенных в источниках об Иисусе.

Это была одна из удивительных загадок Нового Завета. Сотни лет проповедники и теологи задавались вопросом об эволюции Иисуса от развитого не по годам мальчика до Царя царей. Теорий наплодили множество, в некоторых даже предполагалось, что он странствовал по Индии, где с помощью гуру искал пути к нирване, примерно так, как это делали «Битлз».

— И какой экспромт выдал Иишо? — поинтересовался Натан Ли.

— Говорит, подался в университет, в смысле, в храм, — сказал Иззи. — Отец якобы отдал его на воспитание Праведному наставнику. Непонятно, откуда это взялось.

— Опять свитки Мертвого моря, — вздохнул Натан Ли. — Это легенда об учителе, любимом ученике и его предательстве, вроде бы связанном с ересью. В свитках ученик фигурирует как Нечестивый священник.

— Ну, Иишо не похож на строптивого ученика, — сказал Иззи. — Он весь такой правильный.

— Тем не менее любопытно. Иишо показывает себя с другой стороны. Он, значит, уже выходит за рамки Евангелий — к свиткам.

— Так оно безопаснее, — пожал плечами Иззи. — Годы во мраке тайны. Можно говорить что угодно, оспаривать некому.

Натан Ли внимательно просмотрел запись. Оксу явно хотелось расспросить Иишо о пропавших годах, но профессор, похоже, пришел сюда избавиться от более тяжкого груза.

— А теперь праздный вопрос из чистого любопытства, — говорил Окс. — Тема чудес и исцелений. Приходилось ли тебе творить волшебство?

Иззи перевел вопрос, и Иишо ответил утвердительно, выдав еще один пересказ отрывка о хлебах и рыбе, об исцелении слепых и увечных. Ответ пришелся Оксу по душе и даже как будто вдохновил его.

— Талифа-куми, — сказал Окс.

Как видно, этим ограничивались его познания в арамейском. Натан Ли выяснил, откуда это: из Библии. Он помнил, о каком чуде говорилось в том отрывке. А в переводе те слова значили «Девица, тебе говорю, встань»[85]. Окс забрасывал наживку — вдруг клюнет.

Иишо смотрел на него со все возрастающим превосходством.

— Это мои слова, — сказал он, — и дитя поднялось.

— А Лазарь? — спросил Окс.

Иишо выдал всем известную историю о воскрешении и этого покойника.

И тут до Натана Ли дошло, куда клонит Окс. Днем ранее в Денвере Натан Ли отказался выкапывать Лидию и Грейс. Похоже, Окс собрался просить клона выполнить работу, которую не стал делать Натан Ли.

— Так ты утверждаешь, что можешь воскрешать мертвых? — вернулся к теме Окс.

Спустя минуту Иззи перевел ответ:

— Он хочет знать, не просишь ли ты его сотворить чудо.

Окс подтвердил это.

— Ну, вы загнули… — запротестовал было Иззи.

— Он способен воскрешать мертвых? Спроси его. — Окс и бровью не повел.

Иззи неохотно задал вопрос и перевел ответ:

— «Если кто-то скажет вам: “Смотрите, вот Иисус!” — не верьте этому. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных»[86].

Кажется, Марк. Или Лука? Натан Ли уже запутался.

Окс застыл. Глаза блестели. Натан Ли чувствовал, что сбит с толку. Иишо, разумеется, отказывался сотворить чудо, потому что делать этого не умел. Но Окс, похоже, до дрожи боялся, что ему откажут.

— А чума? — спросил Окс. — Узнайте, может он снять с нас это проклятие?

— Вы просите меня отменить Божью кару? — ответил Иишо. — Если я скажу «нет», что тогда? Вы хулите Господа и хотите, чтобы Он вас помиловал?

— А как насчет милости Божьей?

— Все на свете происходит по милости Божьей, — отвечал Иишо. — Понимаете? А вы должны готовить себя, как человек. Каяться во прахе и пепле.

Вернулись к Ветхому Завету. Из Иова[87]. Этот человек, как кузнечик, перескакивал от одного текста к другому.

Не успел Иззи досказать перевод, как Окс вскочил на ноги. Его лицо стало застывшей зловещей маской.

— Вот оно, — пробормотал Иззи.

Окс обошел стол. Клон поднялся со своего места и попятился к стене. Окс застыл перед ним, возвышаясь на добрый фут и шире раза в два.

— Напугал его до смерти, — комментировал Иззи. — Иишо решил, что сейчас получит добрую трепку. Зря уперся — не тому отказал.

На мгновение Натан Ли подумал о том же. Иишо держатся с Оксом очень уж свысока.

— Эй, полегче, отойдите от него! — крикнул Иззи Оксу.

Но Окс вдруг рухнул на колени у ног клона. Щеки его тряслись. Руки, как два ствола дерева, вытянулись вверх.

— Да что вы творите? — прозвенел голос Иззи на пленке. — Поднимитесь, он сейчас совсем рехнется.

— Такое впечатление, будто он ждал всю сознательную жизнь, чтобы бухнуться на колени, — прокомментировал Иззи Натану Ли.

— Прости нас, — донесся из динамиков голос Окса.

Иишо опустил взгляд на Окса. Трудно было сказать, кто сейчас кого обращал в свою веру. Буквально через мгновение испуг на лице Иишо сменился недоверием. Он выглядел как человек, только что выигравший в лотерее Нью-Джерси.

— Я слышу твои слова, — заговорил Иишо. — Но не твое сердце.

С этими словами клон положил руку на лысую голову Окса и оттолкнул его. Окс завалился на бок. И зашелся в рыданиях — то ли от счастья, то ли от облегчения.

Натан Ли понял: это был момент истинной гармонии. Словно он наблюдал, как вирус находит своего хозяина-носителя. А кто из них хозяин, Натан Ли сказать не мог.

В Лос-Аламос пришел Хеллоуин. Улицы запрудили жуткие монстры и красавицы-принцессы. Тыквы были крупные и оранжевые. Луну штриховали полосы легких облаков.

Тара нарядилась Мадлен[88]: в голубом, прямую челку подровняли ножницами, мускулистую квадратную фигурку — платьицем. Натан Ли и Миранда, держась за руки, шли за ней следом в наступивших сумерках. Тара самостоятельно стучалась в двери и просила угощения. Если и слышала, как невдалеке дети шепчутся о ней, то не обращала внимания. Она была слишком занята подсчетом собранной дани, включая фонарик в мешочке всякий раз, когда выходила из очередного дома. Возвратившись, она пересчитала каждую конфетку, пока все угощались холодным сидром и горячим тыквенным пирогом, а потом начала заново, с первой сотни.

— Не припомню такого Хеллоуина, как нынешний, — сказал капитан. — Смотрите, какие трофеи.

— Это значит, людям понравилась наша Мадлен, — заявила его жена.

С пола, из россыпи конфет, широко улыбалась Тара.

С тех пор как она переселилась к ним, капитан с супругой словно помолодели. Фотографии в рамках их собственной дочери: принарядившейся для студенческого бала, на рафтинге по реке, с пойманной рыбой в руках, рядом с истребителем ВМФ в летном комбинезоне, — они окружили десятками рисунков Тары. Девочка наполнила их тишину песнями. Дом снова ожил.

— …восемь, девять, десять… — щедро распределяла Тара подарки среди пяти кукол, усаженных бок о бок вдоль стены.

Украдкой она все поглядывала в сторону Натана Ли. Миранда легонько подталкивала его локтем с притворной ревностью.

В этот вечер Натан Ли чувствовал себя счастливым и грустным. Он никому не открывал неотступных мыслей о том, что Лос-Аламос стоит на пороге гибели. Этот Хеллоуин в самом деле лучший, но тому имелось объяснение. Началось великое притворство. Он видел подобное в городах Америки на пути через страну прошлым летом, когда взрослые всеми силами развлекали своих детей, старались окружить их вниманием, чтобы те поверили: не будет конца добрым временам.

Пришел ноябрь. После прекращения в августе грузоперевозок горожане сильно пообносились: обшлага и воротники с каждым днем становились все более потертыми и засаленными. Магазинные полки пустели. Киоски европейского стиля торговали старыми номерами «Ньюсуика», «Обсервера» и «Сайнтифик америкэн» за 1990 годы. Букинистические магазины процветали.

Начался баскетбольный сезон. Каждую пятницу вечером на трибунах свободных мест не оставалось: две лос-аламосские средние школы сходились в яркой, порой чересчур энергичной борьбе. Город по-прежнему был залит светом благодаря собственной атомной электростанции. Уличные фонари и лампочки в подъездах на ночь не выключали.

Лос-Аламос словно плыл по воздуху.

Но как-то раз жители проснулись и узнали, что они в осаде.

За одну ночь группа в несколько сотен паломников вдоль Рио-Гранде стремительно разрослась до двадцати тысяч. Через день их стало тридцать тысяч. Жители Лос-Аламоса были повергнуты в ужас. У них на пороге стояли жертвы страшной чумы. Кавендиш любезно объявил, что это начало конца.

Странное дело: генералы не предпринимали ничего. Что еще более непонятно: такая сдержанность успокоила город. Вселила веру в их силу. Помня, что однажды пилигримов уже отгоняли, люди решили, что их толпа будет рассеяна и на этот раз. Теперь же, пока орда оставалась по ту сторону реки, ее не трогали.

Эти новые пилигримы тысячами тянулись по дну долины через винодельческий район, через старые деревни, где изображения святых все еще вырезали из сердцевины трехгранных тополей, а кладбища помнили времена испанского колониального владычества. Они шли из пустынь Техаса и Мексики, с юга — с горных лыжных курортов и заброшенных золотых шахт Колорадо и Юты, из убежищ, где люди укрывались от смерча, из ракетных шахт и железнодорожных туннелей. Где бы ни прятались — все выползли наружу. И потянулись к городу света.

Камеры дальнего обнаружения следили за ними круглосуточно. Успокоить тревогу жителей помог и тот факт, что лагерь скитальцев напоминал давнишние легендарные коммуны хиппи, вплоть до гитар, очередей за раздачей супа и агапэ[89].

Паломники не проявляли никакой склонности к насилию. Наоборот, сигнализировали о своем стремлении к миру. Они знали, что за ними наблюдают. У кого-то в Лос-Аламосе были родственники. Пилигримы показывали камерам таблички с именами людей, с цитатами из Библии, знаки «символ мира».

Рио-Гранде стала их Иорданом. Они устанавливали палатки на земле, оранжевой от яда времен Вьетнамской войны. И совсем не скрывали своих намерений надолго поселиться здесь, вдоль берегов реки. Паломники жаждали чуда, а не крови.

Это был лагерь зараженных чумой. Спутниковые снимки обнаружили заметное красное вздутие вдоль восточных берегов реки. Показания плазменных стержней, фиксирующих наличие газов разложения, зашкаливали. Рио вниз по течению будто раскалилась от вируса.

Ко Дню благодарения лагерь был уже две мили в длину и продолжал разрастаться. Военная разведка насчитала почти сто тысяч пришельцев. В следующую неделю это число удвоилось. Аэрофотосъемка, сделанная ночью, дала самую полную информацию. Отчетливо были видны огни свечей и костров, протянувшиеся назад от реки длинными толстыми венами, которые раздваивались, истончались, вновь расходились и становились капиллярами, а в отдалении — всего лишь точками света. То были последние паломники. Америка готовилась отпраздновать Рождество.

Шли дни, но пилигримы не просили ни о чем. Ночью долина становилась красной от огней. Паломники, прибывшие здоровыми, тотчас заражались. Но их это как будто мало заботило: в Лос-Аламосе восстал из мертвых Христос.

Миранда собрала срочное совещание с генералами и руководителями лабораторий.

— Надо было эвакуироваться, пока имелась такая возможность, — причитал один ученый.

— Еще не время, — отвечал генерал.

— Чего вы ждете? — требовательно вопрошал административный работник. — Через неделю их будет больше, чем нас.

— А через четыре — вчетверо больше, — вставил кто-то. — Как мы сможем работать, когда в долине начнется мор?

— Мы отслеживаем ситуацию, — ответил сразу всем генерал.

Военные сидели рядком: руки сложены, лица непроницаемы. Они были спокойны. А Натан Ли — растерян. Похоже, им было на все плевать.

— В любую минуту они могут пойти на штурм города. А вам вроде как полагается защищать нас.

— Ситуация под контролем, — заявил генерал.

— Да их присутствие — само по себе очевидная и постоянная опасность, — возмутился кто-то.

Священник одной из местных церквей постучал пальцем по микрофону перед собой. Это был старый человек с облаком седых волос и бакенбардами шотландского горца. Он подался вперед и проговорил:

— Они — полевые лилии[90]…

Люди нетерпеливо ждали.

— Они терпят голод и жажду, — продолжил священник. — Христиане бедствуют. Им нужна помощь.

— Переносчики заразы! — выкрикнула какая-то женщина. — Они уже мертвы. И надо разогнать их, пока не поздно. Иначе как мы сможем эвакуироваться, если они блокируют шоссе?

Генералы напоминали сидящих в ряд Будд — ни малейшего признака волнения.

— Время придет, — подал голос один из них, — и мы заставим воды расступиться.

— Это вы о чем?

Генерал улыбнулся.

— Раз уж заговорили о Библии…

Других объяснений он не представил.

— Накормите их, — добивался своего священник. — У нас столько всего. Дайте им хлеб жизни[91].

— Чтоб привалило еще больше? — спросил кто-то.

— Они идут с миром, — ответил священник.

Он говорил как герой старого фильма «День, когда остановилась Земля».

— Может, и с миром, — сказала женщина. — Но так просто они не уйдут. Они забрались слишком далеко, и им нечего терять. Возвращаться некуда. Они заражают друг друга. Домой они не собираются. А перед глазами — вот он, Лос-Аламос.

— Проявите к ним милосердие, — мягко упорствовал священник, — и они поступят так же.

Его прервали выкриками:

— Преподобный, вы не в своем уме!

Вмешалась Миранда. Она обратилась к генералам:

— А что посоветуете вы?

Генералы накрыли руками микрофоны и заговорили между собой. Покивали головами. Наконец один из них взял слово:

— Лучше, когда они у нас на глазах, чем гадать, где прячутся. Пусть приходят. Хоть все. Пока они за рекой, мы в безопасности.

— Вы ничего не собираетесь предпринимать? — недовольно вопросил специалист по молекулярной физике. — Сбросьте на них пару бомб.

Собравшиеся неодобрительно загудели, услышав это предложение.

— Нет, я имею в виду — по краешку, — уточнил он, — с нашей стороны долины. Чтобы расшевелить их и вынудить отступить.

— Мы не станем их запугивать, — ответил генерал.

— Но надо же что-то делать!

— Приглядывать за ними и ждать. И кормить, — сказал генерал.

— Что?!

Священник прикрыл глаза, благодаря Всевышнего.

— Преподобный высказал разумную идею. Это сработает в нашу пользу, — заявил генерал. — Накормите их и дайте самое необходимое. Пусть пребывают в мире.

— Вы говорите как пацифисты из Санта-Фе, — сказал начальник лаборатории. — Любовь и милосердие. У нас под носом собирается целая армия. По камерам наблюдения я видел оружие, солдат-дезертиров. И с каждым днем они становятся все сильнее.

Генерал навалился на стол — его плечи вздернулись словно крылья.

— С каждым днем они все слабее, — парировал он. — Если посидят там еще немного — вымрут без посторонней помощи.

Обсудили и решили: милосердие станет их оружием.

И начали подкармливать своего врага.

Декабрь

Это было время года, когда девочки и мальчики превращались в Фей Драже и мышек. Большой театр давал в городе второе ежегодное представление «Щелкунчика». Остатки Денверского симфонического оркестра с трудом освоили Чайковского. Известный бродвейский продюсер, получивший здесь кров, бился со знаменитым голливудским продюсером за постановку, свет и кредит.

Появились венки из листьев вечнозеленых растений. Деревья в парке дали красные дугообразные ростки и побеги, напоминающие пенополистироловые леденцы в форме посоха. Вдоль тротуаров вытянулись тысячи фаролитос — утяжеленные песком бумажные пакеты с зажженной внутри свечой. Натан Ли никогда не думал, что в Лос-Аламосе осталось столько свечей. Как и детям в школе, Таре рассказали о Хануке и дрейдлах, Кванзаа, младенце Иисусе в яслях и о Санте. Разумеется, ее держали дома: застенчивая девочка была все еще подвержена тяжелым эмоциональным вспышкам. У капитана была коллекция старых пластинок: наслушавшись их, она вполголоса мурлыкала рождественские гимны из репертуара Перри Комо.

Исследователи приходили на работу с разрумянившимися щеками и в толстых свитерах. Микроволновки благоухали, как яблочный сидр. Вместо омелы над дверями кабинетов подвешивали стручки красных чили. Поднимались мензурки с домашним пивом, любовно выдержанным в лабораторной стеклянной таре. Каждый был настроен как следует повеселиться в праздник.

А непрошеные гости не уходили.

В течение нескольких недель чумной лагерь вдоль Рио-Гранде разросся до огромных размеров. Предыдущие расчеты военных были превышены в десятки раз. В долине скопилось порядка миллиона человек и еще больше было на пути сюда в последнем приступе движения колонистов Америки: тощие и обветренные, сидящие прямо на земле у границы страны Оз. С воздуха они напоминали миграцию колоссального стада животных. А еще — Вудсток.

Город негодовал. Разве не для них день и ночь трудятся ученые в поисках вакцины? Разве не заслуживают жители Лос-Аламоса собственного Рождества, не имеющего отношения к примитивному Христу, порожденному лихорадочным бредом зараженных чумой переселенцев? Будто древние предки с ножами явились к своим потомкам. Это было неправильно.

Религиозный пыл паломников был неистовым и пугающим. Камеры слежения, установленные к западу от реки, транслировали картинку ветхих палаток «Норт Фейс», ржавеющих лачуг из рифленого железа с односкатными крышами, картонных хибар, камней, сложенных для защиты от ветра, и выдолбленных в земле отхожих ям. Натану Ли пилигримы напомнили самого себя в базовом лагере Эвереста под конец сезона восхождений: растрепанные волосы, горящий взгляд. Ночи были уже морозными. Люди спали под открытым небом, некоторые едва одетые. Пойманный в ловушку меж стенами долины и потолком холодного воздуха дым костров стелился над их головами коричневым смогом. Склоны гор оголились: деревья и густой кустарник вырубали от Таоса на юг, до самого Санта-Фе. Сами же горы выглядели так, словно были обглоданы до земли гигантскими термитами. Все деревянное свозилось на тачках в утробу лагеря и сжигалось.

Паломники замерзали. Они жгли все, что горело и могло хоть немного их согреть. За исключением одного — крестов. Вдоль своего берега Рио-Гранде паломники соорудили их целую вереницу, протянувшуюся на добрую милю. Большие и прочные сосновые кресты были обращены к Лос-Аламосу.

В это время года Рио была по-прежнему широкой, но не столь бурной. Переправиться через нее не составляло труда. И все же по какой-то причине незваные гости оставались на восточном берегу реки. Лос-Аламос утешал себя этим самозапретом. Принцип дедукции подсказывал, что в таком густонаселенном лагере должна была работать своего рода оперативная разведка. Пилигримы сохраняли общественный порядок, снабжали себя самым необходимым, справедливо распределяли доставляемое пропитание. И помимо всего прочего, не нарушали негласную границу. Все говорило о том, что у них есть лидер или лидеры, которые понимали значение слова «суверенитет».

Однако вычислить вожака паломников не удавалось — во всяком случае, по картинкам камер наблюдения. Отдел разведки Лос-Аламоса скрупулезно, но безуспешно исследовал данные аэрофотосъемки в надежде рассмотреть хоть какое-то подобие центра или ядра притяжения людских потоков. По непонятной причине лидер предпочитал оставаться тайным и безымянным и действовать, не попадаясь на глаза. Поиск продолжался. Если бы лидер явил себя, город охотно придал бы легальные формы их сосуществованию. Лос-Аламос предложил бы увеличение поставок продовольствия. В свою очередь, лидеры осаждающих наверняка бы пошли на переговоры о признании речной границы и об укреплении мира.

Натан Ли придерживался другого мнения. Он видел длинный ряд деревянных крестов, которые могли бы отправить в костер замерзающие люди, но не делали этого. И считал, что ордой движет идея, а не лидеры. Он спорил с каждым, кто говорил о них. Пришельцев держало в узде не здравомыслие, а некое общее чувство. Они были резервуаром топлива, которое вот-вот подожгут.

И по-прежнему ничего не предпринимали генералы.

14 декабря видеокамеры дистанционного наблюдения выдали новую жуткую картинку лагеря. За ночь на десятке протянувшихся вдоль берега крестов оказались живые люди. Они корчились от боли, руки привязаны веревками к поперечинам, тела некоторых прикрывали лохмотья, остальные были наги.

Чрезвычайный совет пребывал в шоке. Достопочтенный баптистский священник с кустистыми бакенбардами потерял дар речи.

— Это, наверное, преступники? — предположил кто-то. — Скорее всего. Нарушили закон — их осудили. У них свои законы. Есть и наказания. И это хорошо.

Натан Ли разглядел на экране небольшие подпорки для ног распятых.

— Это кающиеся, — сообщил он всем.

Как раз когда они наблюдали, произошли изменения. «Распятые» вытащили руки из веревочных петель и слезли. Их места заняли дожидавшиеся своей очереди. И вновь Лос-Аламос нашел в происходящем утешительное объяснение.

— Ну прямо каскадеры, — съязвил один из членов совета.

— Как они выдерживают такой холод? — удивился кто-то. — Я прямо своей шкурой ощущаю занозы…

— Вот только куда это заведет? — спросила женщина.

— Ничего страшного не вижу, — откликнулся ее сосед.

— Это всего лишь театр, — объявил социолог. — Их муки — своего рода развлечение. А кресты — сцена.

Натан Ли имел совсем другое мнение, но держал его при себе. Неужели никто не заметил, что кресты с людьми обращены к Лос-Аламосу? Лагерь — послание «во плоти» городу.

Радикальное меньшинство стало большинством. Днем, когда потеплело, все кресты вдоль реки нашли своих «обитателей». Натану Ли вспомнились рассказы о последствиях бунта рабов под предводительством Спартака и иудейского восстания в Иерусалиме. А теперь люди корчились на крестах, торчавших меж палаток и изуродованных автомобилей. У ног распятых рыдали близкие. Зловещими кольцами полз к небу дым.

Может быть, пребывание в бегах — естественное для него состояние? С каждым часом Натану Ли чудились шаги все новых жертв чумы, готовых присоединиться к осаде, что наглухо закрыла долину. Все больше в нем крепла уверенность в том, что город уже никогда не удастся эвакуировать в подземное убежище, — он пытался гнать от себя эту мысль. Натан Ли подолгу смотрел на запад. Безголовый вулкан манил. С полуденным ветерком прилетали соблазны. «Возьми свою любовь, — звали они, — беги в пустыню».

В регионе Четыре угла[92] были сотни пещерных жилищ. С помощью капитана он проложил по карте маршрут. Они с Мирандой могли убежать, спрятаться от людей, переждать наплыв фанатиков на Лос-Аламос, а затем отправиться в путешествие вокруг света и провести в странствиях остаток своих дней. Это означает — предать ее отца, которому он обещал привезти Миранду. Натан Ли не сомневался, что Пол Эббот неусыпно следит за каждым его движением. По сути, Натан Ли был узником в большей степени, чем клоны, обитатели подвала. Даже если ему удастся бежать из города, Миранда никогда не согласится покинуть Лос-Аламос вместе с ним. Ее преданность городу, непоколебимая вера в него озадачивали и расстраивали Натана Ли. Она вела себя так, будто родилась здесь.

Так что до поры до времени Натан Ли отказался от побега. Но провел отличную его подготовку. Он разработал план бегства клонов.

Идея доставляла ему искреннюю радость. То, что было сделано с ними, вызывало негодование. Клоны и их принесенные в жертву братья были использованы Лос-Аламосом тысячами способов: от лабораторных опытов до приятно возбуждающего горожан мистического зуда. Теперь они послужат пробным материалом для его будущего бегства на свободу.

— По-моему, ребят надо отпустить с миром, — как-то в тихий полдень сказал он капитану.

Они сидели в мониторной, наблюдая за происходящим во дворе. Минула не одна неделя, прежде чем узники начали выбираться из камер, набравшись смелости снова показаться на солнце. Несгибаемый Бен — первый по утрам, последний в сумерках — бросал ветки в костер, ходил без устали, поддерживая свою физическую форму. Натан Ли видел, как напряженно работает его ум. Бен не потерял ни дня. Несколько недель он пребывал в одиночестве. Теперь двор снова обрел жителей. Возобновились жертвенные сжигания птиц и белок, хотя с каждым днем холодало и дичь они почти всю здесь выловили.

Сейчас Бен мерил стены по периметру широкими, пружинистыми шагами. За Беном следовали остальные: самые ревностные старались идти с ним в ногу, менее расторопные тащились, переговариваясь, на отдалении.

У костра Иишо разглагольствовал о грядущем Армагеддоне. Прошло больше месяца, как Окс падал ему в ноги, но это свидание пробудило в нем аппетит к ученикам и последователям. Надергав цитат из «Откровений» и «Свитка войны» из собрания свитков Мертвого моря, он слепил составленную из разнородных элементов притчу о гигантском демоне, одном из Сыновей Тьмы, умолявшем его о прощении, и о царице мертвых, женщине с зелеными глазами и волосами, как красное золото, по имени Миранда и ее рабах — Натане Ли и Иззи. С каждым днем его проповеди становились все более смелыми и замысловатыми.

— Ну наконец хоть кто-то заговорил об этом, — отреагировал на слова Натана Ли капитан.

— Значит, вы не будете препятствовать их освобождению? — удивился Натан Ли.

— Я даже с собакой никогда не стал бы так обращаться, как мы с этими парнями.

Удивление Натана Ли не проходило.

— Но ведь у вас приказ охранять их…

— Уж лучше я, чем кто другой, — сказал капитан. — Кроме того, было у меня предчувствие, что появится некто вроде вас. И тогда понадобится кто-то вроде меня на этом вот месте, который кивнет головой и скажет «да».

Натан Ли подумал: вот еще один способ взглянуть на человечество.

— Так вы собираетесь выпустить их? — вновь спросил он.

— Пока нет. И не я лично, — сказал капитан. — Но когда придет время, я весь ваш.

— Что ж, замечательно, — сказал Натан Ли, все еще не веря удаче. — А когда оно придет, это время?

Как выяснилось, капитан большую часть плана уже давно продумал. В течение нескольких следующих часов они, казалось, обсуждали возможность выпустить на волю животных из зоопарка. Клоны были слишком дикими и в то же время сильно «одомашненными». Они были опасны, но приручаемы. Выпускать их где-то вблизи города было нельзя: не исключено, что они попытаются вернуться и погибнут. Отправить их в лагерь паломников — все равно что швырнуть в зыбучий песок. В пропасть отчаяния и лишений, раскинувшуюся вдоль берега реки. Если бы не прекратились «зачистки», их можно было бы перебросить вертолетами в какое-нибудь отдаленное место, но теперь этот вариант отпадал. После приказа Миранды запретить эксперименты с людьми Лос-Аламос больше не собирал человеческий урожай в городах, впрочем, с их обитателями и так было все кончено.

Одним словом, это освобождение необходимо приурочить ко дню «Э», долгожданному моменту всеобщей эвакуации. Натан Ли опасался: если этот день когда-нибудь и придет, начнется такой хаос, что охрана забудет отпереть камеры с клонами. Пересекая Америку, он слышал рассказы о тюрьмах и зоопарках, набитых скелетами умерших от голода пленников. Капитан дал команду разработать программу автоматического открывания дверей спустя час после того, как город опустеет.

Пока суд да дело, Натан Ли хотел приготовить клонов к суровым временам. Они знали, как добывать известняк из карьера, сеять пшеницу, обрабатывать кожу, ковать железо, пасти коз. Но выживание в руинах Америки наверняка потребует и других навыков. Одна жестянка с просроченной пищей — и они умрут от ботулизма. Неправильно выбранная трасса приведет их в канадскую зиму. Города могут казаться мертвыми, но на самом деле они все еще остаются живыми и смертоносными. Клонам требовалось пройти ускоренный курс выживания в двадцать первом веке.

— Придется потрудиться, — сказал капитан.

Натан Ли отправился к Иззи, считавшему эту затею бредовой.

— Говорю ж тебе: мы с тобой для них — враги. Иишо подговорил их свернуть нам шеи, стоит только сунуть нос.

— А мы из всех выберем одного. Обучим его. Введем в курс дела. А пробьет час — он поведет за собой остальных.

Иззи уперся.

— Да с какой стати кто-то из них поверит нам? Они слишком много про нас знают. На их месте я бы не верил ни на грош.

— Они пленники. Выбора у них нет.

— Ну ладно, — проворчал Иззи. — Давай возьмем одного. А кого?

— Того, за кем они пойдут.

— Только не это паршивое высокопреосвященство, — заартачился Иззи. — Я не собираюсь вручать Иишо ключи от города. Он уже возомнил себя всемогущим Богом.

— Не его, — покачал головой Натан Ли. — Бена.

Иззи пожевал кончик уса.

— Думал, ты имеешь в виду лидера. А этот одиночка. Когда у него появилась возможность бежать, он никого не позвал с собой.

— Тогда было другое дело. Он получил шанс и воспользовался им. А сейчас, заметь, они тянутся за ним, хочет он быть лидером или нет.

— Ну, наверное, лучше он, чем кто другой, — пробурчал Иззи.

Курс обучения стартовал следующим утром.

Бена забрали со двора и привели в ту же спартанского вида комнату, в которой Окс молил Иишо о чуде. Натан Ли с Иззи ждали его с приготовленными материалами для лекций. На столе стоял глобус Земли, жестянка бобов и консервный нож.

Кожа Бена была красновато-коричневой от солнца, волосы пахли дымом костра. Увидев их, он не проявил ни удивления, ни враждебности. Как всегда, лицо его было непроницаемо. Он кивнул Иззи, но обратился к Натану Ли:

— Ты вернулся.

Это прозвучало как приветствие с намеком на некое путешествие, совершенное Натаном Ли.

— Да, я вернулся, — ответил он.

Иишо заклеймил Натана Ли и Иззи как ставленников тьмы. Но дворовые микрофоны также уловили дискуссии клонов о том, удалось ли бежать двум их бывшим товарищам или их казнили. Распятие на дереве все еще наводило на них страх.

Бен даже не стал упоминать эти сплетни. Он уже высказал свое мнение пару месяцев назад, когда описал Голгофу и отметил, насколько они похожи с Натаном Ли: два странника, сами себя обрекающие на пустыню — то света, то тьмы. Натан Ли уходил в новый поиск и вот теперь вернулся. Этого Бену было достаточно. Он не интересовался, куда Натан Ли уезжал, не спрашивал, что тот повидал. Это можно обсудить как-нибудь в другой раз.

Бен долго вглядывался в лицо Натана Ли, возможно, улавливая какие-то изменения. Натан Ли видел себя в зеркале: горе не выбелило его волосы и не добавило морщинок вокруг глаз. И тем не менее Бен что-то разглядел.

— Твое путешествие выдалось трудным, — отметил он.

Сам Бен выглядел как будто разочарованным, словно эта поездка закончилась ничем или же Натан Ли оказался не тем человеком, которому она предназначалась. И в этом не было никакой загадки или осуждения. Натан Ли порой ощущал такое же разочарование, когда беседовал со своими родителями, вернувшись из экспедиции. Существовала некая связь между исследователями, неважно, искали они на море или в книге. Если один из них обнаруживал какое-нибудь сокровище — золото, вершину или математическую формулу, — оно обогащало их всех, потому что ими двигало одно — загадка. Когда же кто-то из них возвращался домой с пустыми руками, все ощущали утрату. Рано или поздно поиск возобновлялся — с новыми идеями и исследователями. Продолжение было неизбежным. Нет конца человеческим исканиям — есть один большой круг.

Натан Ли знал, что клоны подключатся к его поиску, как только обретут свободу. Они отправятся на край земли искать своих любимых. Клоны никогда не поверят, что две тысячи лет — восемьдесят поколений или даже больше — миновали и что их жены и дети давно обратились в прах. Он не хотел говорить им правду. Передать факел — в этом состояла задача Натана Ли, просто и ясно. Кто знает, что откроют им бесконечные мили?

Он поставил глобус между собой и Беном.

— Вот наш мир. Все земли и моря. — Натан Ли сжал кулак и поднес его к глобусу. — Сухрраа. Луна. — Он обрисовал в воздухе круг. — Шим-шаа. Солнце. — Он остановил глобус и стал показывать: — Израиль. Иерусалим. Египет. Рим. Баавил — Вавилон.

Бен переключил внимание с манящего в неизведанные дали глобуса на Натана Ли.

— Зачем показываешь мне?

Даже этот бесстрастный голос и покрытая шрамами маска стоика не скрыли его страстного нетерпения и восхищения.

— Пришло время дать вам гуул-паа-нье, — сказал Натан Ли. — Крылья. Ты можешь научить летать остальных.

— Крылья… — с опаской проворчал Бен.

— Весь мир перед вами.

Натан Ли придал глобусу медленное вращение.

— Это ваш мир. — Бен даже не взглянул на глобус.

Так. Значит, Бен проникся трайбализмом. А Натан Ли, соответственно, — чужак. Раньше Бен не проявлял к нему враждебности.

— И ваш тоже, — сказал Натан Ли.

Бен насмешливо хмыкнул:

— Слова. Западня.

— Это не западня. Когда наступит подходящий момент, вас выпустят на свободу.

— Ты нас освободишь?

— Да.

— И таким образом, станешь нашим господином?

— Не я.

Бен был крепкий орешек. Он прощупывал предложение.

— Ты сделал нас рабами… даром?

Натан Ли не стал исправлять выбор слов. Они были подопытными животными. Ничего личного. Просто невозможно объяснить ему весь ужас их положения.

— Бен, — вздохнул он, — у-саад. Будь свободным.

— Ты хочешь, чтобы мы опять поверили.

Он не сказал, во что. Это было слишком всеобъемлюще. Без веры нет сомнения, а без сомнения — веры. На таком фундаменте воздвигли Лос-Аламос.

— Я вот заметил, — сказал Натан Ли, — ты ходишь, осматриваешь все вокруг. Принюхиваешься к ветру. Ты сказал, мы похожи. И я уверен: ты готовишься к побегу.

Тем не менее Бена он пока не убедил.

— Почему ты делаешь это?

— Потому что с вами я освобождаю себя, — ответил Натан Ли.

Ответ, похоже, на некоторое время удовлетворил Бена.

Натан Ли остановил глобус. Приложил палец к Нью-Мексико.

— Мы здесь. Город Лос-Аламос. А вот это все — Америка.

Бен немного послушал, но затем повернулся к Натану Ли.

— Веди нас, — сказал он.

Натан Ли запнулся. Они доверятся ему? Но ведь ему… в другую сторону. Он закончил поиск того, что стремятся найти они.

— Я не могу. — Он боялся, что не сможет объяснить это. — Здесь мое сердце.

Совершенно неожиданно Бен сказал:

— Возьми ее с собой.

Натан Ли вздрогнул. Он взглянул на Иззи — тот пожал плечами.

— Ты о ком?

Наверняка о Миранде. Иишо в красках описал ее остальным — зеленоглазую колдунью.

— О твоей дочери, — сказал Бен.

Стены дрогнули.

— Что? — прошептал Натан Ли.

— Маленькая девочка, — уточнил Бен.

Будто холодом обдало спину. Натан Ли онемел.

Увидев, что Натан Ли в шоке, грубо встрял Иззи:

— Кто сказал тебе о ребенке?

— Никто, — ответил Бен. — Я часто слышал, как она пела по ночам. Но потом она изменилась. Стала кричать. Одичала. Песни превратились в рыдания.

«Призрак моей дочери». Натан Ли чувствовал, будто его пришпилили, как бабочку.

— Мне ничего не оставалось, как только слушать, — продолжал Бен. — Это разрывало мне сердце. А потом появился ты. Пел ей. Тогда впервые я услышал твой голос. Слов не понимал, но слушал часами. Ты изгонял из нее бесов — одного за другим. Освобождая от них девочку, ты исцелял и меня. Дикость во мне отступала.

И тут Натан Ли понял, кого он имеет в виду. Бен, наверное, слышал их с Тарой через стальные стены. Он выдохнул.

— Девочка, — сказал Натан Ли. — Тара. Неандерталка.

Мир снова обрел вращение.

Иззи тоже расслабился.

— Я тебе никогда не говорил, — закончил Бен на своем диалекте. — Ты дал мне надежду. В первый раз. Второй был, когда ты вывел нас из-под земли на солнце. Я знал, что это твоих рук дело, как только услышал твой голос. А теперь ты даришь нам крылья. Ты понимаешь, о чем я? Ты уже ведешь нас за собой. Выходит, ты должен идти.

Как у него все просто. Натан Ли подвинул ему банку с бобами, протянул консервный нож и сказал:

— Открой-ка.

Все последующие дни они внедрялись в двадцать первый век. Комната стала напоминать свалку отходов. Натан Ли и Иззи тащили сюда все, что могло пригодиться клонам на диких просторах Америки. Фонари, вольтметры для всех типов батарей, бинокли, швейцарский армейский нож, спички, набор инструментов, монтировка, саморезы, средство для отпугивания москитов, рыболовные крючки, пакетики с чаем, лапша быстрого приготовления, термозащитное одеяло, книги и журналы, атлас, пластиковые бутылки, набор для определения степени загрязнения воды, рюкзаки, проволока, коробка армейских пайков с разогревом, светящиеся палочки, пара штанов с молнией, карандаши и точилка для них, бумага. Не все это было предметами первой необходимости, например туалетная бумага и часы. Но завалены были все углы.

Целый день ушел на изучение замков, следующий был посвящен компасу. В пустом коридоре Бен осваивал велосипед. Его учили читать дорожные знаки, символы, карты; различать цвета и сроки реализации на упаковках с пищевыми продуктами. Иззи составил небольшой англо-арамейский словарь с переводом самых распространенных надписей, которые встречаются на улицах: «Проход запрещен», «Высокое напряжение» и даже «Парковка запрещена», «Курение запрещено» и «Разворот запрещен». Не было никакого смысла ломать голову над тем, что вряд ли понадобится. По ночам Бен зубрил, корпел в камере над журналами «Нэшнл джиогрэфик», учился писать буквы алфавита.

Наконец Натан Ли решил, что Бен готов выйти на публику. Как-то днем тот появился во дворе… на велосипеде. Клоны замерли, как статуи. Он сделал три круга по двору, лавируя между застывших в шоке товарищей, дребезжа звонком, а затем остановился у костра. Вокруг волшебного аппарата потихоньку собралась толпа. Натан Ли наблюдал из тени дверного проема. Тут он ощутил, что и за ним наблюдают. Низко пригнувшись к земле, сквозь языки пламени в него вперил полный ненависти взгляд Иишо.

Каждый день Лос-Аламос покидала очередная горстка людей, чтобы спуститься в лагерь паломников. Либо они устали ждать неотвратимого, либо их манило примитивное христианство, либо они отправились в путь, чтобы облегчить страдания, либо прослышали, что среди осаждавших находятся родственники, которых они давно считали умершими. Все отлично знали, что красная от яда долина опасна для жизни и они рискуют никогда не вернуться за ограду и не получить пропуск в бункер-убежище. И тем не менее люди покидали город со спокойным сердцем, ведя грузовики с едой и медикаментами.

Лос-Аламос охотно отпускал их. Удерживать было бессмысленно, да и грузовикам требовались шоферы. А главное: была надежда, что эти отбывающие жители будут приняты как посланцы города света. Многие брали с собой мобильные телефоны и, пока были живы батареи, оставались на связи с друзьями и соседями по Месе. Как правило, они демонстрировали наигранную бодрость. Ведь, в конце концов, решение уйти они принимали сами. Спустя несколько дней голоса уехавших умолкали, переходя в область памяти.

К такого рода эмиграции относились как к эвтаназии. Люди с сочувствием воспринимали доводы отъезжающих, устраивали им душещипательные проводы, вспоминали старые добрые времена, сопровождали до ворот, давая им понять, что они сделали героический выбор. При всем этом их отъезды считались бессмысленной тратой жизни, едва ли не дезертирством. Никто не в состоянии был предположить, что собирались делать «эмигранты» там, куда шли.

Как-то утром о своем решении уйти объявил Иззи.

— Я получил сообщение от брата, — рассказал он. — Просто глазам не поверил. Он там, внизу, в лагере.

— Черт… — прошептал Натан Ли.

— Мы не виделись четыре года, он болен. — Иззи будто оправдывался. — Понимаю, работа еще не закончена. Но твой арамейский уже совсем неплох. Особой нужды во мне больше нет.

— Дело в другом, — сказал Натан Ли.

Это был конец.

— Я знаю… — тихо обронил Иззи.

Часть его существа страстно желала отговорить Иззи. Но будь Натан Ли на его месте, он бы тоже ушел.

— Мы с тобой неплохо потрудились, — улыбнулся Иззи. — Шутка ли: охватили две тысячи лет.

— Может, поговоришь с Мирандой, — сказал Натан Ли. — Ты ведь слышал о сыворотке «Серум-III». Пусть сделает тебе прививку.

— Она подействует только через сорок восемь часов, слишком долго. К тому времени брат может снова потеряться.

Взять с собой в лагерь видеокамеру была идея Иззи. Миниатюрное устройство будет транслировать сверхвысокочастотный сигнал через реку в город. Неизвестно, как на нее отреагируют фанатики, поэтому передатчик ловко замаскировали в потрепанном и не привлекающем внимания рюкзачке. Крохотный объектив крепился на гибком кабеле, который змейкой вился через волосы Иззи и вдоль дужки очков. Он был экипирован, как тайный агент. Куда бы Иззи ни смотрел, что бы ни слушал — они здесь, в Лос-Аламосе, это увидят и услышат.

Времени не оставалось, и прощаться пришлось впопыхах. Иззи не терпелось увидеться с братом, и в то же время он боялся, что спасует в последнюю минуту. Миранда подоспела к воротам, когда Иззи уже был на выходе, и порывисто обняла его.

— Ты все хорошо обдумал? — Она плакала.

— Миранда… — с болью проговорил Иззи.

Подмигнув Натану Ли, он получил еще одно объятие и сорвал поцелуй.

Словно сквозь волшебное зеркало, через «глаз» Иззи они спустились вниз по шоссе 502 за рулем большого грузовика с полным кузовом всякой всячины. Шоссе оставалось пустым, пока уклон не сошел на нет и дно долины не выровнялось. В отдалении они увидели мост, нескончаемую вереницу крестов и услышали, как выдохнул Иззи:

— Ну, пожелайте мне удачи.

На ближайшие несколько дней безликие массы обрели душу.

Через камеру Иззи в Лос-Аламос хлынули тысячи подробностей. До сих пор в городе полагали, что лагерь представляет собой нечто вроде храма под открытым небом: полный религиозного пыла, грязный, но все же не настолько плохой, каким кажется. На деле же оказалось, что условия там совершенно первобытные. Живые пребывали вперемешку с умирающими. Через микрофон Иззи долетали крики, молитвы нараспев, вой, призывы о помощи и песни — все смешивалось в белый шум.

Заросшие лица вплывали в объектив с дикими речами. Тела валялись там, где их застигла смерть, остальных несла вниз по течению Рио.

Иззи блуждал три дня неразоблаченный и никак не мог отыскать брата. Там было более миллиона людей. На четвертый день Иззи повернул камеру на себя и обратился к городу.

— Похоже, я ошибся, — спокойно сказал он. — Не вздумайте меня искать.

Это было словно смотреть репортаж из ада.

Иззи обреченно бродил по лагерю со своей камерой. Он самостоятельно сделал себе анализ крови: результат положительный. Он мог бы уйти из этого жуткого скопления людей в сравнительно спокойное место, там отдаться болезни и умереть. Однако Иззи решил послужить городу: быть его глазами, пока несут ноги. Если б не он, в городе никогда бы не узнали о пророке.

Горели два битком набитых едой полуприцепа. Собравшаяся вокруг погреться толпа безучастно наблюдала. Они умирали от голода, но никто даже не пытался спасти пищу. Иззи выразил свое удивление одному из исхудалых зрителей, но тот лишь улыбнулся в ответ.

Сквозь треск пламени послышался отдаленный голос:

— «Проклят ты будешь в городе и проклят ты будешь на поле», — а люди кричали «Аминь!». — «Пошлет Господь на тебя моровую язву, доколе не истребит Он тебя с земли, в которую ты идешь, чтобы владеть ею»[93].

Объектив задрожал: Иззи отправился на поиски проповедника. Когда Иззи подошел ближе к огню, Натан Ли вздрогнул. Даже по телевизору он понял, чей этот голос. Но когда камера достигла толпы, он едва узнал Окса. За время долгого блуждания по диким землям с профессора полностью стаял жир. Тощий, кожа да кости, он казался еще более огромным, чем прежде. Голова и обнаженные плечи возвышались над толпой. Борода и волосы настолько свалялись, что напоминали грязное птичье гнездо. Собаки, а может быть, и снайперы покалечили Окса: он сильно хромал и во время ходьбы опирался на металлическую стойку забора. Она напоминала гигантскую стрелу. Жертвы чумы, подняв руки к небу, приветствовали его речи об искуплении грехов. Вокруг него усердно трудились флагелланты, лупя себя по спинам цепями и колючей проволокой. Иззи стал пятиться, а Окс все вещал сквозь кровавую пелену.

Вот и выяснилось, кто был скрытым лидером пилигримов — Окс. Наконец-то, решили в городе, нашелся вожак толпы, с которым можно попытаться организовать переговоры. Даже несмотря на то, что человек этот был изгнан за ворота города, у людей появилась надежда: ведь он когда-то был одним из них. Иззи попросили добиться согласия Окса на переговоры с Мирандой и чрезвычайным комитетом.

— Да он из меня отбивную сделает, — разволновался Иззи, однако исполнил то, о чем его просили.

К удивлению всех, Окс согласился на видеоконференцию сегодня же ближе к вечеру. Чрезвычайный совет в срочном порядке занялся подготовкой к встрече.

Натана Ли пригласили на заседание совета в качестве консультанта. Помещение гудело, как улей: специалисты, сотрудники службы поддержки, руководители. Техники устанавливали камеры и телемониторы, а в дальнем конце комнаты Миранда препиралась с одним из военных. С недавних пор генералы стали вести себя воинственно, в открытую и публично бросая вызов ее власти. Далеко не первую ночь Миранда скверно спала, придя к убеждению, что отец поставил ее директором только затем, чтобы убаюкать жителей, пока идет строительство подземных бункеров. Натан Ли не стал обращать ее тревоги против нее, по крайней мере пока. Настанет час, полагал он, и Миранда сама поймет, что по горло сыта интригами и обманом, и с радостью уйдет с ним на запад.

Женщина в голубом деловом костюме подошла к Натану Ли. Назвавшись представителем ФБР на переговорах, она повела Натана Ли к стоящему в стороне от суматохи столу.

— У нас есть два часа, — сказала она. — Наше спасение зависит от того, сумеем ли мы достичь перемирия с Оксом. Вы с ним были друзьями.

— Я знал его.

— Что он за человек? Что правда из рассказов о нем, а что нет?

Она раскрыла папку с досье на Окса и просмотрела его вместе с Натаном Ли. Это было жизнеописание притворщика. Фотографии отражали каждую стадию метаморфоз Окса. Вот он футболист с рельефной мускулатурой, а вот торговец произведениями искусства на музейном аукционе, профессор перед своими студентами и исследователь с бронзовым загаром в лагере археологической экспедиции на Эвересте.

— Здесь мы познакомились с ним, — сказал Натан Ли. — Вон там, на заднем плане, мой отец и я. Мне тогда было семнадцать…

Почти не верилось. Едва ли не полжизни этот человек тяготел над ним, как проклятие.

Были и другие фотографии. Окс на раскопе проекта «Год зеро» в Израиле, разглагольствует на каком-то университетском мероприятии, и последний снимок: он в состоянии шока накануне своей депортации из Лос-Аламоса. Был там и кадр из «репортажа» Иззи о горящих грузовиках. В нынешнем облике он мог бы сойти за Иоанна Крестителя в ветхом рубище с мешком, полным саранчи и дикого меда.

— Мне не совсем понятно, чего вы хотите, — сказал Натан Ли. — В разговоре называйте его профессором. Или доктором. Или Дэвидом. Только не Дэйвом. Держитесь с ним почтительно, это важно. О себе он всегда был высокого мнения.

Дама из ФБР быстро записывала.

Натан Ли полистал дело. Окс здорово преуспел в сочинении своей биографии — то был образчик тщеславия. Он без малейших сомнений приписывал себе чужие заслуги, а в случае неудачи валил все на других. Он похвалялся достоинствами, которыми никогда не обладал, скрывал опрометчивые поступки, даже солгал о своем весе при оформлении водительских прав. Если верить досье, именно ему принадлежит «неандертальское» открытие, а вовсе не его компаньону в той экспедиции. Впервые Натан Ли увидел газеты, прославляющие невероятную находку Окса — «ледяную женщину».

И все же ему не удалось полностью переписать свое прошлое. Документ Интерпола проливал свет на некоторые из его грехов, в основном имеющие отношение к контрабанде памятников древности. Только сейчас они казалось наименьшим из зол.

— Он послушает вас?

— Нет, — покачал головой Натан Ли.

— Почему?

— Он знает, что я хочу убить его.

Ручка женщины замерла.

— Вы не шутите.

— Вот такой он человек, — объяснил Натан Ли.

— А вы не такой? — спросила она.

Натан Ли уже понятия не имел, что за человек он сам.

Она вновь обратилась к своему блокноту.

— Чего он хочет? Пастырства? Пропитания для своих людей? Мести? Вернуться за ограду?

Натан Ли еще раз взглянул на фото неистового пророка. И вспомнил горящую еду.

— Думаю, он нашел именно то, чего хочет.

— Но мы можем предложить ему отдых. Обработку в Южном секторе. Предоставить больничную койку в одном из ЛБЗ-4. Ему там будет очень комфортно.

Натан Ли обдумал ее слова.

— Слишком поздно. Прежде он, видимо, был готов на все, чтобы вырваться из этого лагеря. Но я видел по телевизору, как он выглядит. Его конец близок. Ему осталось пройти совсем немного.

— Но может, он все-таки чего-то хочет?

— Невелик секрет. Того же, что и вы.

— Поясните.

— Окс хочет того же, чего желаем все мы. Не в этой теплой комнате с нашим добрым здоровьем и чистой одеждой. А посреди ночи.

Записывать она не стала. Наверное, решила, что это проблема общения.

— Но, видите ли, мы должны ему дать что-то. Это же переговоры. — Женщина попросила Натана Ли еще раз просмотреть досье. — Если вспомните что-нибудь интересное, я сейчас подойду.

Она отошла.

Просматривая резюме Окса, фото, дипломы и другие документы, Натан Ли прислушался к разговору трех генералов.

— Есть же снайперы, — сказал один.

— Только не надо делать мученика из этого ублюдка.

— Думаете, достаточно обезглавить толпу? — сомневался третий. — А что, если на самом деле лидер не он?

Без десяти час Миранду усадили за стол и подключили ей микрофон. Гвалт стих. Их королева была готова.

— Ровно в час выходим в эфир, — инструктировала леди из ФБР. — Вот составленный нами перечень вопросов. Будьте предельно корректной. Обращайтесь с ним как с равным. Не говорите свысока. Не перечьте. Убедите профессора Окса, что мы действуем в его интересах. Спросите, чего хотят эти люди. Больше еды? Медикаментов? Клона-мессию?

— Никакого клона! — рявкнул генерал, с которым спорила Миранда. Они едва не подрались. — Это наш актив на случай выкупа. Можете назвать это взаимным гарантированным уничтожением. Окс знает, что почем. Он один из нас. Или был таковым.

Головы закивали в ответ на мудрость рыцаря холодной войны.

— Им нужен монстр? — ввязался в полемику один из гражданских депутатов. — Так отдайте им его. Завяжите красным бантом и отправьте вниз.

— Он ни за что не пойдет, — вмешался Натан Ли.

— Но это же «его» люди.

— Он не тот, кто им нужен, — сказал Натан Ли. — Он фальшивка.

— Да какая разница! Отправьте им любого клона. Нацепите терновый венок. Они и не заметят подмены.

— Окс заметит.

— Окс…

Нужна еще одна попытка заключить сделку с неизведанным.

Миранда выпрямилась в кресле. Сложила на груди руки и вскинула подбородок. Леди из ФБР пробежала глазами свой список.

— Скажите им, что мы вплотную подобрались к созданию вакцины, — сказала она.

— Но никакой вакцины нет, — возразила Миранда. — И они это знают. Если бы она существовала, мы бы сейчас внизу прививали их всех.

Натан Ли наблюдал за группой генералов. Они, видно, решили: Миранда готова уступить.

— Можно попробовать, — заключил кто-то.

— Слишком поздно, — сказал начальник лаборатории. — Не уйдут они. Просто не смогут. Они все очень больны. Без крова, еды и санитарии. В лагере свирепствуют попутные инфекции. Наблюдаются признаки массового вымирания. Для них это конец пути.

— Делайте акцент на вакцине, — продолжала женщина. — Мы обещали им чудо. И оно должно совершиться здесь, на этом холме, в наших лабораториях. Нам только нужно время. Они прислушаются.

— Если нам удастся задержать их еще на две недели, истощение довершит дело: они сами вымрут, — сказал начальник лаборатории.

— Две недели? — запротестовал мужчина. — Да они могут ринуться на штурм через два часа. Мы абсолютно не представляем, с кем имеем дело.

В комнате стало тихо.

— Надо сматываться отсюда! — крикнул кто-то. — Отдавайте приказ об эвакуации. Немедленно!

Послышался другой голос:

— Давным-давно надо было эвакуироваться.

Лицо Миранды посерело. Взгляд стремительно облетел комнату, ища Натана Ли. Она колебалась. Натан Ли увидел испуганную девчонку. Она боялась их, себя, опасалась совершить ошибку.

Генерал прервал возникшую заминку.

— Никак нет, эвакуации не будет, — сказал он. — Территория лагеря перекрывает трассу I-84 до самого Санта-Фе.

Поднялся со стула ученый:

— Предложите им город. Пусть забирают все. От них требуется только пропустить нас.

— Куда они денутся, пока мы будем эвакуироваться? — сказал генерал. — Ни один грузовик не пробьется.

— Значит, надо использовать проселок, — предложил кто-то.

— Его строили для движения малой интенсивности. А мы говорим о конвое с тяжело груженными восьмиосными автофургонами.

— Мы не можем покинуть город? — спросила Миранда.

Месяцами она сопротивлялась эвакуации и, несмотря на это, была шокирована, как и все остальные.

— В настоящий момент этот вариант неблагоразумен, — сказал генерал.

— Неблагоразумен? — переспросила она.

Генералы, присутствовавшие в комнате, переглянулись.

— Несвоевременен, — пояснил генерал. — Сейчас.

— Тридцать секунд, — объявил человек из-за одной из камер.

На многочисленных экранах появился Окс, вышагивающий взад-вперед, возбужденный, заросший, подсвеченный сзади пламенем. У Иззи плохо получалось держать его в объективе камеры. Окс то и дело выпадал из кадра. Камера же как будто оставалась на одном месте. Единственным постоянным ориентиром была группа крестов в отдалении.

— Дайте ему высказаться, — продолжала наставлять Миранду женщина из ФБР. — Держите удар, проявляйте гибкость. Не провоцируйте. Помните: диалог. Встречи. Сегодня днем, вечером, завтра, на следующей неделе. Как можно чаще. Мы всегда к его услугам. Пусть просит все, что угодно.

Люди стояли в комнате разрозненными группками, Миранда одна была на линии огня. На экранах мелькнуло ее лицо и тут же вновь сменилось Оксом, вонзающим в землю железную стойку.

— Пять, четыре, три, — отсчитывал оператор.

Два пальца, один. Он дал знак Миранде.

— Окс, — громко произнесла она. — Слышите меня? Окс с гордым видом подошел ближе. Впился взглядом в телевизор рядом с камерой Иззи.

— Тайна! — провозгласил он. — Ты, что ли?

Миранду его слова застигли врасплох, она обвела взглядом стол.

«Тайна?» — прошептал кто-то.

— Мать блудницам и мерзостям земным, — сказал Окс. Натану Ли дали грифельную доску — писать на ней сообщения. Он набросал: «Библия/Откровение» и повернул к Миранде.

— Можно на простом языке, — сказал она. — О Библии мы тут уже вдоволь наговорились.

Леди из ФБР подмигнула ей.

— Вы весь в делах… — продолжила Миранда.

— Дел невпроворот, — прогудел Окс.

— У нас здесь тоже.

— Видел я ваши дела, — буркнул Окс.

— Вы поранили ногу?

— Да ладно, — отмахнулся он.

— Давайте поможем. Ваши люди страдают.

Окс огляделся вокруг.

— Закаляются, — сказал он. — Они не боятся. Просто готовятся к большому дню.

Взгляды тех, кто был в комнате, встретились. «Судному дню». Все разом затаили дыхание.

— А когда он, большой день? — поинтересовалась Миранда.

— Скоро, — улыбнулся Окс.

— И что будет?

— Ты ж сама сказала: хватит о Библии.

— А вы расстарайтесь.

Глаза его сверкнули.

— Глава восемнадцать, — сказал он.

Кое-кто посмотрел на часы, словно Окс дал им время. Натан Ли потянулся к Библии.

— Вы собираетесь перейти Рио-Гранде? — резко спросила Миранда.

Один из генералов, выпучив глаза, провел пальцем поперек шеи, призывая Миранду заткнуться. Дама из ФБР зашептала:

— Не провоцируйте его!

«Слишком поздно», — подумал Натан Ли.

Окс задумал собрать армию еще в день своего изгнания. Натан Ли припомнил, что возвращение Окса предсказывал отец Миранды. Тот понимал, что Окс отправиться проповедовать, и вычислил дугу его круга. Все бесполезно. Зачем было выпускать безумца на волю, зная, что он обязательно вернется?

— Дух ведет нас сюда, в долину, — ответил Окс.

— Это вы его ведете, — сказала Миранда. — Я понимаю, отчего вы ненавидите нас. Но ведь за вами идут люди. Проявите к ним каплю милосердия. Зачем сжигать их еду?

Окс нагнулся и заглянул прямо в объектив камеры.

— Ошибаешься, Миранда. Искушать нас — пустая трата времени. Меч пал на моих людей. А теперь они сами обратились в меч. Поберегите вашу жратву. И своих шпионов.

На этом Окс закончил переговоры. Он ничего не добавил — развернулся и пошел прочь от камеры.

— Окс? — позвала Миранда.

Неожиданно резкий финал ошеломил собравшихся — заговорили все разом.

— Он даже не спросил о клоне-Иисусе, — возмутился кто-то.

— Мы ведь хотели предложить ему амнистию, — сказал другой.

— Какие шпионы? Мы же обратились к нему с честными намерениями!

«А как насчет Иззи?» — подумал Натан Ли.

Бросили кости, те легли не так, как хотелось, и теперь, похоже, об Иззи забыли.

— А по-моему, нам не стоит паниковать, — говорила какая-то женщина. — У Окса первая стадия. Конструктивный бред. Он уже, наверное, не помнит, что разговаривал с нами.

Они все говорили — вокруг да около и не по существу, — пытаясь анализировать скоротечную и странную встречу.

— Глава восемнадцать, — громко сказал Натан Ли.

Все повернулись к нему. В комнате стало тихо. Он чуть сократил отрывок:

— «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог, тогда не делай мерзости, какие делали народы сии… Не должны находиться у тебя ворожея, или чародей, вызывающий духов, или волшебник, вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это»[94].

Лбы напряженно сморщились.

— Но ведь мы люди науки… — возразил кто-то.

— Тарабарщина! — рявкнул генерал.

— Апокалиптический образ мышления, — решительно заявила представительница ФБР. — Окс бредит. Не исключено, что там, внизу, тысячи таких, как он. Я считаю, опасность нам не грозит. Они заболтают сами себя до смерти.

Камера продолжала смотреть вперед. Звуки лагеря проникали в микрофон: хруст шагов, бряканье металла, удары камня по дереву. Люди ходили туда-сюда, будто камеры не существовало.

Понадобилось еще несколько минут, чтобы найти то, что они упустили. Натан Ли догадывался, где надо искать, потому что знал Окса. Профессор всегда был своего рода источником цепной реакции. Натан Ли не отрывал взгляда от экрана.

— Смотрите, — сказал он.

Ключ к их судьбе лежал на самом виду.

Камера была установлена не как придется. С помощью пульта дистанционного управления один из техников стал плавно увеличивать масштаб изображения. Вереница крестов приблизилась. Пелена грязного дыма скрывала перспективу, и вдруг сквозь нее пробилось солнце. И озарило кресты.

Они все пустовали, кроме одного. На нем извивался человек, словно устраиваясь поудобнее, а на самом деле он корчился от боли. Веревочные петли для рук и ног на кресте отсутствовали. Это был не кающийся. К дереву его приколотили гвоздями.

— Иззи… — выдохнул Натан Ли.

В комнате стало еще тише. Люди не в силах были оторвать глаз от чудовищного представления. Зарыдала женщина. Седовласый священник перекрестился.

— Звери, — прошипел цитолог из лаборатории Миранды.

— Окс, — произнес кто-то.

Женщина из ФБР пребывала в полной растерянности.

— Не понимаю. Он что, готовит почву для Мессии или возомнил таковым себя? Разыгрывает распятие. Но на кресте не он. Карая других, он передает силу Мессии своей жертве. Разве не так? Христианин, ненавидящий себя… Но…

Ее бормотание угасло.

— Они скоро двинутся, — сказал Натан Ли. — Сюда.

— Насколько скоро? — спросил цитолог. — Откуда вы знаете?

— Из истории, — ответил Натан Ли. — Окс всегда был рабом классики.

— «Классики», — недовольно проворчал генерал. — И что это значит?

— Труд Плутарха о восстании Спартака, — пояснил Натан Ли. — Спартак приказал распять вражеского солдата в центре лагеря, чтобы видели все его сторонники. И неделю не давал ему умереть.

— Мнимые параллели, — возразила леди из ФБР. — История Спартака если и подскажет нам мотивацию Окса, то уж никак не выбор им срока. Это чистой воды акт терроризма. Он не дает нам никакой информации о том, когда они пойдут на штурм города.

— Вот только Спартак не использовал распятия для запугивания своих врагов, — сказал Натан Ли. — И Окс, по-моему, поступает так же. Это скорее для его последователей, чем для нас.

Все внимательно слушали. Натан Ли продолжал:

— «Закаляются». Словечко из лексикона Окса. Спартак демонстрацией казни готовил свою армию. Неделю его послание было у них перед глазами: рожденные в муках через страдания обретут свободу.

— Я по-прежнему не понимаю…

— Спартак ждал смерти пленника, — закончил рассказ Натан Ли. — И неделю спустя его армия была готова.

Несколько мгновений все глаза смотрели только на Иззи. Он казался совсем маленьким на фоне неба. Таким беззащитным. Как крохотный островок.

— Идем со мной, — сказал Натан Ли.

Было около полуночи. Больше они ничего не могли сделать. Распятый перешел под наблюдение медицинских экспертов, ломавших голову, сколько продержится Иззи; зануд-оптиков, бившихся над просветлением тусклой картинки; метеорологов, предсказывающих наступление холодного фронта; инженеров спутниковой связи, которые пытались засечь его тепловую сигнатуру среди миллиона других. Существование Иззи вдруг стало для всех вопросом жизни и смерти.

Миранда вышла за Натаном Ли из комнаты заседаний на улицу. Она была слишком взвинчена, чтобы возвращаться домой. Натан Ли сомневался, что в эту ночь многие заснут. Они направились в «Альфу», перейдя через мост под куполом стылых созвездий. Луны не было, лишь мерцание ко всему безучастных звезд. Хорошо, что не дул ветер: Иззи приколотили обнаженным. Натан Ли никак не мог прийти в себя.

Они быстро шли по холоду. Здание встретило их теплом. На лифте они спустились к кабинету Миранды. У стены лежал матрас — для ее ночных бдений. Миранда рухнула в кресло.

Натан Ли подошел к окну, выходящему на инкубатор капсул. Голубоватый свет заливал помещение. Бусинки тропической влаги искрились в дальнем углу окна. Он прижал палец к стеклу. Было такое чувство, будто целую вечность он стоит вот так, глядя то на один мир, то на другой, не зная наверняка, в каком из них он сейчас.

— Миранда, — заговорил Натан Ли. — Нам надо уходить.

Он видел ее в отражении на стекле. Она даже не шевельнулась. Он подошел и взял ее холодные ладони в свои. Ее глаза казались опустошенными.

— Я могу вывести тебя отсюда, — сказал Натан Ли. — Мы перевалим через гору. Еще есть время.

Неожиданно Миранда улыбнулась.

— В Париж?

— Куда-нибудь.

Она коснулась его лица.

— А что потом?

Весь вечер он наблюдал за мужчинами и женщинами, пытающимися смириться с угрозой вторжения. Как по команде, встали и покинули зал генералы — отправились разрабатывать собственную стратегию. Все остальные задержались, чтобы прикинуть, какие у них есть возможности и варианты. Они обвиняли друг друга, разрушая надежды, выплескивая дикие идеи. Под конец сами себя утомили. И все это время Миранда председательствовала, пытаясь справиться со всеобщим замешательством. На своем холме их загнали в ловушку. Неясным оставалось, как долго продержится Иззи и когда настанет конец.

— Три года, — сказал он ей. — «Серум-III». Сделай нам этот подарок — тебе и мне.

Ее улыбка угасла.

— Мы уже говорили об этом. Без города нет надежды. Здесь все…

— Время вышло, Миранда. Твой отец опоздал с подземным царством. Ты не поспела со своим волшебством. Чума пришла. Подумай теперь о нас с тобой.

— Я думаю, — тихо сказала она.

— Тогда оставь попытки спасти мир.

— «Оставь»? — спокойно спросила она. — Мы не можем себе такого позволить. Ведь этому учил меня ты. Никогда не сдаваться.

— Все кончено, — сказал он.

— Не все, — ответила она, и это не было упрямством. Вернулась ее загадочная улыбка. — По существу, осталось только протянуть руку.

— Все мечтаешь.

Он отстранился от ее рук.

— Мечтаю.

— О чем ты грезишь? — Он показал на лабораторные приборы внизу. — О колбах и пробирках?

— О джунглях, — тихо ответила она. — Бегать по тропическому лесу, искать ребятишек, выкрикивая их имена. И находить их. Они будут появляться из-за стволов деревьев.

— Значит, мы отправимся в джунгли. Мы не можем здесь оставаться.

— Я должна остаться.

— Прекрати! — крикнул он.

И испугался. Они никогда не ссорились.

Минуту спустя Миранда сказала:

— Иди.

— Прости меня, — сказал он.

Она повторила:

— Тебе надо уходить.

— Вместе с тобой.

— У меня нет выбора, — сказала она. — Поверь мне.

— Выбор есть.

Она зажмурилась, а потом открыла свои зеленые глаза.

— Помнишь, я звонила, когда ты был на карантине? Ты решил, что я беременна.

— Мне этого хотелось, — сказал он.

— Помнишь, как я удивилась? — спросила она.

— Ты сказала: «Ни за что».

— Я спросила: «С чего ты взял?»

Повисла долгая пауза.

— До сих пор не пойму, как ты узнал, — с нежностью проговорила Миранда. Она взяла его руку и положила себе на живот. Голос ее был проникнут благоговением. — Я ведь как часы. Не ошибаюсь практически никогда. В общем, сделала тест. Ей одиннадцать недель. Это случилось тогда, в лесу.

Натан Ли потрясенно замер. Реальность вокруг него сдвинулась. Земля под ногами вдруг поплыла куда-то. Он хотел было рассердиться. «Пустить ребенка в этот мир?» Но ее лицо остановило Натана Ли. Миранда вся была объята трепетным светом.

— Ты ведь так мечтал уйти, — сказала она. — А я не хотела чем-то тебя удерживать.

— Но я же не знал, — запротестовал он.

— Теперь знаешь.

И тут, в это самое мгновение, до него наконец дошло. Он посмотрел на ее руки поверх своих.

— Ты все еще волен уйти, — едва слышно проговорила она.

— Миранда, я тебя никогда не оставлю.

7.30 утра

Натан Ли оставил ее спящей. Сейчас, когда он спускался по шоссе 502, руины и дым словно сошли с полотна Иеронима Босха — средневековые, дьявольские и таинственно-фатальные. Аппалуса не обращала ни на что внимания и все время упиралась. А Натан Ли то и дело понукал ее. За рекой люди стаскивали огромные просмоленные телефонные столбы в гигантские костры. Пламя даже на вид казалось прогорклым.

Кресты, стоявшие в ряд на дальнем берегу Рио-Гранде, были голыми и неряшливыми: они кренились под сумасшедшими углами, как мачты на тонущем корабле. Отсюда, издалека, они казались пустыми. Кающиеся слезли со своих насестов. Может, люди просто устали от этого притворства. Кровь не всегда кровь. Есть вещи более реальные.

Приближаясь к мосту, он в мельчайших подробностях вспомнил свой путь сюда по этому шоссе. Вот указатель миль, который послужил ему некогда ориентиром, чтобы найти то место, где он спрятал седельные сумки с добром из Смитсоновского музея, а вот и само дерево. Но как же все изменилось! Остался лишь черный ствол с мертвыми ветками: дерево убил дефолиант. Насколько хватало глаз, почва долины была окрашена в нелепый ярко-оранжевый цвет. Натан Ли вспомнил лучистый июльский свет — ничего не осталось. Надежды тоже покинули его. Не все, конечно, но они стали иными. Порой даже благороднее, но совсем другими. Это пугало. Он не понимал, что делает здесь. Идея его была настолько мутной и неоформившейся, такой рискованной, что ее с трудом можно было называть идеей. Скорее предвидением. «А если ошибся?» Он попытался выкинуть Миранду из головы. Ведь обещал ей, и вот… это.

От лагеря за милю несло вонью. Аппалуса недовольно фыркнула. На холоде из ноздрей вырывался пар. Она натянула поводья. Всего нескольких ласковых слов хватило Натану Ли, чтобы заставить лошадь идти.

— Я знаю, знаю, — сказал он ей и погладил пеструю, в яблоках шею: по ее мускулам пробежала дрожь.

Немного дальше они буквально прошли сквозь строй армейского транспорта, подбитых легковушек и грузовиков, замерших по обеим сторонам дороги. Некоторые машины уткнулись капотами в кювет. Другие отбросило и перевернуло взрывом мины или ракетным огнем. Лобовые стекла — в паутине пулевых попаданий. Тела в белых, оранжевых, синих или зеленых скафандрах лежали там, где их подстрелили снайперы. Только сейчас Натан Ли понял, что битва за Лос-Аламос продолжалась на этой ничейной земле не одну неделю. А генералы ни словом не обмолвились о ней. Жители и не подозревали, какая опасность угрожала городу.

Потом он увидел брошенные окопы. Справа и слева скверные грунтовые дороги проходили мимо приземистых насыпных огневых точек, обращенных к лагерю осаждающих. Они выглядели устрашающе, но были пусты. Стало ясно: в последние несколько дней генералы отвели армию. Выехав за пределы города до рассвета, Натан Ли не видел ни одного солдата.

До моста еще четверть мили. Над лагерем висели плотные стаи птиц. Их черные силуэты собрались вдоль края воды, наблюдая за ним. Сидя высоко в седле и возвышаясь над обломками, громоздящимися вдоль дороги, Натан Ли чувствовал себя будто висящим в воздухе.

Внезапно сбоку брызнули стекла передней фары «хаммера». Аппалуса шарахнулась влево, и Натан Ли с трудом удержал ее на ногах. Следом кто-то прошил железный бампер еще десятком предупредительных выстрелов. Пули прошли вдоль металлической обшивки, вспоров крыло длинными рваными ранами.

Натан Ли видел вспышки, но не слышал выстрелов. Он пытался уговорить сердце не колотиться так бешено, но не сумел. Его замутило. «Еще не поздно, — шепнул внутренний голос. Он мог укрыться за разбитой техникой, дождаться ночи, а потом снова выйти на шоссе. — Возвращайся домой!» Его еще могут пустить обратно. Прогнать через карантин. Вернуть к нормальной жизни. В этом было его очередное искушение.

Нет, назад его уже не примут. Натан Ли знал правила игры: ведь выехал он, не облачившись в «лунный» скафандр. К городу его даже близко не подпустят. Застрелят за пятьсот ярдов. Спуск в долину без защитного скафандра был его сознательным выбором, как и решение не инфицировать себя «Серумом-III». Оба этих шага давали ему некоторую защиту от вируса, но они же могли рано или поздно привести к гибели. По скафандрам паломники открывали огонь без раздумья, лишь завидев их. Что касается сыворотки, она дала бы ему трехлетнюю отсрочку, но он не был уверен, что по ее истечении проживет еще хоть несколько минут, не говоря уж о годах. А главное, не было у него тех сорока восьми часов, которые требовались его иммунной системе, чтобы ускорить образование антител. К тому же Натан Ли боялся: ему не хватит мужества. Сорок восемь часов — слишком долгий срок, чтобы удерживать над запястьем бритву.

В любом случае «Серум-III» и скафандр представлялись ему неверным решением. С ними или без, он вторгался в страну мертвых. Подлинной альтернативой было — пребывать в безопасности или спуститься в долину, но даже в этом случае выбор был нулевым. Остаться в Лос-Аламосе значило умолять Окса или генералов явить милость, которая давно перестала быть действенным понятием. И дело даже не в том, что они были безнадежно злыми людьми, какими-то монстрами. Натан Ли никогда не верил в Бога. Теперь стало еще хуже: он не верил в черта. Из дьявола сделали отличного козла отпущения, но Великий обманщик был выдумкой, еще одной попыткой затолкать вселенную в коробку из-под обуви. Масштабы человека годятся для измерения дверных проемов, а не силы страданий. В конечном счете, гибель человечества не была рукотворной, предначертанной небесами или состряпанной в аду — это всего лишь украденная частичка белка.

Итак, он приблизился к лагерю паломников, не имея внятных объяснений своего поступка и возможности вернуться назад, без защиты, лишь с мятущейся душой, полной внутренних голосов. Ему было страшно и очень тоскливо. Даже в самом сердце Тибета он никогда не ощущал себя таким одиноким. Натан Ли знал, что должен делать, но не знал почему. Он сочинял все буквально на ходу, то вписывая себя в сюжет собственного фильма, то вычеркивая из него. Подъезжая верхом к мосту, он чувствовал себя так, будто летит в темный колодец… на сломанных крыльях. Слова Бена укрепили его. Потеряй жизнь и спаси ее. Спаси свою жизнь и потеряй.

Аппалуса шарахалась, но послушно провезла его еще сотню ярдов. Ее глаза выкатывались наружу от смрада гниющего мяса. Он мог бы принудить ее идти спокойнее, но не хотел: ему так нужна была сейчас сила больших мускулов лошади и тепло, идущее от ее тела. Натан Ли не был уверен, что собственные ноги несли бы его.

Он залюбовался кобылой. Пробежал глазами по ее стройной шее, колоннам мускулов, волнообразно двигающимся плечам. Он опустил взгляд меж ее чутко вздрагивающих ушей. Наверное, в этот большой череп к ней приходили сны по ночам…

Он натянул поводья и остановил Аппалусу. Дальше он пойдет один, иначе паломники прирежут ее и зажарят на костре — нельзя им этого позволить. Ее плоть не утолит их голод. Натан Ли медленно спешился, не таясь и двигаясь раскованно. Он намеренно показал стрелкам спину, когда принялся снимать с кобылы сбрую. Седло и уздечку свалил кучей у дороги. Потом решил оставить потник себе.

Натан Ли сделал жест рукой вдоль дороги в сторону Лос-Аламоса — не для лошади, а чтобы снайперы точно знали его намерения. Он стоял на бело-желтой разделительной полосе с пустыми руками и смотрел, как Аппалуса повернулась и бодрой рысью припустила обратно через кладбище искалеченных машин.

Она не останавливалась. Фуража не предвиделось: зима в разгаре, да и земля отравлена. Аппалуса не переходила на галоп, и он мысленно похвалил ее за это. Очень не хотелось, чтобы снайперы вынесли ей смертный приговор, — а так у них будет минутка задуматься и пощадить лошадь.

Копыта еще цокали по асфальту, а силуэт уже таял в пелене смога — серый в яблоках призрак. Натан Ли вспомнил свою лодку на берегу Аляски, как ее понесло в океанскую дымку в тот момент, когда он отвернулся. Неизбежный риск. Лошадь скрылась за поворотом.

Он скатал потник, вновь развернулся лицом к реке и пошел. Полосы разметки тянулись, как мили. Он держал голову прямо, с усилием гоня от себя картинку: собственная физиономия в перекрестьях снайперских прицелов. Никто не остановил его, когда он вышел на мост. Тощие одичалые люди поджидали его на той стороне, глядя настороженно и враждебно, угрожающе поигрывая ружьями, длинными копьями, колунами, луками с охотничьими стрелами с острыми, как бритва, наконечниками, даже молотками на длинных рукоятях. Некоторые были в мотоциклетных, велосипедных или футбольных шлемах. Кое-кто — в противогазах. Трудно было представить себе, что таким сбродом мог командовать какой-нибудь человек, даже выживший из ума пророк.

Причудливые существа стояли, подняв головы, обратив взгляды на запад — на Лос-Аламос. Странное было зрелище. Они изготовились к битве… а врага не видать. Волна нашествия прокатилась с севера на юг и застыла в неустойчивом равновесии. Лишь река придавала орде некую форму и порядок.

Мост-то был невелик, припомнил Натан Ли. В последние недели этот короткий и узкий отрезок пути в сознании жителей Лос-Аламоса становился длиннее и шире — последняя пядь между двумя мирами.

— А где подарки? — насмешливо окликнули его. — Такие были щедрые посулы!

Натан Ли старался не выдавать волнения. Сердце бешено колотилось. Во рту пересохло.

— Это что? — спросил один из призраков, весь в шрамах.

Натан Ли без возражений отдал потник.

Кто-то толкнул его в спину. Имени не спросили. Для них оно было таким же пустым звуком, как и цель его прихода, до которой тоже никому не было дела. Они были нелюбопытны. Знали, что нужных им ответов от него не дождутся. Натан Ли думал, паломники станут спрашивать о Лос-Аламосе, его обороне, ценностях, страхах. Но мысленно они уже считали себя хозяевами города.

Вперед, широко улыбаясь, выступил один из солдат.

— Где наши манеры? — развязно заговорил он. — Человек с горы спустился, весь побритый и ухоженный. Такой отважный. Людей пришел лечить?

Это была улыбка висельника. Он решил позабавиться. Натан Ли ждал. Человек плюнул ему в лицо.

Натан Ли знал: это только начало. Он вытер теплую слюну со щеки, взглянул на свои пальцы, потом — на солдата. Натан Ли мог отпрянуть или ответить на выпад — и то и другое лишь вызвало бы все ту же смертельную жестокость. Их кулаки были в шрамах, лица — в синяках. Они в кровь колотили друг друга, дожидаясь кого-нибудь вроде него. Если его начнут избивать, остановиться они уже не смогут. Слышно было, как бежит внизу река, и перед глазами возникла картинка: его тело плывет по течению к затору из трупов.

На мгновение показалось, что ничего сделать нельзя. Но тут его осенило: при всем избытке винтовок и злобы эти люди не застрелили Аппалусу. Значит, в них еще жила частичка прекрасного.

Притворная улыбка солдата расползлась еще шире. Натана Ли окружили кольцом. Отовсюду летел хриплый смех. Натан Ли удивил их, да и самого себя тоже. Особо не задумываясь, он стряхнул слюну с пальцев себе на язык — принял дозу инфекции.

Солдаты удивленно заморгали. Все умолкли. Прямо у них на глазах Натан Ли добровольно проклял себя. И стал одним из них.

Через минуту первый солдат шагнул в сторону. Его пропускали. Нож никто не обнаружил.

Миранду разбудил голос капитана.

— Смотришь? — спросил он.

Миранда зажала телефон между плечом и ухом. Провела рукой по лицу, стряхивая остатки сна.

— Смотрю что?

Она неловко поднялась с матраца на полу кабинета.

— Значит, не смотришь?

— Я, наверное, заснула, — виновато пробормотала она.

— Ему удалось перейти.

— Отлично.

На часах было девять. «Утра или вечера?»

— Поначалу вроде как намечалась заварушка. Уж не знаю, что он им сказал. Но его пропустили. Много-то с выносных камер не разглядишь.

Миранде вдруг показалось, что в комнату вполз зимний холод.

— Натан Ли? — прошептала она.

Капитан молчал почти минуту.

— А он тебе не сказал?

И тут взгляд Миранды упал на стол. Он оставил свою книгу сказок.

Натан Ли вошел в огромную пасть осады, многоголосия, дикарской веры. Он полагал, что прежние странствования сделали его привычным к подобному. Но несмотря на все ужасы Азии, ее дикие, оставленные жителями земли были, по крайней мере, пустынны. Здесь же всюду сновали мертвецы. Они разговаривали, пели и молились. Едва держась на ногах, ссорились, ползали, рыдали, славили Бога. Сидя на сваленных в грязь кучах трупов, они безостановочно шептали чьи-то имена. Натану Ли вспомнились клоны из «Года зеро» в своих камерах: безымянные сами, но непрестанно шепчущие себе под нос какие-то слова.

Вирус проявлял себя буквально всюду — в прозрачной плоти, в пустых безжизненных глазах. Любовники соединялись, чтобы заботиться друг о друге, пока совсем не угаснет сознание. Родители привязывали к запястьям ручонки заболевших детей и водили их за собой, как маленькие стайки животных. Люди скручивали своим близким руки и ноги веревками, чтобы те не бродили по ночам, а потом забывали о них и уходили прочь, оставляя мучиться от голода в стылой грязи. Все равно пищи взять негде, сказал себе Натан Ли. Тем не менее еда была. Паломники даже не пытались хоть как-то спрятать ее следы: всюду белели обглоданные кости, будто вокруг царил нескончаемый пир.

Инфекция вовсе не прикончила их. Гораздо больше было живых и ходячих, чем неподвижно лежавших на земле. Паломники умирали тысячами, но в живых оставались сотни тысяч. Натан Ли шел через их унылые скопления, его сопровождали пристальные взгляды их красных от дыма глаз из-под темных одеял, спутанных волос, клочковатых бровей. Они дрожали от лихорадки, кашляли от пневмонии, гриппа и туберкулеза. Хромали от ран. Их веки покрывали струпья. Испражнения вытекали из штанов. Такими, наверное, были крестоносцы на пути в Иерусалим.

Несомненно, их вдохновила война. Каждый второй был худо-бедно вооружен. Идя вдоль шоссе, Натан Ли видел, как собравшиеся в кружки вояки-охотники чистили винтовки и вели разговоры — скелеты, обмотанные патронташами. Он избегал встречаться с ними глазами. Очень боялся их, да и себя тоже. Что он здесь делает? Все так нелепо. С таким же успехом он мог бы уговаривать темное небо очиститься. Здесь даже лица детей вымазаны машинным маслом и грязью.

Никто его не знал, но казалось, что узнает каждый. Он чист, здоров, цел и невредим — американское чудо. Он изумлял и пугал их. Лицо его было умыто и выбрито. Ни дредов, ни бороды, ни гноящихся язв. Все зубы на месте. Перед ним расступались, давая дорогу. Он был словно реликвией из их прошлого. Любопытные увязались следом.

«Хвост» сначала был маленьким, но постепенно рос. Чем дальше углублялся в толпу Натан Ли, тем больше народу тянулось за ним. Он слышал их за спиной, чувствовал их удивление. Было очевидно: люди ожидали чего-то или кого-то, способного взорвать ужасающую монотонность и мучительную скуку. Годился любой повод. Он заменил им кофе и «разговорное радио».

За мостом Натан Ли собирался смешаться с толпой и незаметно добраться до места. Но все обернулось иначе: его шествие словно обрело собственную жизнь. Скорость, с которой оно протекало, встревожила Натана Ли. Он способен был управлять ими не лучше, чем Миранда вирусом. Спускаясь с обледенелых куч нечистот вдоль обочин дорог, выходя из прилегающей пустыни, паломники следовали за ним без всякой причины. Он хотел остановиться и заорать, чтобы те убирались прочь, но они были у себя дома, а он — чужак. Он хотел повернуть и спрятаться, но сообразил, что это только вызовет лишние подозрения. Поэтому Натан Ли медленно продвигался к «клеверному листу»[95], маячившему впереди у пересечения с трассой I-84.

В гражданстве паломников усомниться было невозможно. Во-первых, они собирались более густо вдоль дорог и непосредственно на них, как будто хайвеи были частью души каждого из них. Во-вторых, их объединяла одежда. Хлопчатобумажные спортивные фуфайки «Little Mermaid» перемежались с хоккейными свитерами NFL, джинсы «Gap» — с камуфляжем времен «Бури в пустыне», униформа работников фастфуда — с куртками «Федэкс корпорейшн» и «Ю-эс постал сервис», искусственный мех — с настоящим. Лохмотья укрывали тела в несколько слоев. Зная, что зима в первую очередь убивает ослабевших, люди натягивали на себя всю имеющуюся одежду. Мертвые и умирающие лежали раздетыми.

Толпа плелась сзади, неумолимо разрастаясь. Натан Ли чувствовал, что попал в ловушку и выхода нет: оставалось только идти вперед. Он старался держаться и шагать уверенно — не беда, что потерялся в их хаосе. Не останавливался и не задавал вопросов.

Натан Ли то и дело пытался высмотреть поверх толпы тот самый крест с человеком на нем. Он проходил мимо погребальных костров — таких огромных, что они отдавали жаром на сотню футов, трещали и ревели, как небольшой лесной пожар. Он видел линии электропередач, которые то появлялись, то исчезали, скрытые дымом. Там и здесь торчали кресты, но все пустые, и ни одного правильной формы — с длинным основанием и высокой поперечиной. Тот крест он помнил из записи камер наблюдения и рассчитывал на него как на ориентир. Но пока его нигде не было видно.

Без сопровождающих Натан Ли, скорее всего, заблудился бы. Как ни странно, его направлял именно их стадный инстинкт. Никто не указывал ему путь, но по мере продвижения Натана Ли толпы паломников, будто зная, куда он шел, расступались, образуя коридор. Ему оставалось только следовать их ожиданиям.

Так через полмили после перекрестка шоссе Натан Ли достиг центра. Это был свободный участок земли в неглубокой впадине. Крест стоял там, внизу, и рядом с ним был Окс.

Натан Ли чувствовал, что Окс где-то поблизости. Как веха, распятие обозначало его логово. Лев рядом со своей жертвой. Тело на кресте подтверждало его господство.

Над впадиной, будто перед ареной, толпились люди. Натан Ли не мог замедлить и тем более остановить свое продвижение, словно что-то влекло его. Эта орда была для него погибелью и в то же время — главным шансом, свидетельницей грядущих событий. Но размышлять было некогда. Он глянул вниз и как будто полетел в бездну. Взгляд пытался зацепиться за каждую мелочь.

Иззи на кресте был все еще жив.

Окс стоял спиной к обрыву, лицом к сонму воителей у подножия креста, читая проповедь зычным голосом: служитель культа и его опора.

На подошедшего Натана Ли взглянул стоявший рядом солдат. Красный крест был намалеван у него на лбу и переносице. Видимо, решив, что новичок имеет право здесь находиться, солдат вновь сосредоточил внимание на Оксе.

Натан Ли двинулся сквозь толпу. И вдруг осознал, что это дается ему без малейших усилий. Ноги легко касались земли. Он принял решение.

Крест был высоким, но никакой лестницы поблизости не было. Палачи поместили основание в вырытую яму, уложив ее булыжниками и обрубками дерева.

Губы Иззи были оскалены. Вены на шее вздулись, как у тяжелоатлета на соревнованиях. Он напрягал все силы, то отвоевывая дюйм, то теряя его. Ему было невыносимо больно. Любое движение как агония. Голова откинута назад и прижата к дереву — все ради крохотного глотка воздуха.

На полушаге Натан Ли пригнулся и сунул руку под низ брючины. Одним движением освободил примотанный скотчем к лодыжке рукоятью вниз нож. Он был уверен: сейчас поднимется тревога. Но не закричал никто.

Окс вскинул длинные руки, благословляя толпу, призывая апокалипсис. Обнаженная широкая спина была исполосована шрамами от плети — кости, обтянутые прозрачной кожей. А под ней вздымались и опадали лопатки — будто крылья. Люди опустились на колени на мерзлую землю вокруг креста. Окс призывал Иззи к спасительному страданию и благодарил его за поданный пример.

На мгновение Натану Ли почудилось, что время сдвинулось. Силой притяжения стал миф. А прошлое — настоящим. Голова пошла кругом.

Пальцы ног Иззи показались под перевернутым черно-белым техасским номерным знаком, сжались, скрученные болью, затем широко растопырились. Искусство распинать человека было сильно подзабыто. Палачам пришлось немного пофантазировать: они использовали шестнадцатипенсовые гвозди, которые вбили в металлические прокладки и старые автомобильные номера, чтобы не разорвались запястья и лодыжки распятого.

Окс сделал паузу. Высокий крест чуть покачивался от слабых движений Иззи. В тишине было слышно, как скрипит дерево.

Натан Ли пошел быстрее. Не останавливаться. Теперь и другие заметили его приближение, но не проявили интереса. С каждым шагом он вызывал у толпы все меньше подозрений.

Иззи открыл глаза. Поморгал, сощурился на небо с черным хороводом птиц. Затем взглянул вниз, прижимаясь виском к дереву. Именно в этот момент он увидел Натана Ли. Глаза его сверкнули.

Окс уловил искру надежды там, где ей не было места. Он воспринял это как предупреждение и начал поворачиваться.

Натан Ли не ощутил, как ноги оттолкнулись от земли для прыжка, — лишь понял, что уже перемещается по воздуху. Он приземлился на костлявую спину проповедника. Окс сопротивлялся, но на этот раз преимуществом обладал Натан Ли. Он, как бульдог, вцепился в гиганта сзади. Прежде Натану Ли не приходилось совершать ничего подобного, никогда раньше он так не орудовал ножом в приступе гнева. Умение пришло само собой.

Окс рухнул на колени под его тяжестью. Натан Ли оказался лицом к лицу с группой солдат и крестом. Он опустил глаза: голова Окса зажата в сгибе его руки. Пальцы крепко сжимают выступающую гигантскую челюсть, нож приставлен к горлу. Жизнь этого человека принадлежала ему.

В последующие несколько мгновений участники сцены и зрители были недвижимы, как лес в безветренную погоду. Кольцо толпы вверху, по краю впадины, изумленные вояки внизу — никто не шелохнулся. Слышно было, как перекликаются в небе вороны, как судорожно, задыхаясь, хватает ртом воздух Иззи, будто альпинист в сильно разреженной атмосфере. Сквозь его стиснутые зубы вырывался морозный парок.

Натан Ли слегка отклонился, толкнув Окса лицом к кресту, и еще крепче сжал нож.

Один из стоявших рядом солдат попытался было зайти с фланга.

— Мне не нужно никаких оправданий! — крикнул Натан Ли. — Отошли все назад! Оружие на землю!

Слова его на морозном воздухе клубами выходили изо рта, будто в каком-нибудь вестерне.

Никто не шелохнулся, и Натан Ли чуть потянул на себя нож — буквально на дюйм, настолько, чтобы прорезать кожу. По лезвию побежала струйка крови Окса. Пальцы ощутили, как она горяча.

Очень медленно и вразнобой они начали пятиться.

— Еще, — велел Натан Ли.

Расстояние росло. Вскоре площадка была завалена винтовками и дешевыми дробовиками.

— Тебя подослали, — сказал кто-то. — Город.

— Им это ни к чему, — ответил Натан Ли. — Моя личная инициатива.

— Пришел-таки, — проскрежетал Окс.

«А ему ведь только этого и надо», — вдруг осенило Натана Ли.

И вновь он почувствовал странное головокружение от ощущения нереальности происходящего. Он был прутиком, влекомым могучей рекой.

— А вы что, знакомы? — поинтересовался долговязый солдат.

Натан Ли внимательно следил за их глазами — сердитыми, беспощадными и расчетливыми, но в большинстве своем устремленными на него, а не на Окса. Это говорило о многом. Его вторжение потрясло их. Как людей деятельных — задело за живое. Без сомнения, кое-кто из них ощущал в себе животную преданность Оксу, но львиная доля их реакции была скорее сродни ликованию, чем беспокойству. «Ага, похоже, своего пророка они не крепко любили». Когда их изумление сошло на нет, Натан Ли отметил несколько заговорщических взглядов — кое-кто явно искал выгоды в случившемся. Ценность заложника Окса убывала с каждым ударом сердца.

— Давай говори, что на уме, или прирежь его, — крикнули из толпы. — Нас-то ты не остановишь.

Натан Ли поднял глаза на Иззи. Крови было совсем мало. Кто-то приделал к палке пластиковую бутылку из-под содовой, чтобы поить распятого водой. Ему не давали умирать. Со временем силы оставят его, и он задохнется.

— Я здесь, чтобы снять его, — заявил Натан Ли.

Он говорил громко, чтобы слышало как можно больше народу. Толпа на краю впадины позади него заколыхалась. Хорошо это или плохо, он не знал. Быть может, они любовались зрелищем мучений. Но совсем не исключено, что оно жестоко ранило их души.

— Идиот, его же приколотили, — сказал кто-то.

Намерение отменить казнь не укладывалось у них в голове. Иззи приговорен. Обжалованию не подлежит.

— Ты посмотри на него, — снова подал голос долговязый солдат. — Ему почти кранты.

— Это не меняет дела, — ответил Натан Ли.

Окс дернул его за руку. Натан Ли уперся ногами покрепче и откинулся назад. Спина Окса выгнулась. Позвоночник хрустнул. Окс перестал сопротивляться.

— Да он все равно не жилец! — крикнули ему.

— Не в этом дело, — повторил Натан Ли.

— Ни лестницы. Ни молотка. Да это фокус какой-то!

Они почти развеселились.

Крест казался чудовищно большим. Одно дерево весило фунтов двести. В одиночку ему не справиться.

— А вы помогите мне, — предложил Натан Ли.

Будто случайно сорвалось с языка.

На него глядели, вытаращив глаза. Абсурдность сказанного окончательно сбила людей с толку. Убийца просит о помощи?

— Могу прикончить твоего приятеля, — предложил долговязый Натану Ли. Он говорил очень тихо, чтобы никто больше не слышал. — Ты этого хочешь?

Солдат предлагал акт милосердия.

— Он заслуживает лучшего, — сказал Натан Ли.

— А мы все разве нет? — ухмыльнулся солдат.

— Да, — согласился Натан Ли. — Мы тоже.

И тут повалил снег. Люди задрали головы к небу. Хлопья сыпались сырыми неряшливыми сгустками. На минуту это отвлекло внимание. Земля была холодна, как железо на морозе. Снег не таял и широкими белыми мазками грунтовал землю, как холст.

— А с ним что? — спросил долговязый, кивнув подбородком на Окса.

Натан Ли огляделся вокруг. Люди ждали, придавив его тяжелыми взглядами. Снег гнездился в их всклокоченных волосах. «Они хотят, чтоб я это сделал», — понял он. Солдат предлагал убить Иззи, если Натан Ли прикончит Окса.

Теперь все прояснилось. Окс запугивал их, благословлял и искушал. Гигант проникал в самые потаенные глубины их душ, заставляя вязнуть в трясине тяжких страхов и гнусной ненависти. Он использовал их бунт для разрушения, а потом обратил его в резню. Они были измучены: страдали, умирали и больше не хотели приносить себя в жертву Оксу, но не видели выхода.

Натан Ли чувствовал, как шар огромной лысой головы Окса становится скользким у него под рукой. Еще оставалось время покарать Окса за все зло и беды, которые тот обрушил на него. Одно плавное движение руки — и мир избавится от этого существа.

«А что потом?»

Натан Ли поднял голову и увидел, что надвигается буря. Снег таял на скулах, залепив стекла очков в железной оправе. Он силился разглядеть мир, но тот превратился в бесформенное пятно. А сам он был слеп.

«Кровь за кровь».

Натан Ли знал это. Чувствовал каждой клеточкой.

Он вдруг увидел положение вещей с кристальной ясностью. Несчастные паломники еще не знали, что нож станет для них сигналом. Окс призывал к штурму города уже давно, а они все не трогались с места. «Закаляются» — так определил Окс их мучительное, бесконечное страдание. Они сообща ждали чего-то, некоего знака или события. И вот наконец дождались. Его кровь пришпорит их. Оксу не удалось побудить толпу к вторжению при жизни, зато удастся посмертно. И он знал это. Потому так и обрадовался, когда увидел Натана Ли. Окс должен умереть. Во исполнение пророчества Натан Ли сошел с горы, чтобы предать его мученической смерти.

Натан Ли опустил голову. Ему почудилось, будто он способен видеть на тысячу миль. Он как бы узрел сам себя с высоты. Окс не был главной опасностью для города. Подлинная угроза ему исходила от Натана Ли. А его ненависть и этот нож были орудием Окса. Его спасением. Натан Ли внутренне содрогнулся.

Высокий солдат не отставал:

— Решай быстрее.

Натан Ли ослабил хватку. Окс, почувствовав его нерешительность, прижался горлом к лезвию. Он побуждал Натана Ли к действию.

— Пощади, — процедил Окс сквозь сжатые зубы.

Всю свою жизнь, думал Натан Ли, он карабкается, вколачивает крепеж в скалу, покоряет мир. Никогда не находит ответа, но не сдается. Хватит.

— Я не могу спасти тебя, — прошептал он.

Долговязый солдат нахмурился. Остальные тоже как будто выглядели разочарованными. Что же получается: Окса вот-вот опять натравят на них?

Натан Ли разжал руки. Нож выпал в грязь. Он отпустил врага.

Окс с ревом поднялся на ноги и грозно навис над своим противником — глаза бешеные, голая грудь исполосована шрамами. Сосков не было: в каком-то аскетическом порыве он отрезал их. Это напугало Натана Ли больше всего. Окс срезал свою нежную плоть во имя Господа.

— Итак! — воскликнул Окс.

Но это было его последнее слово.

У горла Окса словно по волшебству, обретя собственную жизнь, возник нож Натана Ли. Без всякой паузы лезвие сделало резкое движение поперек шеи. Окс покосился назад. Сердитый взгляд был полон боли и недоумения. Он словно призывал Натана Ли объяснить ему, в чем была его ошибка.

И тогда горло пророка разверзлось глубокой раной. Жаркое дыхание вырвалось изо рта вместе с клубом пара. Яркая кровь хлынула на белую землю, обрызгав Натана Ли. Окс, выпучив глаза, схватился за шею. Он словно душил себя.

Окс не рухнул на землю. Покачнувшись, этот гигант, словно дуб-великан, осел в сплетение ветвей — своих конечностей. Как будто враз растаяли кости. Ноги сложились. Он осел, хребет выгнулся, и Окс повалился на колени, как бы ужавшись. Голова его встретилась с землей, и больше он уже не двигался.

Натан Ли поднял глаза. Долговязый солдат стоял над телом Окса с ножом в руке. Натан Ли понял, что бежать нельзя. Ноги словно вросли в землю: он не шелохнулся, когда крестоносцы окружали его.

— Что они с ним делают?

Миранда вцепилась в край телемонитора. Она еще не отошла от потрясения. Пока спала, ее возлюбленный ушел за реку и пропал. И появился вновь.

Спрятанная в каком-то укромном уголке лагеря камера Иззи ни на секунду не прерывала трансляции. Толпа о ней понятия не имела. На переднем плане тела и лица двигались словно в хороводе, то заслоняя, то открывая обзор. В паузах был виден крест вдали.

Вместе с капитаном Миранда наблюдала, как Натан Ли появился из массы людей и прыгнул на Окса, как тигр, а потом остался один против легиона воинов. С такого расстояния все это напоминало суету муравьев. Нож — слишком мелкий, чтобы разглядеть, но о котором легко догадаться, — вывел из игры Окса, а Натану Ли подарил на время безопасность.

Ее сердце словно обратилось в камень. Она недолюбила. И все-таки Натан Ли не устоял перед прошлым и отправился в лагерь. Развернувшаяся на экране месть казалась отсюда такой незначительной.

Но вот он отступил от Окса, и тот поднялся на ноги, а толпа снова заслонила происходящее от Миранды.

— Что же будет? — проговорила она.

Капитан впился взглядом в экран.

— Вон, — сказал он. — Над их головами. Видите?

Она видела.

Крест Иззи начал заваливаться.

Полночь

Она наблюдала, как растворился след Иззи, став черным пятном на желтовато-зеленой спутниковой картинке. Никто не мог сказать наверняка, были ли это на самом деле он и Натан Ли там, внизу. Сквозь завесу вьюги и ночи все, что могло пробиться на картинку монитора с высоким разрешением, — это их тепловые сигнатуры. Но Миранда знала, что Натан Ли прикроет друга от ветра и будет держаться до конца.

С дюжину разнообразных изображений с этого и других спутников мерцали на расставленных по комнате мониторах. Картинки с разрешением среднего качества использовали масштаб в одном дюйме миля и показывали сгустки тепла многочисленных человеческих тел, выглядевших неподвижными. Но, скомпилировав изображения за последние двенадцать часов и прогнав их на высокой скорости, эксперты ASTER смогли выявить начало массового исхода. Обширные бесформенные очертания — сотни тысяч людей — удалялись от эпицентра. Структура толпы менялась наиболее активно перед закатом. А потом люди, словно в трясине, увязли во тьме, резко упавшей температуре и разгулявшейся метели.

Большинство из них, не одолев и полумили, встали на ночлег. Впрочем, главное было ясно: пилигримы уходили или пытались сделать это. Осада снята. Город им больше не нужен. В Лос-Аламосе не сумели дать этому точное объяснение, однако уход паломников совпал с появлением в долине Натана Ли. Может быть, именно он уговорил Окса отправить паломников домой. Или предостерег от ужасных последствий, или предложил себя в качестве заложника, или указал им новое направление движения. В общем, что-то в этом лагере произошло.

По всему Лос-Аламосу люди праздновали, будто окончилась большая война. Вечером в Центре Оппенгеймера прошла межрелигиозная служба, транслировавшаяся по телевидению для тех, кто не смог прийти. Миранда краешком глаза ухватила несколько фрагментов. На фоне снятого со спутника отступления паломников городские священники, пасторы, муллы, раввины и буддийские монахи возносили хвалу в связи с избавлением горожан. Они молились за тех бедных людей, что попали во власть снежной бури, разгулявшейся в долине. Было легко думать и говорить о враге с состраданием — теперь, когда он умирал у их ног.

Странное дело: недовольными остались лишь генералы. Город был спасен, но они упорно отказывались признать это.

— Сейчас все стало хуже, чем прежде, — заявил один из них Миранде. — Этот болван поломал нам всю картину.

Болван, надо думать, — Натан Ли. Миранда взвилась:

— Чего вы еще хотите? Мы спасены. Просто он опередил вас, в этом все дело?

— У нас приказы, — ответил ей генерал.

— Чьи приказы? — Но она уже догадалась. Ее отца, повелителя земных недр. Они верили в Эббота и его несокрушимую соляную крепость. — И какую же вашу великую стратегию поломал Натан Ли? Они уходят!

— Вот именно, — недовольно процедил генерал.

Это был максимум информации, которую Миранда сумела получить от военных. Но каким образом отход паломников мог разрушить стратегию генералов? Она попыталась отыскать доводы против. В какой мере приход пилигримов способствовал их стратегии? Миранда бросила гадать. Очевидно, нечто большее было приведено в движение, и Натан Ли сорвал им все планы. Или почти разрушил их. Генерал был раздосадован, но не сломлен. События дня: атака Натана Ли, падение креста с Иззи, массовый исход — случились некстати и причинили беспокойство. Она видела, как генералы в срочном порядке адаптируются к изменившейся ситуации. Их план был еще жив.

— Хотите войны, — догадалась Миранда.

— Мы хотим максимальной безопасности.

— Теперь она есть, — сказала Миранда. — Завтра к этому времени паломники уйдут. Можете вложить мечи в ножны.

— Это обманный маневр, — сказал генерал. — Они отходят в леса. В свои туннели. Занимают позиции.

— Какие леса? Какие туннели? — потребовала объяснений Миранда.

Она была поражена. Критерием вояк оставался Вьетнам. А может быть, Афганистан или галлы. Варвары ведь тоже были дикарями.

— Они ведь собрались в одном месте — все разом, последние выжившие, — сказал генерал. — А теперь где их искать? Они уходят.

— Дайте им убраться восвояси, — приказала Миранда. — Зато мы теперь можем спокойно жить в городе.

Генералы отбыли, но их подчиненные офицеры остались: кружили по комнате, склонялись над мониторами, регистрировали координаты, что-то записывали. То и дело кто-то из них выходил позвонить. На фоне всеобщего ликования с физиономий военных не сходило выражение безысходности, словно Судный день уже наступил. Остальные воспринимали происходящее как праздничную вечеринку в офисе: счастливые лица, маленькая сосенка с бумажными украшениями, нити гирлянд с лампочками в форме красных перчиков на стене.

Миранда тихонько сидела в своем углу. Ей не хотелось портить людям праздник. Отступление было тем, о чем они не смели даже мечтать. Теперь можно было выбираться на воздух, наслаждаться солнечным светом, продолжать исследования, заботиться о выживших, искать вакцину. Их домом был город, а не подземелье ее отца.

Ей хотелось разделить с ними радость, но все знали, какое у нее горе. Улыбки гасли, когда люди смотрели на нее. Миранда слышала их глубокие вздохи. Если б не монитор под номером восемь, она бы ушла домой печалиться в одиночку. В каком-то смысле горевать было рано. Внизу, в долине, он был еще жив. Но он убил себя. Это показал монитор с задержкой от реального времени на пару секунд, за которые сигнал поступил из долины в космос и оттуда вниз, в ее комнату.

Светящаяся на экране голова Натана Ли с ввалившимися глазами повернулась в сторону, затем вновь склонилась над Иззи. Миранда коснулась монитора. Если б она только знала, о чем он думает! Она бы стиснула Натана Ли в объятиях и никуда не отпустила, окружила своей любовью, в конце концов, приказала бы его арестовать. Но, спасая его, она обрекла бы на гибель город. Он дал ей то, чего она хотела.

Лос-Аламос знал о его жертве. Что бы он там, в лагере, ни совершил — Натан Ли сделал это для них. Никто не располагал точной информацией, что произошло, но люди верили в его самоотречение. Натан Ли от их имени поставил веху в эпицентре, совершив акт своего рода картографической доблести. Мерилом их новой надежды был внешний мир с точкой отсчета в том месте, где он сейчас сидел.

Миранда поставила свое кресло боком к монитору — так, чтобы оставаться к комнате спиной. Она села рядом с ним, в нескольких дюймах от экрана. Разрешение картинки выставили на максимум, и все равно он выглядел таким крохотным. Его череп был в несколько пикселей. Сидя здесь, она прикрыла Натана Ли кончиком пальца. Изображение пульсировало.

Он не стал вводить себе «Серум-III». Миранда проверила морозильную камеру: все образцы на месте. Она поняла: через сорок восемь часов после ухода Натана Ли Иззи должен был испустить дух, Окс — отдать приказ о наступлении, а генералы — ответить. Отправившись в лагерь без промедления, Натан Ли упредил грядущие события, по крайней мере некоторые из них.

Иззи умер. Миранда не была уверена, что Натан Ли знал об этом. Несколько часов она наблюдала, как чернота расползается по телу Иззи. И сейчас он не более чем тень на коленях друга.

На соседнем мониторе экранная заставка показывала стремительный полет облаков мимо Маттерхорна. Затем скринсейвер сменил картинку: возник облитый зарей Гранд-Каньон. Водопад на Гавайях. Поля красных маков. Эверест в закатных лучах. Коробка, полная грез. Наконец до нее дошло: ни единой души не было запечатлено на фоне этих красот природы. Компьютер показывал ей Рай до сотворения человека. Она протянула руку и выключила его.

Припасов в городе оставалось еще на десяток лет. При бережливом потреблении хватит на веки вечные. Если чума вновь подступит, они всегда могут использовать «Серум-III». Три года, спорил с ней Натан Ли. Целая жизнь.

Она повернулась к монитору, к своему призрачному возлюбленному. «Сколько же ты будешь сидеть там?» Его руки уже почти не светились. Миранда видела: он замерзал. Ее это возмущало: он ведь знал, как позаботиться о себе. Если уж смог перебраться через Тибет в разгар зимы, этот холод для него — сущий пустяк. Но он все сидел и сидел…

Наконец безучастное наблюдение стало ей невмоготу. Она поднялась. Сжала крепко челюсти. Она решилась.

Натан Ли к этому времени уже наверняка заразился, но она наденет биозащитный костюм. Дороги заметены снегом, но она возьмет армейский грузовик с цепями на колесах. Ради такого случая можно и пешком прогуляться. Всего-то двенадцать миль. Снег не такой глубокий.

У двери ее перехватил капитан. Она даже не заметила, что он был рядом.

— Забудь, — сказал капитан. — Одной жертвы достаточно.

— Я еду за ним, — тоном приказа ответила Миранда. — Он может провести остаток дней в Южном секторе.

— Только это не то, чего он хотел.

— Он вам так сказал?

— У меня есть глаза.

— В любом случае, я его не брошу.

— Миранда, ты нужна нам здесь.

— Тогда отправьте за ним своих ребят.

— Не стоит все портить, — сказал капитан.

Миранде показалось, будто с нее живьем сдирают кожу, настолько она сейчас была ранима.

— Портить? — закричала она. На них оглянулись. Она понизила голос. — Он ведь гибнет сейчас ни за что.

— Ты же знаешь, что это не так.

Капитан опустил ей руку на плечи.

Она решила, что это знак сочувствия.

— Вот только жалеть меня не надо, — проговорила она.

Но он одним движением развернул ее лицом к стене — так непослушного ребенка ставят в угол. И прижал голову к ее виску.

— Мужчина занят своим делом, — прошептал он ей в ухо. Ни капли жалости не чувствовалось в его словах. — А ты займись своим.

Услышав такой выговор, она едва не задохнулась. Капитан не закончил. Он положил руку ей на живот. На утробу матери.

Миранда зарделась. Он узнал ее тайну.

— Он сказал вам перед уходом, — прошептала она.

— Нет, — ответил капитан. — Я же сказал: у меня есть глаза. Моя жена уже давно знает, что ты беременна, а я сомневался. Теперь убедился.

Она боролась и со своей радостью, и с горем — как определить, что есть что?

— Тебе надо подумать хорошенько, — говорил капитан. — Что ты скажешь городу утром? Они захотят узнать, как им жить дальше, чего ждать…

Это Миранде не приходило в голову. Ей надо выйти к людям с чем-то. Победу обязательно надо было провозгласить.

— Да что ж я им скажу? — пробормотала она.

— Расскажи сказку. О будущем. Присочини. Обновленная земля. Новая жизнь, какой видишь ее ты.

Он снял руку с ее плеча, и Миранде показалось, будто она летит кувырком в открытый космос. Уперев ладони в стену, она восстановила равновесие. Затем прижала к жесткой поверхности лоб и выдохнула. Щеки обожгли горячие слезы. Ее била дрожь. Вот теперь пришло время капитану проявить сочувствие. Но он не стал. Никакой жалости. Он просто стоял рядом, охраняя ее слезы.

И тут почему-то взвыли сирены.

Вытирая щеки, Миранда оглянулась и обвела взглядом комнату. Все оторвались от мониторов и нерешительно поднялись с мест, надеясь, что жуткий звук вот-вот стихнет. Но он продолжал звучать.

— Что происходит? — спросила Миранда. — Нас атакуют?

Она поискала глазам штабных офицеров. Может, они объяснят. Но их и след простыл.

Мужчины и женщины заглядывали друг к другу в экраны: никто ничего не понимал.

— Наверное, ложное срабатывание, — предположил кто-то. — В долине никакого движения.

Тем не менее люди потянулись к выходу, неохотно оставляя рабочие места, но все же влекомые сиренами. Они не знали, чему верить.

В коридоре мужчины и женщины устремились к выходам, пожимая плечами и недовольно ворча. Миранда проталкивалась в их потоке к лестнице на крышу. Капитан не отставал. Она взлетела наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Крышу заливал свет прожекторов. Снег бриллиантово искрился. Его навалило по колено — больше, чем она предполагала. В бешеной пляске кружились тяжелые белые хлопья. Вдалеке, на краю черного леса, сосны-призраки появлялись и тотчас прятались в клубах метели.

Миранда подошла к краю и посмотрела на город. Он был такой нарядный — весь в праздничных огнях. Трудились мощные снегоочистители с синими проблесковыми маячками. Колонны солдат шли по улицам. Сирены воздушной тревоги поднимали людей из постелей, рвали душу, казалось, они способны разбудить даже мертвых.

Генералы, подумала Миранда. Не наигрались.

Натан Ли поднял голову. Он услышал песню. И открыл глаза.

Мир был черным как смоль. Наверное, он почти достиг дна. Гипотермия была его личной сферой обитания. Будто, медленно всплывая, он обретал сознание.

Кто же это поет? Так красиво…

Долгую минуту Натан Ли вспоминал, где он. Он не видел снега. Не чувствовал тяжести тела. Руки окаменели. Он будто пустил корни в землю. Древний, как святые мощи.

«Ослеп», — подумал он. Потом еще чуть приподнял голову и увидел слабый отсвет далеко на горизонте. «Заря», — улыбнулся он. Ночь отступала.

Песня была без слов. Он прислушался. И понял: «Так это ангелы».

И был свет.

Долину вдруг окатило белым.

Миранда попятилась от вспышки.

Горы вдалеке почернели. И тотчас красным и оранжевым плеснул на них набухающий ядерный гриб. И сразу же умолкли сирены.

Единственное, что она знала об этом, было почерпнуто из кинофильмов. Следом должна прокатиться ударная волна со шквалом и огнем. Дома охватят пожары, вылетят стекла, леса согнутся. А ее плоть растает.

Капитан думал о том же.

— Ложись! — заорал он.

Оба бросились ничком в снег, который лежал на крыше.

Но сюда не долетела ни ударная волна, ни даже слабый ветерок.

Специалисты по вооружению готовились, наверное, не один день. Мощность взрыва была выбрана идеально. Миранда увидела это отсюда, сверху. Основание столовой горы сыграло роль подпорной стены, и ядерный вихрь рванулся через долину на восток, юг и север… прочь от города.

И вот наконец грохот взрыва раздался над Лос-Аламосом. И пролетел над ними к западу, в ночь.

Миранда, работая локтями, подползла к краю крыши. Грибовидное облако распускалось жутким цветком на юго-востоке, на полпути к Санта-Фе. Оно было розовым. Шляпка гриба достигла вершины холма и продолжала расти, словно пытаясь дотянуться до звезд. Они были видны — взрыв проделал дыру в плотной гряде облаков.

Подполз капитан. Лежа бок о бок, они напряженно вглядывались в сторону долины.

— Что же вы наделали… — прошептала Миранда.

— Я понятия не имел, — ответил капитан с изумлением и болью.

Она закрыла глаза.

— Я не о вас, — сказала она. — Черт бы побрал моего отца…

Как-то сразу все нашло объяснения. Окса выпустили проповедовать. Он непреднамеренно привел орды верующих в одно место. Ее отец обратил веру этих людей против них самих. Поманил их городом, как наживкой, а затем нанес сокрушительный удар. Враг уничтожен.

— Не говори так, — тихо попросил ее остановиться капитан. — Он же твой отец.

Ее вырвало. На руки, на снег, за край крыши.

— Самозащита, — сказал капитан.

Прозвучало неискренне.

— Они и так уходили.

— Знаю, — шепнул он.

— Атомная бомба. Против детишек?

Капитан попытался найти оправдание.

— А чего они ждали? Это же Лос-Аламос.

— Их даже не предупредили.

— А толку…

— Кое для кого был бы толк.

— Да они же мертвецы, — сказал он. — Все до одного.

— Но это чудовищно.

— Они попрощались с этим миром. Отмолились. Для них осада — ускоренный способ найти смерть.

— Значит, бомба была актом милосердия?

— Мы уцелели, — сказал капитан. — Не самым приятным способом. Но теперь они уже не придут.

— Миллион человек.

— У нас теперь есть будущее, которого ты хотела, — напомнил он.

— Не такой ценой.

Миранда повернулась к капитану — неприкрытый ужас был на его лице. Он как будто еще больше постарел и, казалось, не верил своим словам. Она поднялась на колени.

— Пойдем внутрь.

— Да…

Он казался таким хрупким. Его била дрожь. Миранде пришлось помочь ему подняться на ноги.

Они спустились по лестнице.

По коридору разносился телефонный трезвон. Все аппараты в каждом служебном кабинете и доме Лос-Аламоса получали одно и то же предварительно записанное сообщение службы 911.

Так начинался исход.

Миранда вошла в первую же комнату и сняла трубку одного из телефонов. Приятный голос вещал: «…к предписанному вам пункту сбора для эвакуации. Это не учения. Пожалуйста, проследуйте…»

— Да не может этого быть! — удивилась Миранда. — Они же только что сожгли всех до единого в долине.

И тут до нее дошло. Она вспомнила слова генерала: «Время придет — мы заставим воды расступиться». Пока враг еще находился в пределах видимости, они нанесли удар. Теперь ее отец готов был принять жителей Лос-Аламоса.

— Я должен идти, — сказал капитан. — Жена…

— Конечно.

Ошеломленная, Миранда побрела по коридору. Никаких признаков паники. Двери нараспашку. Ученые молча жали друг другу руки и на прощание фотографировались группами у своих рабочих мест, без лишних слов вешали лабораторные халаты, снимали защитные очки и уходили. Она знала почти наверняка, о чем были их мысли. Годы они противились этому моменту, а когда он настал, все приняли его с облегчением. Охота за вирусом продолжится, но более рационально, в безопасности и с запасом времени для ожидания будущих открытий.

Какой-то мужчина легонько похлопал ее по руке.

— Мы отлично повоевали, — сказал он.

— Война не окончена, — ответила Миранда. — Ничего не изменилось.

Он странно посмотрел на нее и торопливо удалился.

Миранда вышла на улицу и пересекла мост, направляясь к городу. Час ночи. Улицы были заполнены людьми, спешащими по домам, к семьям. У них оставались кое-какие мелочи, требовавшие внимания. Одни приняли решение отравить своих домашних животных, другие — выпустить их. В окнах с открытыми шторами она видела людей, убиравших постели, подправлявших картины на стенах, оглядывавших комнаты, желая напоследок убедиться, что все в порядке. Рождественские елки и электрические ханукальные свечи оставляли включенными. Вещи были собраны уже давно. Не было нужды с кем-то прощаться. Они увидятся внизу, под землей. Таков был план. Миранда видела, как люди закрывали на замок двери своих домов в последний раз, а потом — отпирали их и… уходили.

Снег перестал падать. Небо очистилось, было морозно. Плакали вырванные из сна дети. Исход обретал реальные формы. Последние два года раз в месяц проводились такие учения. Потрясение от взрыва бомбы компенсировалось шоком эвакуации. На лицах были написаны неуверенность и страх.

Проходя сквозь вереницы людей, Миранда ощущала себя призраком. Горожане были дисциплинированны, хотя и взволнованны. Мороз усиливался. Под парками и флисовыми куртками у многих была «выходная» одежда: гавайские ситцевые рубахи, открытые летние платья, безрукавки, синие джинсы. Подземные соляные жилища манили, словно тропический рай.

У каждого была своя «десятка»: в руке, или притянутая ремешками к тележке, либо в рюкзаке — десять килограммов личных вещей, которые было разрешено взять с собой каждому мужчине, женщине и ребенку. Брать можно было все, что душе угодно: книги, программное обеспечение, плюшевых мишек, чистые носки, спиртное, психоделические наркотики. Все, что могло понадобиться в последующие десять, двадцать или сорок лет замурованным под стофутовой толщей земли. И пока Миранда брела среди них, содержимое чьей-либо «десятки» было предметом обсуждений, сплетен, даже шуточек. Выбор был не только вопросом личного вкуса: «десятка» раскрывала человеческие качества. «Похоронный набор» — называл «десятку» Натан Ли. Реликвии, которые люди брали с собой в следующую жизнь.

Каждый район города и палец столовой горы имели свои пункты сбора. Пританцовывая на морозе, пассажиры терпеливо дожидались транспорта. Чистый горный воздух отравляли выхлопы дизелей восьми- и девятиосных грузовиков. Фургоны укрывала трехслойная черная резиновая кровля толщиной в четверть дюйма, обычно применявшаяся для сооружения крыш. Все заклепки были промазаны эпоксидной смолой. Кабины бронированные — на случай партизанских атак, лобовые стекла — пуленепробиваемые. Водители — в «лунных» скафандрах. Машины скорее напоминали субмарины, чем «петербилты»[96].

Внутри автофургонов с потолка свисали ремни, как крюки для мясных туш. Не было ни окон, ни сидений, ни буфетов — транспорт предназначен только для стоячих пассажиров на последующие двенадцать или двадцать четыре часа. Солдаты свои «десятки» складывали отдельно в огромные растущие кучи.

То с одного пункта, то с другого люди окликали Миранду:

— Давайте в наш грузовик!

Каждый хотел ее в спутники.

— Я остаюсь, — отвечала она.

— Как?! — ужасались они. — Поздно, все закончилось!

— Все еще только начинается, — уверяла Миранда.

Она никого не просила остаться. Людям было страшно. Бомба напомнила о том, что они смертны. Пока Миранда не слышала, чтобы кто-то в открытую высказывался о бойне, учиненной ее отцом. Зато читала об этом в глазах людей. Это был конец. Атеистам не место в одиночных окопах, подумала она. Все бодрые разговоры об укреплении границ, обороне города, оказании сопротивления — в прошлом. Она не винила их. Прежде они не ведали, что подскажут им сердца. Зато узнали теперь.

К ней подошла женщина:

— Да как же мы оставим вас? Поедем с нами. Ну, сами подумайте. Вы же будете совсем одна.

Миранда улыбнулась. И поразилась сама себе: она еще могла улыбаться.

— Мы будем помнить о вас, — сказала, попятившись, женщина.

— Спасибо…

Несколько раз она слышала, как произносили имя Натана Ли. Связывая с ним Миранду, люди бросали на нее жалостливые взгляды, когда она шла мимо отъезжающих. В их глазах она была безутешной вдовой. «Вот и все? — спрашивала Миранда себя. — Романтическое самоубийство». И тут же гнала сомнения. Нет, далеко не все. Великая идея должна оберегать ее. Она дала ей ход и теперь стала ее пассажиром. Идея влекла ее. Но Миранда уже достигла места назначения.

Повсюду люди оставляли включенным электричество, на улицах не гасили фонари. Словно город заявлял: с уходом жителей не останется ни одной тени. Из-за яркого света очень трудно было разглядеть звезды в разрывах облаков. Люди хотели в последний раз насладиться видом звезд. Когда облака вдруг расступились, явив Марс, раздался многоголосый радостный рев. Дети были подняты на плечи: чтобы увидели и запомнили.

Очень оперативно, в течение получаса, конвой погрузился.

Первыми пошли бульдозеры — очистить шоссе от обломков. Внизу, в долине, снега не будет, подумала Миранда. Бомба, наверное, растопила его на многие мили. У самого шоссе повреждения, по-видимому, минимальны: воронки от взрыва не было. Скорее, все будет напоминать последствия тайфуна. Генералы знали свое дело.

Тяжеловооруженные вертолеты оторвались от земли и пошли по обе стороны передового отряда. И вот сотни грузовиков стали разматывать ленту из Лос-Аламоса, двигаясь один за другим, — гигантская черная змея, ползущая к норе. Когда Миранда шла к «Альфе», конвой следовал мимо нее в противоположном направлении.

Меньше часа понадобилось, чтобы Лос-Аламос опустел. Наступила тишина. Миранда остановилась у порога и оглянулась на город: он был недвижим — непорочно-белое снежное царство. Немного погодя принялись лаять друг на друга собаки.

Миранда не вполне отдавала себе отчет, что будет дальше, и поэтому решила согреться чашкой шоколаду. Не сказать, чтобы она его очень любила. Но Миранда озябла, и ночь была зимняя. А «горячий шоколад» звучало так уютно.

Она шла через здание — лаборатория еще жила. В затемненных комнатах мерцали экраны компьютерных мониторов. Гудела аппаратура. Запахи кофе и подгоревшего в микроволновке попкорна растекались по воздуховодам. Роботы-контролеры еще продолжали работать, автоматически штампуя все новые копии фрагментов ДНК. Центрифуга крутила по бесконечной орбите образец крови. Таким было ее наследство.

Спустившись на уровень «С», Миранда направилась в крохотную кухоньку и поставила кипятиться воду в чайнике. Она нашла в шкафу пакетики шоколада, неспешно помыла кружку. Простые занятия не требовали напряжения мысли.

Миранда была потрясена, придавлена комплексом собственной вины. Мир вдруг показался ей ничтожным. С каждой минутой она все яснее понимала, что массовое термоядерное убийство было благом. Одним ударом оно начисто выскоблило долину, выжгло их врага вместе с непосредственной угрозой заражения чумой. В душе она понимала, что должна быть благодарна военным, но не испытывала этого чувства.

Она выложила на стол рядом с кружкой мобильный телефон, раздумывая, когда лучше позвонить отцу. Ей хотелось наказать его. Прежде чем конвой достигнет убежища WIPP, она скажет ему прямо, что навсегда отрекается от него. Причиной ее отказа эвакуироваться была отнюдь не жестокость отца, но она даст ему понять: дело именно в этом. Важно, чтобы он наконец осознал пропасть, лежащую между ними. Миранда чувствовала, что вот-вот расплачется. Ей одновременно хотелось ненавидеть отца и не думать о нем.

Горячий шоколад взбодрил Миранду. Она вытерла нос, вздернула подбородок и потянулась к телефону. Пришло время и отцу взвалить на себя груз плохих новостей. Пусть пожнет, что посеял. Миранда собралась с духом и нажала кнопку.

«Поиск сети», — выдал дисплей. Странно. Мобильники здесь работали, как правило, без заминок и помех, даже на четвертом подземном уровне. Она подошла к одному из стационарных аппаратов и сняла трубку. Гудок был. Она набрала телефон отца и услышала: «Все линии на данный момент заняты, пожалуйста, попробуйте дозвониться позднее». Каким образом линии могут быть заняты, если в городе ни души?

Несколько минут она экспериментировала: набирала номера внутри телефонной сети Лос-Аламоса. Миранда выслушала с полдюжины автоответчиков с записанными голосами людей, которых она никогда больше не увидит. Мобильная связь не работала. В кабинке спутниковой разведки она задержалась взглянуть, как продвигается конвой. Ожидая увидеть длинную цепочку тепловых сигнатур, она ничего не обнаружила. Все экраны были пусты. Наконец до нее дошло. Кабели элементарно сгорели. Приемопередатчики, вышки сотовой связи и микроволновые радиорелейные станции выведены из строя электромагнитным импульсом ядерного взрыва. Спутники ослепли. Она осталась куда более одинокой, чем могла предположить.

Теперь Миранда сполна ощутила свою изоляцию. Всерьез не задумываясь об этом прежде, она поняла, что рассчитывала на какой-нибудь вид связи с людьми в убежище WIPP. Внезапно Миранда потеряла уверенность, что достаточно сильна и способна выдержать такое. Она же может рехнуться здесь, блуждая по улицам, дистиллируя никому не нужные микстуры, общаясь с призраками в чужих квартирах. Город был небольшим, но достаточным, чтобы сделаться для нее запутанным лабиринтом. Реактор будет качать электричество еще несколько десятков лет, но постепенно освещение станет выходить из строя. Она и не надеялась, что сможет поддерживать работу комплекса, еще меньше шансов выйти в мир искать выживших. О чем она раньше думала? В момент малодушия она не проявила решимости. А ведь еще не поздно. Взять «лунный» скафандр, «хаммер» и, если выехать прямо сейчас, можно успеть догнать конвой, спуститься под землю, попросить у отца прощения…

Но паническая горячность улеглась сама собой. Она слишком устала и замерзла. Никак не могла согреться. Одеяло и хотя бы кратковременный сон — вот все, что сейчас нужно. А потом она примется за инвентаризацию и выяснит, что осталось от Рая.

Миранда проснулась на полу чьего-то кабинета от стука дверей лифта. Кто-то вернулся? Она чуть было не зажгла свет, но услышала звон разбитого стекла. С грохотом распахнулась где-то дверь. Опять дребезжание стекла. Из коридора долетели мужские голоса.

Она чуть приоткрыла дверь и быстро высунула голову. В дальнем конце коридора, настороженно пригибаясь, как охотник, крался мужчина, сжимая в руке, как копье, обломок трубы. Он скрылся за углом. «Боже мой, — ахнула про себя она. — Выжившие».

Было около семи часов утра. За это время кто-то вполне мог подняться сюда по шоссе из долины. В голове прозвучали слова Натана Ли: «Осторожней в своих мечтаниях. Ты хочешь, чтобы они были овцами. Но что, если это будут волки?»

По-видимому, бомба пощадила сотни, если не тысячи паломников. Взрывная волна могла пройти над теми, кто укрылся в отдаленных ущельях и высохших руслах рек и ручьев. И теперь они явились сюда со своим хаджем, а может, просто за фунтом мяса. Они все разнесут. Горечь волной затопила ее.

«Ты сама себя убила».

С треском распахивались двери. Валилась мебель. Грабеж шел полным ходом.

Шаги приближались. Она попыталась прикинуть, сколько их здесь. Похоже, один. Хромает. В голове пронеслись фотографии жертв Хиросимы: заживо сожженные, со свисающими лоскутьями кожи. Ад.

Высокий силуэт мелькнул на матовом стекле ее двери. Шаги проследовали дальше. Она подождала минуту, затем приоткрыла дверь на дюймовую щелочку и увидела на полу кровавые отпечатки голых ступней.

Разлетелось стекло двери соседнего кабинета. Следом — крики, возня, галдеж на непонятном языке. Они здесь охотились. Значит, обязательно найдут ее. Миранда вооружилась бутылкой шампанского, оставшейся от какой-то корпоративной вечеринки, но затем поставила ее обратно.

Единственной надеждой оставался лифт. Она лихорадочно соображала. Добравшись до первого этажа, можно удрать через задний вход, спрятаться в лесу или пещере — ими, как оспинами, испятнаны склоны столовой горы. Пересидеть захватчиков, делать вылазки за едой, ночью разводить огонь. Еда! Она принялась набивать карманы пакетиками крекеров и конфетами. Нашла в кухне коробок спичек. И тут ее осенило.

Снова грохот, звон стекла. Они обыскивали одну комнату за другой.

Миранда вытащила спичку, зажгла и, вытянув руку, поднесла огонек пламени к датчику пожарной сигнализации. Ей показалось, что прошла вечность.

Система пожаротушения сработала внезапно. Из распылителя под потолком с шипением брызнула смесь воды с химикалиями, образуя противопожарную завесу. Освещение кабинетов и коридора погасло, включились аварийные стробовые лампы. Пронзительно заверещал сигнал тревоги.

Миранда услышала, как мимо ее кабинета с криками пробежали люди, шлепая босыми ногами по мокрому полу. Один поскользнулся, упал, крепко стукнувшись об ее дверь. Затем поднялся и побежал дальше.

Наконец голоса стихли. Миранда открыла дверь. До лифта всего пятьдесят футов. «Шагом или бегом?» Расстояние она преодолела короткими перебежками. Разбитые окна в дверях кабинетов — как распахнутые в крике рты. Хрустит под ногами стекло. Кресла и столы швырнули с такой силой, что они пробили стену сухой кладки, сложенную без раствора. Книги порваны в клочья, документы разбросаны. Налетчики были в ярости и крушили все подряд. От мысли о силе их ненависти у Миранды подкашивались ноги.

Когда она добралась до лифта, с волос текло. Двери были закрыты. Она нажала кнопку «Вверх», затем, на всякий случай, — «Вниз», отступила и стала ждать.

Спринклеры продолжали распылять влагу. От воя сирены закладывало уши. Миранда еще раз нажала кнопки.

В дальнем конце коридора раздался крик. Ее засекли. Еще двое вынырнули из-за угла. Миранда заставила себя стоять на месте и ждать.

По коридору к ней устремились трое. Наперегонки — кто первый. Стробовые лампы бросали полосы на бегущих: темные, светлые, опять темные. У них были ножи, топор и бита.

Миранда врезала кулаком по кнопке вызова.

Пальцы голых ступней бегущих, как клешни, впивались в линолеум пола — их приближение казалось стремительным. Она снова наотмашь ударила по кнопке. Да где этот лифт?!

Слишком поздно в глаза ей бросилась табличка сбоку от панели клавиш: «При пожаре используйте лестницу». Ну конечно! Сердце упало. Она вжалась спиной в угол. Электроснабжение корпуса наверняка отключилось с первым сигналом тревоги. Но почему тогда работала подсветка кнопок? Миранда еще раз ударила по ним. Деваться некуда — она прижалась спиной к дверям лифта, повернувшись лицом к подбегавшим охотникам.

Только футах в тридцати удалось разглядеть их лица, и тотчас ужас сменило изумление.

— Иишо? — воскликнула она.

Это был он — впереди всех, ложный мессия. Его глаза полезли на лоб. Только сейчас он узнал Миранду — женщину, унижавшую и терроризировавшую его. Фальшивую мать.

Откуда-то из далекого прошлого прилетело слово, произнесенное ее отцом и недавно Оксом: «Мерзости».

Кто выпустил их? Что это значило? Миранда оказалась в ловушке вместе с своими творениями. На какой-то миг ее охватила жалость ко всем: к людям, которых вырвали из могилы, к себе — из-за крушения планов, но особенно — к той жизни, что нарождалась в ее лоне. Голова пошла кругом. Ее мир сорвался с уютной орбиты. А ей суждено усвоить древнейший урок: однажды придя в движение, ее создания обретали самостоятельную жизнь.

Подошли еще клоны — с головы до пят мокрые, руки и ноги в крови от порезов о стекло, зрачки расширены от избытка адреналина, — вооруженные кухонными ножами и обрезками труб. Один сжимал в руке большой мясной секач. Миранда узнала эту видавшую виды деревянную рукоять и кожаную петлю. Из лаборатории костей. Сами того не зная, клоны нашли собственные останки.

Иишо поднял топор. Она готова была умолять его пощадить нерожденного ребенка. Поздно. Для клона Миранда — воплощение темных сил. Ей не помогло бы даже умение говорить на его языке. Ее утроба и будущий ребенок были лишь еще одним проявлением зла, с которым необходимо покончить.

Казалось, время замедлило свой ход. Он что-то прорычал, то ли проклиная, то ли оправдываясь: незнакомые слова будто смешались в вязкую кашицу. В ее глазах каждая деталь обрела удивительную четкость: Миранда разглядела вены на его лбу и подняла руку, надеясь парировать удар.

Она не могла оторвать глаз от Иишо. Лезвие топора достигло высшей точки. И замерло. На фоне противного рева тревоги вдруг раздался нелепо веселенький звук «пинг!».

Иишо посмотрел вверх. Внезапно за спиной Миранды распахнулись в стороны двери лифта. Она отпрянула и повалилась навзничь. В тускло освещенной кабине было сухо. Упав, Миранда обнаружила, что лежит у ног какого-то человека.

От его физиономии у нее перехватило дыхание: не лицо, а изодранные и заштопанные лоскутья. Человек посмотрел вниз с отчужденностью рептилии, затем — на клонов снаружи: их волосы и бороды жирно блестели, смоченные синтетическим дождем. Попалась…

Он опустил одну руку ей на голову и повернул лицом вверх и к себе, чтобы разглядеть получше.

— Миранда, — произнес он и погладил ее по голове.

Теперь она стала его добычей.

Миранда никогда не видела Бена, точнее, отказывалась встречаться с ним. Но много слышала о нем. Как и другие жители Лос-Аламоса, знала жуткую маску его исполосованного шрамами лица. Из всех монстров именно он вызывал наибольший ужас и лучше других оправдывал те боли и страдания, что им причиняли. Лицо Бена мало походило на человеческое. Но он был любимцем Натана Ли и откуда-то знал ее имя. Что рассказывал ему Натан Ли?

Иишо разразился гневной тирадой. Бен что-то сурово ответил ему. Миранда не поняла ни слова. Рев сирены пульсировал, будто гигантское сердце. Свет стробовых ламп плясал на лицах клонов, так что те напоминали существа, вытравленные молнией, как кислотой: в одно мгновение огненно-красные и тут же смутно-призрачные, появляющиеся в этом мире и сразу же исчезающие. Они вытянули шеи, силясь услышать, что говорит Бен. А он как будто противопоставлял ультиматумам Иишо некую альтернативу.

Наконец из толпы перед лифтом выступил человек. Иишо попытался загородить от него лифт, но тот обошел его. Приблизился следующий. Иишо схватил его за руку, но клон повалил его на пол. Один за другим они обходили упавшего.

Запах немытых тел и химикалий наполнил кабину. Клоны потеснились, чтобы хватило всем места. Неожиданно наступившее умиротворение казалось Миранде почти курьезным. Они были слеплены из противоречий. Кипящие от ярости — с одной стороны, здравые и терпеливые — с другой. Двери закрылись, оставив снаружи одного Иишо, — тот продолжал вопить в полумраке коридора. Затем крики стихли.

Несколько мгновений лифт стоял. Бен с опаской и усердием нажал на кнопку первого этажа. Натан Ли хорошо обучил его. Жест не остался не замеченным другими. Он вел их за собой.

— Ночь кончилась, — с сильным акцентом по-английски объяснил он Миранде.

Ехали он недолго. Она втиснулась в дальний угол. Никто не сказал ни слова. На минуту они превратились просто в попутчиков.

Кабина остановилась.

Не успели двери распахнуться полностью, а Миранда уже разглядела лежащие в ряд тела на полу холла и груду жуткого самодельного оружия клонов. Неподалеку на раскрытую пасть лифта целились из винтовок солдаты, прячась за колоннами и видавшими виды полицейскими щитами.

— Обесточить лифт! — услышала она приказ. — Заблокировать двери открытыми. У нас тут полна коробочка.

Свет в кабине погас.

— Бен! — крикнул кто-то. — Ты там? Он внутри? Я не вижу.

С криками клоны отпрянули от дверей к стенам лифта, зажав между собой Миранду. Она была высокой и могла видеть над их плечами и меж голов. Яркое освещение холла с непривычки ослепляло.

Вход в «Альфу» располагался с восточной стороны. Зимнее солнце только-только поднималось, его лучи заглядывали прямо в двери. Миранда разглядела массу людей перед зданием, на парковке. Они напоминали фигуры, сотканные из света, — расхаживали взад-вперед, словно были на дежурстве и чего-то ждали.

В одно мгновение ее рассыпавшийся мир собрался вновь. Неужели конвой повернул вспять? Ее город вернулся!

— Бен! — Снова крик. — Что у тебя? Давай их сюда. Выводи по одному. Не бежать! Хватит крови. Скажи им.

— Он же не понимает по-английски, — недовольно сказал кто-то.

— Кое-что понимает.

Тела на полу — клоны, сообразила Миранда — лежали ничком связанные, руки и ноги стянуты между собой пластиковыми шнурами. Один распластался на полу недвижимый, в большой луже крови. В вестибюле сильно пахло кордитом и слезоточивым газом. Один за другим солдаты «зачищали» подземные этажи, подавляя бунт, и Бен помогал им в этом. Он исполнял роль живца, выманивая монстров из глубин.

Обстановка в холле накалилась.

— Да шлепнуть одного, — предложил солдат. — Сразу все выползут.

— Не сметь! — крикнула Миранда.

В вестибюле стало тихо.

— Миранда? — прохрипел кто-то устало.

Иноут, наверное, искал ее всю ночь.

— Капитан! — Ей удалось подавить дрожь в голосе.

Он шагнул из-за колонны.

— Не стрелять! — На нем был шлем со щитком, длинные волосы падали на плечи. Этим утром они показались ей белыми. — Бежать можешь? — спросил он.

Один шаг — и она оставит за спиной своих захватчиков. Клонов вернут в камеры. «Отбившихся от стада» — таких, как Иишо, — посадят отдельно. Все будет кончено.

Побег не удался, и клоны понимали это. Миранда видела глаза Бена в дальнем углу кабины: он наблюдал за ней. В его взгляде не было страха, только слабая надежда. Бен выглядел как человек, готовый смириться с тем, что произойдет дальше. Он сказал что-то, и клоны расступились, позволив ей выйти из лифта.

Это ошеломило Миранду. Бен был избран Натаном Ли: его тренировали, учили, как увести своих товарищей из Лос-Аламоса. А он остался. Беглец предпочел сотрудничать со своими поработителями, чтобы помочь ее найти. Он подверг себя риску, спасая ее. Но почему? Эта мысль не давала Миранде покоя. Прежде чем спуститься с горы, чтобы найти свою гибель, Натан Ли, по-видимому, разыскал Бена. Тогда все сходится. Наверняка он выбрал именно этого скитальца, похожего на сфинкса беглеца, и поведал ему о своем решении. О чем бы они тогда ни беседовали, Бен воплотил их договоренность в обещание. Обещание ей. И тут же Миранда поняла… Ее ребенку. Ребенку Натана Ли. Вот в чем суть.

Она шагнула из лифта.

— Отойди влево, — велел ей капитан. — Ты на линии огня.

Миранда оглянулась на лифт и увидела в глазах клонов яростную решимость и желание борьбы. Стена и металлическая рамка лифта были изрешечены пулями. На потолке — брызги крови. Дальше по коридору — труп одного из клонов, который, по-видимому, пытался выскочить через окно. Его тело висело среди осколков зеркального стекла. Через дыру сочился слезоточивый газ.

— Миранда, — сказал капитан. — Они опасны. Дай нам доделать свою работу.

Где она уже слышала это раньше? Отец, припомнила она, у пруда, давным-давно. И Окс, когда украл девочку и ввергнул ее в темноту. «Не бывать больше этому». Миранда решила держаться твердо. Она посмотрела в сторону главного входа, на улицу, где толпились люди.

— Так вы вернулись, — констатировала она.

Капитан нахмурился. Проследил за ее взглядом.

— Эти? Они и не уходили. Мы — те, кто остался.

— Но ведь город был пуст. Сама видела.

— Люди попрятались по домам. Ночь была страшной. Мы ждали наступления дня, — сказал капитан и добавил: — Жаль, я не знал, что ты здесь.

Значит, конвой все-таки ушел.

— Сколько здесь народу?

— Несколько сотен. В основном ученые. Мы все еще ходим от дома к дому. Люди в шоке. Не верят, что сотворили такое своими руками. Очень напуганы. Мы не знаем наверняка, кто остался, а кто уехал. Думали, ты тоже эвакуировалась.

— Но в чем причина? — спросила она. — Почему вы остались?

Капитан хмуро взглянул на нее.

— Ты приказала, — смущенно ответил он и показал винтовкой. — Ты говорила о солнце.

У Миранды резало глаза. От слезоточивого газа, подумала она. И снег так слепит. Значит, они ждали ее.

— Мы начнем все сначала, — вдруг сказала она.

— Да, конечно, — подбодрил ее капитан. — А теперь, может, выйдешь оттуда?

Он не понял ее.

— Мы — это значит все вместе. — Миранда повысила голос, чтобы ее слышали. — Мы начнем все заново. Нас здесь немного. — Она показала рукой на следы ужасного насилия, на труп, висящий в окне. — И позволить себе подобное мы не имеем права. Иначе вообще никого не останется.

— Миранда, — взмолился капитан. — Отойди.

Они все еще не понимали. Ей придется показать им. Она вернулась в лифт, забитый съежившимися от страха людьми, и взяла Бена за руку, а он протянул руку другому человеку. И она вывела в новый день цепочку предков, которые были их монстрами, но ведь и их детьми тоже.

31 декабря

Высокий человек, насвистывая, аккуратно выкладывал бритвенное лезвие и полотенце, иголку и нитку. Гендель. «Мессия». А что? Самое время.

— Заткни поддувало, — прорычал кто-то с нижней койки.

Шел десятый день, а выдержки уже не хватало. Сон считался бесценным даром. Убежище оказалось не совсем тем, о чем молились люди.

Их «sanctum sanctorum»[97] был кельей в хлориде натрия. Полы гладкие. Потолки — тринадцать футов высотой. Уровни с пятого по восьмой все еще ремонтировали после очередного обрушения соляного пласта: работы там оставалось еще на несколько месяцев, а пока что колония спала посменно. Каждый имел койку и крошечный кусочек личной жизни к ней в довесок — на двенадцать часов. Обстановка напоминала приют для бездомных: кровать, еда — и ты опять на ногах.

Человек не открывал полога. Над головой достаточно пространства, чтобы сидеть выпрямившись. Над каждой койкой — маленький светильник. Он стянул комбинезон. Стал рассматривать свой шрам. За последние три месяца рана на бедре полностью затянулась. Он ощупал длинный рубец.

Стены комнаты отдыха — из тонкого пластика. Было слышно, как в соседнем помещении плакала женщина и сердито перешептывались мужчины. Шок от смены обстановки был очень сильным. Толпы людей ходили вокруг бараков, дожидаясь своей очереди. Шарканье их ног напоминало журчание ручейка. И словно поток воды, их ноги уже начали прокладывать «русло» в соляном полу.

Воздух здесь был абсолютно сухим. За несколько дней у всех потрескались губы и кутикула на ногтях; глаза покраснели. Люди никак не могли напиться. Они, эта потаенная элита, очутились в пещере глубоко под пустыней и в буквальном смысле сделались солью земли. Когда становилось тихо, было слышно, как по пластиковым крышам шелестели чешуйки отслаивающихся кристаллов.

Убежище жило. Оно формировалось вокруг населивших его людей.

Человек почесал шрам.

Там, в Лос-Аламосе, сорок лет не казались непреодолимыми. Нет, никто не говорил, что будет легко. Из-за долгого пребывания взаперти у людей появились признаки крайней раздражительности и агрессивности. Сплошные проблемы: лишения, трудности адаптации, конфликты внутри коллектива. Но в целом они предвидели эту нескончаемую ночь души и длительное бездействие. Люди в конечном счете рассчитывали воссоединиться с семьями, отдохнуть, заниматься немного наукой, учить и учиться, плодить детей и растить внуков. Сохранить род. А потом, в один прекрасный день явиться на свет Божий пожилыми мужчинами и женщинами. Грядущие поколения будут чтить их как гигантов — вот в чем виделся им главный смысл.

Но мечты уже начинали рушиться. Одно только путешествие через Нью-Мексико в эту область Техаса оказалось первым кругом ада: шестьдесят семь часов в закупоренных автофургонах по щиколотку в нечистотах — самые слабые не добрались до места. Из выехавших с конвоем шести сотен грузовиков дошла едва ли половина. В пути были аварии, обледенелые дороги, неожиданная песчаная буря и мины в изобилии. Сквозь тройной слой резины были слышны глухие взрывы то впереди, то сзади. Малоприятная поездка. Но даже сбои техники, засады партизан и нулевые показатели уровня топлива не могли объяснить, что на самом деле означали сухие данные о «потерях в пятьдесят процентов». Ходил мрачный слух о том, что в пути умерла едва ли не половина народа. Высокий мужчина с верхней койки не верил сплетням, но, как говорится, дыма без огня не бывает. Как ни странно, места в комнате для тех, кто в ней находился, было достаточно.

Мужчине было искренне жаль потерянных грузовиков и десятков тысяч их пассажиров. Он надеялся, что сможет здесь рассчитывать на каждого. Сейчас же никто толком не знал, кто доехал, а кто нет. Вон даже Пол Эббот, их повелитель, бродил по соляным коридорам, звал свою дочь.

В чем сомневаться не приходилось, так это в том, что отставшие от конвоя обречены. Если им и повезет вырваться из надежно закрытых трейлеров, далеко уйти они не смогут: просто идти будет некуда. Эта мысль несла слабое утешение.

Он внимательно взглянул на лезвие, не такое острое, как хотелось бы. За последние несколько дней, прежде чем он заполучил контрабандную бритву, ею, как ему сообщили, попользовались четверо. Они были неуклюжи: затупили бритву о свои кистевые сухожилия и кости. Тем не менее им она помогла, а ничего лучше здесь не найти.

Мужчина приставил лезвие к шраму и потянул на себя. Плоть раскрылась, словно губы в улыбке. Поначалу крови выступило на удивление мало. Жировая ткань была белой. А плоть — красной.

Он углубил рану. Она тянулась параллельно мышечным волокнам, которые много месяцев назад образовали плотную оболочку вокруг зашитой в ногу ампулы, но он даже не охромел. Со временем сила тяжести и мышечное движение сместили стеклянный пузырек ниже, к четырехглавой мышце. Надо продолжать искать. Было больно. И это очень раздражало.

Частью процедуры допуска на территорию убежища была заключительная дезинфекция. Каждому предписывалось многократно сдать анализы крови и мочи. Они раздевались, тщательно терли себя щеткой и мылом и проходили сквозь поток ультрафиолетового излучения по туннелю к сложенным пачками комбинезонам. Их чемоданы и рюкзаки так и остались в Лос-Аламосе. Нагие, как младенцы, они вошли в свой кристаллический Эдем. Карантин был безусловным и полным. У вируса зацепиться здесь не было и шанса. В этом заключался весь смысл.

Он слышал, как семья по соседству, за стеной, укладывает детей спать. Сказка, чтобы скорее уснули, — «Спокойной ночи, Луна». Затем молитва. «Отче наш, сущий на небесах…»

«Я научу их правильно читать ее, — подумал он. — Как в подлиннике. На арамейском. Буду шептать им через стену, пока они спят. Почему бы и нет?»

За свою короткую жизнь он исполнил так много ролей для стольких людей! Он был наставником для отчаявшихся ученых, психиатром для разбушевавшихся солдат, другом для одиноких, примером для хитрецов. Он сеял ложные надежды, притворную любовь, обманчивые мечты, даже фальшивых мессий. И так, шажок за шажком, он подвел их к этой яме.

Наконец он нашел ампулу, прятавшуюся напротив передней крестообразной связки. Не ухватить сразу: стекло скользкое. Для сохранности он положил ее в рот, вытер пальцы и принялся зашивать рану. Инструмент для наложения швов остался там же, где и весь багаж. Он мог бы и пошуметь, будучи Кавендишем. Но давить авторитетом Адам не хотел. Анонимность — залог удачи. Так что пустить в ход пришлось обыкновенную иголку и зеленые хлопчатобумажные нитки с катушки. Рана могла загноиться, но не настолько быстро, чтобы они успели спастись. Прежде чем его хватятся, он будет за много-много миль отсюда. А содержимое пузырька тем временем пропитает каждый дюйм комнаты.

Он прокусил ампулу. Стекло хрустнуло. Жидкость показалась теплее, чем его тело, — таким, наверное, и должен быть самый опасный штамм из всех, что когда-либо были захвачены лабораториями Лос-Аламоса. К его удивлению, у вируса оказался приятный вкус. Немного напоминал апельсин, но с легким привкусом морской соли. «Нет-нет, — подумал Адам, — скорее как капелька пота любимой в тот самый восхитительный момент почти на грани забвения, когда она умоляет не останавливаться…»

Май

Большой темно-серый чугунный стул возвышался на плите песчаника близ самой удаленной вершины столовой горы. На стуле сидела Миранда, положив бинокль на самый краешек колен: все остальное место занимал ее растущий живот. Был теплый полдень. На краях стакана воды со льдом выступила влага. Козырек бейсболки прикрывал от солнца глаза. Она словно оказалась на острове в небе.

Скоро лето. Миранда ждала его всем своим существом. Снега ушли, полуденное солнце забиралось высоко, город выздоравливал. Почти триста человек осталось здесь. Все такие разные. Как испанцы в старину, они учились полагаться лишь на свои умения и ремесла: ученые и солдаты работали рука об руку, крест и меч, вера и сталь. С каждым днем люди делались все более подготовленными к тому, что их ожидало.

И с каждым днем наливалось ее тело. Округлялся живот. Груди пугали в зеркале — крепкие, упругие. Они сделались точь-в-точь как у обнаженной женщины на скульптуре работы Матисса, которую Миранда берегла вместе с другими сувенирами: золотым ожерельем матери; хранимой, как сокровище, морской ракушкой; фотографией бабочек-монархов; картой ее 16-й хромосомы.

Тара обожала движения ее чрева. Она прибегала каждый день. Жена капитана сказала, что будет девочка, и, пока мысль о маленькой сестричке не могла заменить Таре пропавшую лошадь, эти визиты помогали ребенку отвлечься. Увы, Аппалуса так и не вернулась.

Миранда больше не рисовала в воображении долину смерти. Здесь, на высоте, время для полевых цветов еще не пришло. Но первые экспедиции спускались много недель назад и докладывали, что на равнинах травы доходят до колен, и что дикий скот телится, и что реки коричневые от стоков. Их сообщения, переданные издалека по коротковолновой связи, напоминали о радио былых времен или трансляции с Марса: они были насыщены треском статических помех и каким-то космическим свистом, а под конец — тишиной. Прошло уже почти две недели с тех пор, как они слышали весточку «оттуда». Тем не менее Лос-Аламос мог наблюдать за продвижением исследователей через спутник. Три экспедиции достигли своих целей, повернули обратно и сейчас держали путь домой. Что-то они поведают?

Жизнерадостные и предприимчивые жители Лос-Аламоса вовсе не напоминали обреченных. Каждый из них был сейчас смертельно болен: все добровольно сделали прививку «Серума-III». Начался отсчет трехлетнего срока, по истечении которого, если не будет найдено лекарство, вирус их погубит. Но именно здесь и теплился источник их веры. С выжившими связались и стали понемногу приглашать их. Жатва началась. Ответ был близок. И они верили.

Сберечь эту веру оказалось непросто. На всем протяжении зимы в Лос-Аламос забредали «стеклянные» люди. Так их называла Тара. Некоторые были паломниками и сбившимися с пути странниками, привлеченными городскими огнями. Другую часть пришельцев составляли добравшиеся пешком бывшие соседи и коллеги. Они были пассажирами потерпевших крушение грузовиков печально знаменитого конвоя, то есть не теми выжившими, которых так ждал Лос-Аламос, а лишь новыми жертвами чумы. Не было нужды встречать их в «лунных» скафандрах и помещать в камеры лабораторий биозащиты. Обладая временным иммунитетом, Миранда и ее коллеги устроили хоспис по уходу за умирающими. Свободных коек в городе хватало с избытком.

Уход за инфицированными был страшной работой, но в какой-то мере искупительной и очищающей душу. Наблюдая, как сквозь прозрачную кожу пациентов становятся видны кости, как бьются сердца под ребрами, отслеживая последние вздохи, люди сознавали, что придет день и их закат будет таким же. К апрелю все беженцы умерли. На площадке для гольфа выросло кладбище: табличек с именами было немного — лишь у тех, кого помнили. Как бы там ни было, их уход свидетельствовал об окончании великого вымирания. А вскоре пять экспедиций были отправлены на разведку в Америку.

Дожидаясь возвращения изыскателей, жители Лос-Аламоса не сидели сложа руки. Столько всего надо было сделать: вести учет запасов, пересмотреть программы исследований, планировать эксперименты, следить за спутниками, передавать радиосигналы. Нести в мир слово. Даже менять перегоревшие лампочки было довольно хлопотно, но Миранда настаивала и на этом. Лос-Аламос должен был служить маяком, путеводной звездой. Таков был ее наказ. Каждую ночь огни города разгоняли тьму.

Но не вся тьма лежала за его пределами. На случай, если Кавендиш оставил после себя какую-то важную информацию, Миранда наведалась в его офис три месяца назад, когда была более мобильной. Она хотела проверить его наследие — все, что было сделано во время и после его господства, буквально заглянуть ему под черепную коробку.

— Мне не все с ним понятно, — сказала Миранда капитану, сопровождавшему ее. — Я уверена: он знал куда больше, чем мы.

Первое, на что обратили внимание, вскрыв его кабинет, — это запах. Кресло-каталка Кавендиша стояло обращенное к окну, из которого открывался роскошный вид гор Сангре-де-Кристо. Сидя все так же прямо, мятежный ученый сейчас напоминал оболочку высохшего насекомого. Стеклянные пипетки торчали из оптических катетеров в каждой глазнице. Очень хрупкие пипетки. Прокалывать глаза, наверное, пришлось с большой осторожностью. Прикончить его мог кто угодно.

Убийство Кавендиша стало еще одной из миллиона нераскрытых тайн Лос-Аламоса. Ежедневно партии фуражиров делали новые открытия: склады, забитые едой и припасами; комментарии к экспериментам с неизвестными миру догадками и озарениями; биозащитные лаборатории с оставленными в них людьми; доски с начертанными мелом иероглифами. Более ста тысяч человек исчезло за одну декабрьскую ночь, но и поныне они словно продолжали шепотом рассказывать секреты оставшимся. В каждом портативном компьютере незримо жила личность его хозяина. Квартиры отдавали любовные письма. Дневники говорили. Окна смотрели в окна напротив. Телескопы на треногах подглядывали в щели меж занавесок. Лос-Аламос всегда был городом мечтаний, добрых и дурных: ведь они лежат в основе науки. Всех удивило, что их город таил в себе подобные страсти. Люди скучали по своим товарищам, отправившимся под землю.

Пару недель назад, продвигаясь на юг, экспедиция в Новый Орлеан наведалась в безмолвное WIPP-убежище, чтобы установить контакт с пропавшими собратьями. Однако нашли они лишь мумии часовых на поверхности и широкие шахты лифтов, ответившие эхом на их крики. Не оказалось под рукой тросов достаточной длины, чтобы спуститься в вертикальную шахту глубиной в полмили и выяснить причину исчезновения колонии. Пришлось сбросить вниз записки в пластиковых контейнерах и следовать далее по маршруту. Задачей миссии было найти живых, а не общаться с мертвыми.

Живые остались — это знали наверняка. Их поиском, используя спутники, всерьез занялись еще в феврале, как только последние большие города выплюнули красные облака смерти. Тепловидение было запрограммировано таким образом, что фиксировало любое тело с температурой 98,6 градуса по Фаренгейту. Команда наблюдателей почти сразу же обнаружила следы человеческой деятельности. В последней сводке, присланной вчера, говорилось о двадцати шести выживших в радиусе тысячи миль — запланированном диапазоне первого этапа экспедиций.

Выживших обнаруживали у потенциальных источников пищи — больших и маленьких городов, но также в сельскохозяйственных районах и в горах. В течение последнего месяца Лос-Аламос наблюдал, как один человек вспахал и засеял аж тысячу акров в окрестностях Кортес-Хайтс, штат Канзас. Экспедиция «Милуоки» еще не достигла его. Фермер, видимо, полагал, что на всей земле выжил он один. И наверняка понятия не имел, что, возможно, обладает иммунитетом. И все равно, один как перст, с полной неопределенностью в будущем, человек решил выращивать зерновые. Вся надежда — на таких людей, подумала Миранда. Ей не терпелось пожать ему руку.

Уже скоро. Исследователи были на пути домой. Экспедиция «Биллингс» должна вернуться первой. Этой ночью спутниковая картинка показала их лагерь на Рейтон-Пасс, у границы с Колорадо, вдоль старой трассы I-25. Город бурлил от возбуждения. Миранда не единственная сидела, не отрывая глаз от дороги, змейкой поднимающейся из долины.

В зависимости от обстоятельств, экспедицию ожидали сегодня, завтра или послезавтра. О точном сроке можно было только гадать. С восходом солнца спутник потерял их из-за эффекта альбедо. В том, что спутники слепли в дневные часы, не было ничего необычного, поэтому большая часть группы наблюдения днем отправлялась спать.

Миранда смотрела через брешь меж пальцев столовой горы на участок шоссе, прорезавший склон, — он был пуст. Она отпила холодной воды и прикрыла глаза. С каждым днем питье казалось вкуснее.

Потом она взглянула еще раз: что-то мелькало вдоль вершины дальнего мыса, некое светлое очертание, быстро двигавшееся среди сосен и кустарников. Миранда поднесла к глазам бинокль и на удивление легко отыскала объект — их дневной призрак, Аппалусу. Лошадь шла галопом: еще одна загадка, которую, наверное, уже никто не объяснит.

Благодаря видеокамерам дистанционного наблюдения они знали, что Натан Ли верхом спустился к реке, но мост пересек пешим. Затем были бомба и эвакуация, и о лошади все забыли. Как-то январским днем Аппалуса вдруг появилась словно ниоткуда. Было холодно, но она не просилась к людям. Бомба навсегда вселила в нее страх. На теле лошади видны были шрамы от ожогов, и она никого не подпускала. Всю зиму, почти каждую неделю кто-нибудь выбрасывал ей брикет соломы: благодаря этому она выжила. Тара пробовала подманить Аппалусу: выкладывала яблоки, а сама пряталась. Но лошадь совсем одичала. А может, лишь наполовину. Близость людей ей как будто нравилась, но не настолько, чтобы позволить себя отловить и дать покататься на себе.

Миранда еще несколько минут наблюдала за ней. Аппалуса петляла меж низких деревьев, резко беря влево, вправо, играя мускулами. Струйки пыли за ней искрились на солнце. Люди судачили: мол, глупое животное когда-нибудь сорвется с утеса. Или загонит себя до смерти. Носится и носится кругами — вот и все, на что обратили внимание люди. Однако подлинная тайна лошади ускользнула от них. Вопрос был не в том, куда направлялась Аппалуса или от чего бежала, и не в том, когда она наконец сделает выбор между пропастью и городом. Дело скорее было в самой этой бешеной скачке.

Вдруг у края обрыва прозвенел крик. Миранда тотчас перевела бинокль вниз, на шоссе. Они были там, пешие, выходили из-за поворота.

У нее вдруг перехватило дыхание. Чтобы руки не дрожали, Миранда уперлась в подлокотники. Сердце заколотилось. Она почувствовала, как волна адреналина прокатилась по телу, разбудив малыша, — тот ощутимо толкнулся.

Миранда тронула регулятор фокуса, и исследователи сделались ближе и отчетливее. Дорога изменила их. Лица были коричневыми от загара. Солдаты отрастили бороды. Бен тоже. Он шагал в первых рядах. Миранда прошлась по лицам. Кое-кого узнала, остальные показались ей незнакомыми. Там были женщины и дети. Выжившие!

Неожиданно экспедиция пропала из виду. Дорога огибала другой отрог столовой горы. Вдоль всего края каньона радостно кричали люди. Они покинули свои наблюдательные посты и устремились вниз — встречать путешественников, когда те войдут в город. Каньон постепенно погрузился в тишину.

Миранда поднялась, чтобы присоединиться к ним, но кровь резко отлила от головы, и она опустилась на сиденье. Железное кресло беззвучно приняло ее.

Не то чтобы Миранда чувствовала себя неуклюжей или медлительной — наоборот. Крылья за спиной никогда не были так сильны. Она должна заставить себя сидеть здесь, подождать еще немного. С приходом выживших и грядущими родами жизнь добавит уйму хлопот. У нее больше не будет времени на такое уединение, во всяком случае в ближайшие несколько лет. Она отогнала одолевавшие ее мысли.

И просто сидела там.

Затем взгляд Миранды вновь привлекла эта странная лошадь, в бешеном галопе мелькающая среди деревьев. Безумно летящая в никуда по придуманной ею орбите. Женщина улыбнулась.

Миранда глубоко вздохнула, и слабость прошла. Небо потемнело. Но уже цвели шалфей и хризотамнус. Воздух густо напоен ароматами пустыни. Лето на пороге. И казалось, с ночью люди распрощались навеки.

Тем, что эта книга состоялась, я обязан Джону Доминику Кроссану. Также хочу поблагодарить доктора Лоренса Дивена (вместе с Центром изучения генома человека) и Тодда Хансона (вместе с отделом общественных связей Национальной лаборатории Лос-Аламоса). Особая признательность — Клиффу Уоттсу и Чарльзу Кларку, на протяжении нескольких лет терпеливо пытавшимся посвятить меня в медицинские темы. А также Мэри Гамильтон и Барбаре Ренд, моим экскурсоводам в области работы человеческого мозга. Если в романе имеются огрехи научного характера, то все они на моей совести.

Хочу также сказать спасибо издателям Джейсону Кауфману и Митчеллу Айверсу, и еще Пэм Новотни — за обуздание моей фантазии. Я очень благодарен Биллу Гроссу: если и существует на свете муза с cojones[98], то это он и есть.

И наконец, спасибо вам, Барбара и Хелена, — за то, что не оставили меня одного в этом мире грез.

Разлом или рифт Мертвого моря отделяет Аравийскую плиту от Африканской плиты и соединяет рифт Красного моря с Восточно-Анатолийским разломом в Турции. (Прим. ред. )

Grace (англ.)  — милость Господня, благодать, покровительство, исходящие от Бога. (Прим. перев.)

Мертвыми городами в Сирии называют руины позднеантичных городских поселений на северо-западе страны. (Прим. ред.)

Арабское название Алеппо. (Прим. перев.)

Тель — курган, холм. (Прим. перев.)

Спутная струя — воздушный поток за винтом. (Прим. ред.)

Master of Business Administration — программа обучения менеджеров. (Прим. перев.)

То есть поисковики с дрессированными крысами, обученными поиску людей в завалах. (Прим. перев.)

Армия Южного Ливана. (Прим. перев.)

Ежегодная футбольная встреча между лучшими университетскими командами региона. (Прим. ред.)

От ит. cognoscente — знаток, ценитель искусства. (Прим. перев.)

Священное воровство (лат.). (Прим. перев.)

Здесь: имеются в виду покрова — матерчатые платы, которыми покрываются дискос и потир во время литургии. (Прим. перев.)

АОК — Армия освобождения Косова. (Прим. перев.)

Менса — клуб интеллектуалов; их эрудиция определяется особым тестом; организован по принципу «круглого стола». (Прим. перев.)

Постдок — ученая степень, примерно соответствующая российской степени кандидата наук. (Прим. ред.)

Древесная лягушка (лат.). (Прим. ред.)

Леопардовая лягушка (лат.). (Прим. ред.)

Теодор Джон Качинский (род. 22 мая 1942), также известный как Унабомбер, — американский математик и социальный критик, отправлял бомбы по почте.

Компания «Гудвил» — лидер индустрии елочных украшений. (Прим. перев.)

Афоризм принадлежит Ф. Ницше. (Прим. перев.)

Благословите (греч.). (Прим. перев.)

Американская федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов. (Прим. перев.)

Премия Цыпленка Цыпы присуждается за преувеличенные предсказания неотвратимого разрушения окружающей среды. Шуточная премия, учрежденная Центром национальной обеспокоенности одновременно с премией имени Джулиана Саймона, присуждаемой за трезвый взгляд на те же проблемы. (Прим. перев.)

Биди — тонкие сигареты, распространенные в Индии и некоторых других странах Азии. Представляют собой нарезанные листья необработанного табака, завернутые в лист коромандельского черного дерева. (Прим. перев.)

Намаете — «поклон тебе», индийское приветствие. (Прим. перев.)

Садхи — монахи, отрекшиеся от мира и отказавшиеся от материальных наслаждений. Живут в пещерах, лесах или храмах по всей Индии. (Прим. перев.)

Танка, тхангка, кутханг (тиб.  — свиток) — в тибетском изобразительном искусстве изображение, преимущественно религиозного характера, выполненное клеевыми красками или отпечатанное на шелке или хлопчатобумажной ткани, предварительно загрунтованной смесью из мела и животного клея. (Прим. перев.)

Нью-эйдж (англ. New Age, буквально «новая эра») — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера, сформировавшихся в XX веке. (Прим. ред.)

«Бродяги дхармы» — роман Джека Керуака. Дхарма — индийский философский и религиозный термин, который используется для обозначения морального долга, обязанностей человека или, в более общем значении, — пути благочестия. (Прим. ред.)

Ринпоче — буквально означает «драгоценный» — уважительный титул для именования высших лам и перерожденцев (тулку) в тибетском буддизме и в религии бон. (Прим. ред.)

«Морские львы» — подразделения специальных сил ВМС США, предназначенные для ведения разведки и диверсионных операций на морском и речном побережье и в портах. (Прим. ред.)

«Поля смерти» — места в Камбодже, где при власти красных кхмеров было убито и захоронено большое число людей: по различным оценкам, от полутора до трех миллионов человек при общем населении страны в семь миллионов.

Хань — самоназвание китайцев. (Прим. ред.)

Сверхсекретная программа. Термин используется в Министерстве обороны США. (Прим. перев.)

Куонсетский ангар, или куонсетский сборный модуль, — ангар, полуцилиндрический сборный дом из гофрированного железа. (Прим. перев.)

Уайатт Эрп — американский страж закона времен освоения американского Запада. Получил широкую известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерна. (Прим. перев.)

Вади — арабское название сухих русел рек и речных долин временных или периодических водных потоков (заполняемых, например, во время сильных ливней). (Прим. ред.)

Масада — древняя крепость у юго-западного побережья Мертвого моря, в Израиле. (Прим. ред.)

Нечто нетронутое, «чистый лист» (лат.). (Прим. ред.)

То есть индивид, являющийся первым в семье с характерными чертами для изучения. (Прим. перев.)

Grim Reaper (англ.)  — «беспощадный жнец», или образ смерти — с косой, в черном плаще с капюшоном. (Прим. ред.)

«Континентальные», или «смежные», штаты — территория США, включающая в себя 48 штатов и Федеральный округ Колумбию. (Прим. перев.)

«Нация ислама» («Черные мусульмане») — сектантское воинствующее религиозное движение, исповедующее идеи черного национализма и сепаратизма в США. (Прим. перев.)

Агентство международного развития США. (Прим. перев.)

В парапсихологии, научной фантастике: призрачный двойник, второе «я». (Прим. перев.)

«Беспечный ездок» — фильм Дэнниса Хоппера (1969). (Прим. перев.)

Кива — обрядовое полуподземное помещение у индейцев пуэбло. (Прим. перев.)

Зуни — индейский народ группы пуэбло на юго-западе США. Живут в основном в резервации зуни на западе штата Нью-Мексико, на границе со штатом Аризона. (Прим. перев.)

Персонаж сериала «Энди Гриффит шоу». (Прим. перев.)

Лос-Аламосская национальная лаборатория. (Прим. перев.)

«О мышах и людях» — повесть Джона Стейнбека, опубликованная в 1937 году, рассказывающая трагическую историю двух работяг во время Великой депрессии в Калифорнии и касающаяся таких понятий, как мечты, вина и сочувствие. (Прим. перев.)

В состоянии покоя сидящий малярийный комар-анофелес придает своему телу почти перпендикулярное положение по отношению к поверхности, на которой сидит, в то время как обыкновенный комар держит тело более или менее параллельно субстрату. (Прим. перев.)

Джорджия О’Киф — американская художница (1887–1986). (Прим. перев.)

Sangre de Cristo — Кровь Христа (исп.). (Прим. перев.)

Роман английского писателя Ричарда Докинза. (Прим. перев.)

Портон-Даун — местечко близ Солсбери, где находится центр химической защиты Министерства обороны Великобритании, занимающийся вопросами ведения химической и бактериологической войны. (Прим. перев.)

Лингва-франка — язык, используемый как средство межэтнического общения в определенной сфере деятельности. Название происходит от средиземноморского «лингва франка». Примером могут служить такие языки, как суахили или хауса в Африке. (Прим. перев.)

Waste isolation pilot plant — опытная установка для изоляции отходов. (Прим. перев.)

NORAD — Объединенное командование противовоздушной и противокосмической обороны североамериканского континента (США и Канады). Расположен в штате Колорадо, на склоне горы Шайенн, в бункере внутри гранитной скалы. (Прим. перев.)

Дефицит бензина в 1973–1974 гг. в связи с тем, что страны ОПЕК во главе с Саудовской Аравией ввели эмбарго на поставки нефти в США и Западную Европу, впервые применив так называемое «нефтяное оружие» против Запада, таким образом выразив протест политике США на Ближнем Востоке. (Прим. перев.)

Осада силами ФБР США поместья «Маунт Кармел» в Уэйко, Техас, где находились члены религиозной секты «Ветвь Давидова» в 1993 году. Во время событий погибло 79 членов секты, в том числе 21 ребенок, и ее лидер Дэвид Кореш. (Прим. перев.)

19 апреля 1995 года в Оклахоме произошел крупнейший до 11 сентября 2001 года теракт на территории США. (Прим. перев.)

«Мягкие» науки — антропология, психология, социология, не имеющие экспериментального подтверждения. (Прим. перев.)

Сотрапезничество, или «совместная трапеза», — церемония совместного приема пищи за одним столом, во многих культурах имеющая большой символический смысл, отражающая иерархические отношения между участниками. (Прим. перев.)

Канадская группа, исполняющая музыку в стиле альтернативное кантри/блюз/рок. (Прим. перев.)

«Knock, knock» (англ.)  — шутливое название закона, действующего в штате Нью-Йорк с 1964 года, который позволяет полиции входить в помещение для проведения обыска. (Прим. перев.)

Природный источник скопления вируса. (Прим. перев.)

Фактический автор, тайно работающий на другое лицо. (Прим. перев.)

Маскот — от исп. «талисман, символ». (Прим. перев.)

Притчи 24:33, 34. (Прим. перев.)

Библейский термин «гоэл» (евр. гоэль хадам, «искупающий кровь», «искупитель») обозначает лицо, наследующее семейное имущество и также обязанное вызволить из рабства порабощенного родственника или выкупить его проданный земельный надел; в случае убийства гоэл обязан «искупить» местью кровь убитого. У ветхозаветных народов исполнение приговора ложилось на плечи «кровника», ближайшего родственника убитого. (Прим. перев.)

Место на реке, где устраивается погребальный костер и сбрасывается пепел. (Прим. перев.)

Марк, 15:35. (Прим. ред.)

Pendejo (исп.)  — недоумок, дурень. (Прим. перев.)

В силу одного этого факта (лат.). (Прим. перев.)

В английском языке — Христос. (Прим. перев.)

«Скала веков», популярный христианский гимн, написанный в 1763 году английским священником Огастесом Монтегю Топлади (музыка Томаса Гастингса). (Прим. перев.)

Варавва (Вар Авва) в переводе с арамейского — Сын Божий (Вар — сын, Авва — бог). (Прим. перев.)

Матвей, 2:14–15. (Прим. перев.)

Fido — собачья кличка, такая же распространенная в Америке, какой на территории бывшего СССР является, например, Шарик, Бобик или Тузик. (Прим. перев.)

Майл-Хай-Сити — неофициальное название Денвера. (Прим. перев.)

Намек на рассказ Вильяма Хоупа Ходжсона «Прямо из шторма». (Прим. перев.)

Идеи Джорджа Д. Херрона, конгрегационного священника, воззрения которого сложились под влиянием социального евангелизма. (Прим. перев.)

Талифа-куми — повеление встать, сказанное по-арамейски (в оригинале «талифа-кум»). Сирийское выражение, употребленное в Евангелии от Марка (5:41) и значащее в переводе: девица, встань. Такое выражение встречается у одного Марка, хотя о самом событии повествуется у Матфея (9:23–25) и у Луки (8:51–55). (Прим. перев.)

Пророческая беседа на горе Елеонской. Матфей, 24:15–28; Лука, 21:20–24; Марк, 13:14–23. (Прим. перев.)

Иов, 42:6. (Прим. перев.)

Героиня книги Людвига Бемельманса «Мадлен». (Прим. перев.)

Агапэ — античное понятие, обозначающее любовь к ближнему: деятельную, одаряющую любовь, без малейшей тени своекорыстия или привязанности к какому-либо качеству возлюбленного. (Прим. перев.)

Лука, 6:28. (Прим. перев.)

Иоанн, 6:48. (Прим. перев.)

Четыре угла, англ. Four Corners, — регион СИТА, занимающий территорию юго-запада штата Колорадо, северо-запада Нью-Мексико, северо-востока Аризоны и юго-востока Юты. Название связано с Монументом четырех углов, расположенным на пересечении границ всех четырех штатов. Большинство населения Четырех углов составляют полуавтономные индейские народы. Границы двух из резерваций — навахо и юта — проходят у Монумента четырех углов.

Второзаконие, 28:16, 28:21. (Прим. перев.)

Второзаконие, 18:9–12. (Прим. перев.)

«Клеверный лист» — развязка на автомагистрали, по конфигурации напоминающая четырехлистный клевер. (Прим. перев.)

От названия «Peterbilt Motors Company» — американская компания, занимающаяся выпуском классических грузовиков и седельных тягачей. (Прим. перев.)

«Святая святых» (лат.). (Прим. ред.)

Яйца (исп.). (Прим. ред.)